Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"

Автор книги: Элоди Феберд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

Глава 9

Одно желание

Эмилия

Уайтчепел-хай-стрит

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Уайтчепел. Религиозное имя, чтобы освятить эту нищету, извергнутую из чрева зверя.

Закрыв нос платком, пропитанным камфорой, я с ужасом вглядываюсь в покосившиеся фасады и растрескавшиеся стены обветшалых строений, нависающих над тротуаром, испачканным грязью и человеческой меланхолией.

Грязные тряпки закрывают окна с разбитыми стёклами, если только это не железные прутья, изъеденные ржавчиной и временем. По неровной мостовой раздаётся оглушительный грохот телег и ломовых возов, тяжело гружёных снедью или контрабандой. Вокруг нас, столь же шумные, сколь беззвучны их босые ноги, крики детей с вздутыми от недоедания животами прорезают поток экипажей, выпрашивая у нас монетки; они даже осмеливаются храбро касаться пол моего платья.

Угрожающим рыком мой опекун прогоняет их, бросив несколько шиллингов небрежно на мостовую, и заставляет нас ускорить шаг.

По мере того как мы углубляемся в Уайтчепел-хай-стрит, липкое отчаяние разъедает мои чувства, пропитывая мою ткань потоком невыносимых запахов. Скот, собранный посреди улицы, оставляет за собой потоп экскрементов, ловушек из фекалий которых мои кожаные ботинки стараются избегать как можно тщательнее.

Когда мы проходим мимо тёмного входа в подвал, тощая женщина выметает метлой жирную крысу с окровавленными усами. С ужасом я вижу, что она держит на руках младенца, чьё лицо и пальцы, вероятно, были обглоданы грызуном.

Я зажимаю дрожащей рукой рот, чтобы сдержать икоту ужаса, когда вдруг рука Дориана резко дёргает меня назад. На моих омерзивших глазах поток сточных вод обрушивается передо мной, разбрызгивая капельки фекалий на английскую вышивку моего каштанового шёлкового турнюра.

Моя гримаса отвращения вызывает усмешку демона справа от меня.

– По крайней мере, моя дорогая, это не будет диссонировать с вашим туалетом.

– Вы могли бы меня предупредить! – раздражённо шиплю я.

– Ты бы предпочла, чтобы я позволил вымазать твоё хорошенькое личико фекалиями?

Я поправляю выбившуюся из пучка прядь.

– Никакого риска, милорд, вы слишком любите его гладить.

Он наклоняется и касается моей щеки нахальной рукой.

– Для этого и нужны перчатки, – шепчет он мне на ухо, прежде чем выпрямиться. – Оставайся рядом со мной,min sommerfugl , мы уже недалеко. И постарайся не быть погребённой в грязи, пожалуйста. Моё достоинство не будет готово откапывать тебя.

Я пережёвываю свой язвительный ответ и в последний раз оборачиваюсь к матери, желая прийти ей на помощь. К сожалению, она уже вернулась в глубины своей нищеты.

Увлекаемая твёрдой и уверенной рукой Дориана, мы несколькими осторожными шагами спустя добираемся до порога мрачной крытой арки, называемой Джордж-Ярд. Там небольшая группа проституток неопределённого возраста свистит моему опекуну, предлагая за четыре пенни самые лучшие объятия в его жизни. И это в выражениях, сокрушающих всякий принцип женственности, внушённый приличиями, поглощёнными лицемерными безднами лондонского общества.

Я краснею от унижения, когда одна из них вздыхает от разочарования, объявляя своей коллеге, что он уже нашёл себе одну.

Мой опекун издаёт адский оскал при виде моего нахмуренного лица.

– Ну же, Эмилия, подними голову. Ты должна чувствовать себя польщённой.

Я сжимаю губы от досады.

– Тем, что меня сравнивают с вашей шлюхой?

Его веки щурятся от веселья.

– Тем, что вызываешь зависть у той, что у меня под рукой.

– В таком случае, я возвращаю вам оскорбление, милорд.

Он кланяется и шепчет мне хриплым голосом:

– Именно за этот комплимент я никогда не опускаю свою.

Я краснею ещё сильнее, когда его насмешливый тон внезапно становится учительским.

– Как и этот переулок, лондонские трущобы – это проход в другой мир, Эмилия. Далекий от комфорта и безопасности, которые дарит наше владение. Так не позволяй ему затронуть твоё эго, иначе он может сомкнуться над тобой.

Пока мы продвигаемся по этой бандитской трущобе, неожиданный солнечный луч проникает сквозь её грязные слои, на мгновение освещая лица продажных женщин. Я застываю на мгновение, когда мои шокированные глаза встречаются с помутневшими глазами девочки около двенадцати лет.

Её кожа, изрытая оспой, покрыта бесчисленными пустулами, некоторые из которых лопнули и сочатся заражённой кровью на её коже сломленной куклы. Её рваная нижняя юбка позволяет разглядеть истощённые ноги, покрытые многочисленными шрамами. Её рубашка, слишком просторная для её юности, сползает с её едва сформировавшейся правой груди, отданной на откуп извращённости её клиентов.

Встревоженный тем, что моя рука нервно вцепилась в его сюртук, Дориан следит за моим взглядом с безразличным видом, затем ледяным тоном заявляет:

– Не дари им ни капли жалости,min sommerfugl . Твоя стыдливость их не спасёт.

Я с трудом отвожу глаза от девочки, проглатывая вопрос кончиками губ.

– Неужели нищета так опустошает? Заставляя их терять всякое нравственное чутьё?

– Эти люди не потеряны нравственно, Эмилия, – жестоко порицает он меня. – Их тела уже трупы и погребены. Никто, кроме смерти, не сможет насытить их кости, иссушенные их падением. Эти люди – не более чем тени, агонизирующие в своём собственном чистилище, полном грязи и разврата.

–«Самые прекрасные вещи в этом мире – не более чем тени», – выдыхаю я.

Он свирепо усмехается.

– Добрый старина Диккенс, должно быть, не знал Уайтчепела.

Я поднимаю озадаченную бровь.

– В отличие от вас, милорд. Вы, кажется, чувствуете себя как дома в таком месте погибели.

– Потому что я бываю здесь каждую неделю, Эмилия.

Я прекрасно это знаю, но это не уменьшает боли, нанесённой его замечанием. Кошмарное видение моего опекуна, делящего постель с одной из этих женщин, вызывает странную боль, которая проникает под мой корсаж, терзая мою грудную клетку невыносимой грустью.

Он не твой, Эмилия. Он никогда не будет твоим. Это я тоже прекрасно знаю.

Если это так, то почему мне кажется, что эта рана, заражённая моей привязанностью к нему, может оказаться смертельной для моего рассудка?

Ревность, Эмилия. Она разъедает сердце быстрее любой болезни на свете.

Итак, я пропала.

– О, правда, – невольно стону я. – Ваши бордели.

Он наклоняет голову, разглядывая мой рот, сжатый от страдания. Тот, который я даже не утруждаю больше скрывать. Какой смысл, когда дьявол угадывает малейшее волнение своего самого верного подданного? Маска недоумения на мгновение ложится на его прекрасное лицо, прежде чем его самонадеянность берёт верх.

– Не только, – наконец провозглашает он. – Приходить в трущобы позволяет мне постигать истинную человеческую природу. Реальная жизнь состоит не из шёлковых простыней и каминов, Эмилия. Она сочится влагой и совокупляется на тряпках, кишащих паразитами.

– Вы упиваетесь их бесчестием, – возмущаюсь я.

– Да, признаю. Это позволяет мне чувствовать себя живым, облагодетельствованным этой отвратительной судьбой.

Его безумные радужки теряются в тенях его прошлого.

– Здесь я могу созерцать другие клетки, хотя сам всё ещё не свободен от своей.

Его беда стала нашей, я сжимаю его предплечье, чтобы напомнить ему, что он больше не один должен с ней сталкиваться. Он вздрагивает, удивление таится в его взгляде, затуманенном мукой, и накрывает моё тепло своей ледяной перчаткой. Наши пальцы так переплетены, мы делаем несколько шагов в молчании, прежде чем он снова обретает свою обычную надменность.

– Что ты чувствуешь, когда видишь, как эти женщины продают мне своё тело? Не считая ревности, разумеется.

Я смотрю на одну из проституток, едва старше меня, чья измученная улыбка чернеет от отсутствующих зубов.

– Я чувствую себя… привилегированной.

Нотка разочарования вибрирует в его голосовых связках.

– …от того, что можешь сказать мне «нет»?

– …от того, что могу выбирать.

Я незаметно указываю на отражение моего альтернативного будущего, которое теперь позади нас. Мой голос прерывается от волнения, когда я описываю ту, кем я могла бы стать, если бы безумие Дориана меня пощадило. Я думала, что он отнял у меня всё, я ошибалась. Всегда есть что-то или кто-то, что можно потерять. Есть я.

– Я могла бы закончить как она, если бы вы меня не приютили. Я была бы на её месте, отдаваясь тому, кто больше заплатит. Подвергаясь нападкам этих мужчин, и тогда у меня не было бы другого выбора, кроме как… Тогда… Тогда…

Внезапно он останавливает нас и поворачивается ко мне. Затем с пугающей нежностью поднимает мой подбородок, погружая свой взволнованный океан в мой.

– Тогда я пришёл бы за тобой задолго до того, как это могло бы случиться. Знаешь почему, Эмилия?

Моя свирепая улыбка отвечает на его уверенность.

– Потому что я принадлежу вам?

Удовольствие иррадиирует на его лице, теперь успокоенном странным облегчением. Желание ли это собственнического зверя по отношению к своей презираемой добыче, или желание мужчины перед желанной женщиной?

Едва у меня есть время задуматься над этим вопросом, как он уже снова надевает свою броню дерзости.

– Видишь,min sommerfugl , эта прогулка оказала на твоё здравомыслие значительное благотворное действие.

Я закатываю глаза, заставляя нас обоих разразиться смехом, когда мы входим в переулок, ведущий к ветхому жилищу.

Одно желание.

Каким бы он его ни выбрал, моим всегда буду я.

Глава 10

Глава 10

Марта Табрам

Эмилия

Джордж-Ярд-билдингз

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Когда мы добираемся до низа мрачного здания с почерневшими от давнего пожара кирпичами, нас окликает инспектор Грэм, чья коренастая фигура прокладывает себе путь между многочисленными агентами в форме.

Всё ещё лишённый этого облачения, вероятно, сочтённого недостойным его властной особы, полицейский в штатском одет в элегантно вышитое пальто и шляпу гомбург, чей атласный оттенок изысканно улавливает скудный свет, что снисходит до глубин Уайтчепела.

Без сомнения, – думаю я, изучая его тонкие скулы и мужественную челюсть, – они составляют прекрасную пару. Едва эта мысль сформировалась, как она разъедает моё горькое сердце.

Невольно моя рука крепче сжимает руку Дориана.

Собственнический зверь, Эмилия? Что тогда скажешь о нашем?

Ничуть не обманутый моими маневрами, мой опекун издаёт довольный оскал, прежде чем поприветствовать своего друга.

– Здравствуй, Томас.

– Ах, вот ты наконец! – восклицает грубиян.

Его ореховые глаза останавливаются на мне и щурятся от разочарования.

– Или, точнее, вы.

Я заставляю себя не дарить ему свой сарказм. Как бы часто мы ни общались во время его расследований, моё присутствие, кажется, всегда является шипом в его презрительной ноге.

Став любовником моего опекуна, я теперь лучше понимаю его подозрительное поведение по отношению ко мне.

Он любит его.

Это видно по его взгляду, пожирающему силуэт Дориана. Сила этих чувств ослепляет меня завистливой ненавистью к нему. Как он может выставлять их напоказ, когда мои всё ещё прячутся в темноте моих ночей?

– Инспектор Грэм, – холодно приветствую я его.

– Мадемуазель Эмилия, – отвечает он мне той же температурой.

Мы некоторое время смотрим друг на друга, когда, безразличный к этому безмолвному излиянию момента, голос Дориана прерывает нас своей макабрической веселостью.

– Итак, Томас, чему мы обязаны этим вызовом в такую рань?

Взгляд его друга отрывается от меня и расширяется от ужаса.

– Ужасное убийство, друг мой!

– В этом я не сомневаюсь, иначе нас бы здесь не было. Твоё повышение, должно быть, забыло повлиять на твою дедукцию.

Я кусаю щёку, чтобы сдержать зарождающийся смех. Странное утешение таится в моей груди, освобождённой от сомнений. Если бы Дориан так дорожил своим любовником, он говорил бы с ним с большим почтением. По крайней мере, я так думаю. Нет, я не чувствую никакого уважения в его жестокой насмешке. Только эту потребность очистить одержимость Томаса алкоголем его жестокой души. И это доставляет мне восхитительное опьянение.

Инспектор бледнеет. Его взгляд теряется за нами в пустоте, затем его губы принимают удивительный оскал.

Его хладнокровие тотчас возвращает меня к трезвости.

– Несомненно, Дориан, – усмехается он. – Ладно, пойдёмте. Я попрошу моих людей остаться здесь, наверху мало места для троих. Для двоих в крайнем случае…

Всё ещё держась за руку графа, я испепеляю его взглядом и резким голосом спрашиваю:

– Преступление произошло внутри, инспектор?

Он громко вздыхает.

– Да. Освещение на лестнице гаснет в 23 часа, погружая площадку в глубокую темноту. Эта бывшая ткацкая фабрика, переоборудованная, хорошо известна проституткам. Это уединённое место позволяет им иметь некоторую… интимность с клиентами.

– Какая расточительность, тебе не кажется? – спрашивает Дориан. – Тело, распростёртое в истоме, создано для того, чтобы его выставляли на свет, а не во тьме.

Зрачки Грэма сужаются от сладострастия.

– Не могу не согласиться, Дориан.

– Я обращался к моей кузине, дорогой мой, – грубо парирует он.

Не в силах больше сдерживаться, я фыркаю от смеха при виде удручённого лица инспектора и отвечаю моему макиавеллическому соседу, не отрывая, однако, взгляда от его любовника, чья челюсть подёргивается нервными спазмами.

– Всё зависит от тела, милорд.

Рептилия шипит, возражая мне.

– Не могу не согласиться, Эмилия.

Мы обмениваемся понимающим взглядом, прежде чем последовать за инспектором вверх по лестнице. Эхо наших шагов разносится по тёмному камню, запятнанному мусором и нечистотами. Время от времени приглушённые крики доносятся из-за дверей, сопровождая наш медленный подъём погребальным аккомпанементом, перемежающимся исполненным волнения докладом инспектора.

– Жертву зовут Марта Табрам. Англичанка, 39 лет, проститутка. Она жила одна около трёх недель на Джордж-стрит. Её сожитель бросил её из-за алкоголизма. Доктор Киллин уже был на месте для посмертного осмотра, но я подумал, что ты… что вы будете заинтересованы взглянуть, несмотря ни на что.

– Убийство проститутки обычно не требует вмешательства Скотленд-Ярда, Томас, – возражает Дориан, хищная улыбка на его полных губах. – Какой же восхитительный сюрприз ты нам приготовил?

Молчаливый, инспектор застывает на лестничной площадке первого этажа, его цвет лица становится бледным, он протягивает руку к распростёртому силуэту.

– После вас, – заикается он.

Я внутренне смеюсь над этим сентиментализмом, совершенно не соответствующим его профессии. Грэм слишком чувствителен для своих обязанностей, даже если его желание всё делать правильно отражается на его ужаснувшемся лице. Двигаясь одинаково нетерпеливой походкой, мы с Дорианом наконец достигаем места преступления, останавливаясь на почтительном расстоянии от трупа.

Распростёртая на спине, довольно крупная женщина покоится в киноварной луже. Контрастируя с кровавым месивом её тела, черты её лица, затянутые саваном смерти, кажутся почти умиротворёнными.

Её приоткрытый рот, кажется, хочет прошептать нам имя её агрессора, теперь застывшее в вечном молчании. Её правая рука, лежащая на шее, собирает киноварную росу, стекающую с её пучка. Я опускаю свои бесстыдные глаза на раздвинутые бёдра трупа, чья тёмно-зелёная юбка и задранная нижняя юбка обнажают нижнюю половину её женственности.

Я должна была бы кричать от своей глубинной потребности в бегстве, как во время дела чучельника. Тем не менее, я не вижу в себе ничего, кроме отвратительного успокоения перед лицом смерти. В отличие от жизни, я знаю каждый её каприз. Её многочисленные обличья, соскобленные лезвием моего опекуна. А в последнее время – и моим. Да, я знаю смерть.

Я перевожу свой равнодушный взгляд на своего собрата.

– Что ты чувствуешь,min sommerfugl?

– Ничего.

– Жалеешь ли ты об этом?

– Ни за что на свете, милорд.

Он набрасывает сияющую улыбку. Его пальцы касаются моих, затем отстраняются при звуке охрипшего голоса инспектора, произносящего свой макабрический перечень.

– Тридцать девять ножевых ранений, из них девять в горло, пять в левое лёгкое, два в правое, одно в сердце, пять в печень, два в селезёнку и шесть в желудок. Не считая шеи, нижней части живота и половых органов.

Весело подпрыгивая между лужами крови, Дориан опускается на колени и манит меня присоединиться. Я подражаю ему, не преминув проворчать от досады, когда один из моих ботинок окрашивается в красный.

– Что ты замечаешь первым делом? – спрашивает он меня, когда я оказываюсь рядом.

Я наклоняюсь к его шее и уверенно заявляю о своём очевидном наблюдении.

– Её рука согнута, но нет никаких следов удушения. Она, должно быть, пыталась зажать сонную артерию. Вероятно, от первого удара.

– Это объяснило бы, почему соседи ничего не знают, – вмешивается Грэм. – Одна соседка сказала, что слышала крик «убийца» в первые часы ночи, но поскольку здесь полно случаев домашнего насилия, она предпочла снова заснуть. Тело Табрам обнаружили только в пять утра докер, возвращавшийся со смены. Судя по температуре трупа, убийство произошло около 2:30 ночи.

– Больше никто ничего не видел? – осведомляюсь я.

Он пожимает плечами, его лицо теперь зеленоватое.

– Её приняли за спящего бродягу. Слабый свет не позволял разглядеть всю эту кровь.

Я возвращаюсь к своему наблюдению и озадаченно хмурюсь.

– Странно…

– Что именно?

Я уклоняюсь от вопроса инспектора и обращаюсь к Дориану, чьи радужки горят гордостью.

– Эта рана, на грудине. Она отличается от других.

– В самом деле, – хвастается Грэм, – к такому выводу пришёл и судмедэксперт. По его словам, это ранение было нанесено более длинным оружием, вероятно, типа штыка. Что касается остальных, то они были нанесены обычным перочинным ножом. Мои люди опросят солдат, тем более что, по словам её… коллеги, мадемуазель Перли Полл, жертва ушла под руку с одним из них. У нас есть его приметы, найти его не должно составить большого труда.

Он стонет, продолжая свой раздражающий монолог.

– Какой дикий зверь мог такое сделать?

– Как всегда, Томас, человек. Существо, очевидно, контролирующее свою ярость. Ты проверил версию с её сутенёром?

– У неё его не было. Тридцать девять ножевых ранений, Дориан! – внезапно возмущается его друг. – Если это не поступок безумца, то я ничего не понимаю! И мои годы службы тоже!

Величественные черты моего опекуна искажаются от иронии.

– Что касается твоей карьеры, я не могу не согласиться с этим предположением, – усмехается он.

Затем он поворачивается ко мне, его лицо снова становится безобидным. Как и его интонация, лишённая пренебрежения.

Тебя он уважает, Эмилия.

– Кузина, что ты думаешь?

Я глубоко вдыхаю, чтобы сокрушить эту грубую мысль, которой не место на месте преступления. Однако эти рептильные зрачки, иррадиирующие аморальностью, дают мне понять, что ему всё равно.

– Дориан прав, – пищу я, прежде чем взять себя в руки. – Это контролируемая ярость. Он хотел быть уверен, что жертва умрёт от его нападения. Каждое место входа было нацелено на жизненно важные органы слишком точно для непосвящённого в анатомию. Удары в живот, например. Я думаю, что он действительно целился в аорту, когда наносил удар в грудину. Он не оставил ей ни единого шанса, но зачем так усердствовать? Одной из этих ран было бы достаточно, чтобы убить её.

Я вглядываюсь в раны в поисках тщетного ответа и поворачиваюсь к своему опекуну.

– Возможно, он не жалует женщин? – предлагаю я.

– Или, возможно, он слишком сильно их любит, – тактично отрицает он.

Остальная часть нашего диалога продолжается в тайном обмене.

– Как и вы, милорд. Однако вы не убиваете их таким образом.

– Потому что я использую их, вместо того чтобы любить, min sommerfugl. Мой скальпель знает разницу.

– И всё же вы хотели убить меня своим лезвием, Дориан.

Моё сердце безумствует перед его молчанием, вызванным его сбивающим с толку взглядом. Поражённая, я наконец становлюсь свидетельницей его первой капитуляции, когда он быстро отворачивается от меня, выпрямляя свой высокий рост, и дарит мне в ответ лишь изгиб своей спины.

– Её изнасиловали, Томас? – осведомляется он пещерным голосом.

– Нет, нет никаких следов семени… недавнего.

– Хм, интересно. Однако её юбка задёрнута.

– Возможно, у него не было времени? – предлагаю я, тоже поднимаясь.

Дориан поворачивается ко мне, озорное выражение на его губах, снова ставших плотскими.

– Для этого не всегда нужно время, min sommerfugl.

Я краснею от своей неопытности. Подлавливая моё смятение, Грэм усугубляет его.

– Почему клиент не воспользовался бы своей платой?

– Платой?

– Включи воображение, Эмилия, – шепчет граф.

Его серный тон ласкает мой разум.

– Если только ты не предпочтёшь демонстрацию?

– Я удовольствуюсь теорией, милорд.

– Как жаль! Практика настолько лучше,min sommerfugl.

– Муж мог бы помочь твоей кузине с практикой, Дориан, – язвит ревность инспектора.

Холодный гнев тотчас обрушивается на последнего.

– Как и женщина могла бы научить тебя хорошим манерам, Томас.

Желая успокоить его, я сокращаю расстояние между нами и кладу руку на его рукав, где напряжённые от ярости мышцы дрожат под моими пальцами. Он тотчас сгибает его и зажимает мою перчатку в сгибе локтя под мрачным взглядом полицейского.

– Если он так хорошо знает это выражение, то, возможно, потому, что не может позволить себе большего, чем шлюхи, – усмехаюсь я.

Рука Дориана восхитительно ложится на мою в знак согласия. Грэм разжигает наше соперничество хлесткой репликой.

– Возможно, это всё, что мы с Дорианом желаем иметь в своей постели, мадемуазель.

Я вздрагиваю, израненная откровенным намёком на их соития. Затаив дыхание, я лихорадочно дёргаю руку, желая освободиться от Дориана, чтобы поскорее оставить двух любовников позади. Но мой опекун усиливает хватку, не склонный отпускать меня.

– Ни один мужчина не может знать, чего я желаю, Томас, – выплёвывает змей.

Затем он окидывает взглядом инспектора, чей жалкий силуэт исчезает под его угрожающим взглядом, жаждущим пролить его кровь. Как и я.

– Прояви неуважение к моей кузине ещё раз – и от нашей дружбы у тебя останется только твоё воображение. Я ясно выразился? – произносит он нечеловеческим тоном.

– Да, Дориан, – заикается Грэм. – Прости меня. И вы тоже, мадемуазель.

Я незаметно киваю, в то время как мой опекун снова обретает своё посмертное добродушие.

– Perfekt19 . Что касается твоего расследования, ещё слишком рано строить какие-либо гипотезы. Тем не менее, я советую тебе сосредоточиться на символике половых органов. Они единственные, которые не являются жизненно важными, а для некоторых и вовсе бесполезны.

Он опускает свои насмешливые глаза на промежность своего друга.

– Но это ты уже знаешь.

Волны восторга расцветают в моём животе, когда я осознаю его слова. Почему я чувствую себя более уверенной, зная, что он не удовлетворён своими мужскими соитиями?

Несомненно, потому что это оставляет тебе шанс удовлетворить его своей женственностью.

– Эмилия? Ты готова идти?

– Да, готова.

Я заставляю себя попрощаться как подобает с Грэмом, затем позволяю себе выйти. Слева от меня граф сдерживает своё веселье, следуя за мной.

– Godt20 . До скорого, мой друг.

– До сегодняшнего вечера? – умоляет последний.

– Скажем, завтра. Чтобы твоё неподчинение могло найти путь к моему прощению.

Паника накатывает на мой рассудок. Завтра? Нет, я… Нет, не хочу! Мой измученный разум мечется, пережёвывая способы удержать его рядом со мной. Я могла бы найти нам жертву, я уверена, что окровавленное тело привлекло бы его больше, чем тело Томаса.

Тело? Боже мой, во что я превращаюсь? Я готова дать убить человека, если это позволит ему жить рядом со мной. Навечно. Однако никогда не будет достаточно трупов, чтобы обмануть это чувство, которое он отказывается испытывать. Нет, я должна позволить ему идти.

Я проглатываю слёзы, столь же острые, как моё танто, когда его любовник начинает новую просьбу.

– Последнее, Дориан?

– Я слушаю.

– Ты ду… думаешь, он ударит снова?

– О, я в этом не сомневаюсь, Томас. Я это знаю. Он получил от этого слишком много удовольствия, чтобы отказаться. Надеюсь, ты готов.

Карие глаза инспектора останавливаются на мне, сверкая вызовом.

– Да, я готов.

Затем мы спускаемся по ступеням в молчании, навязанном моим мстительным смятением. Я думала, что ненавижу его, а вот я хочу его привязанности. Отвратительное отвращение к самой себе накладывается на то, которое я должна испытывать к Дориану.

Когда мы снова оказываемся на Уайтчепел-хай-стрит, мой опекун усиливает хватку, опасно притягивая меня к себе.

– Не делай такое лицо, min sommerfugl . Это всего лишь Томас, его лепет не стоит твоего внимания.

– Я знаю, он лишь плод ревности.

Он разражается коварным смехом.

– В этом я тебе доверяю, Эмилия. Что касается чувств, моё сердце так же девственно, как и твоё тело.

– Да пребудут они таковыми ещё так же долго друг для друга.

Он останавливается и поворачивается ко мне, его лоб нахмурен от дерзости.

– Неужели ты предлагаешь мне свою девственность?

– Цена была бы слишком высока, милорд.

– И какова же она?

Я наклоняюсь и с горечью шепчу:

– Тридцать девять ударов.

Он делает шаг вперёд и кланяется. Наши тела теперь так близко, что я чувствую, как его дыхание бежит по моим губам.

– Одного будет достаточно, я обязуюсь, – шепчет он, касаясь моего рта большим пальцем. – Для обеих сторон, само собой разумеется.

Его щека нежно ласкает мою горящую кожу, затем он выдыхает голосом, разъеденным лихорадкой:

– Неужели ты не думаешь, что пришло время утолить наше желание, Эмилия?

– Ни один мужчина не может знать вашего, Дориан.

Его жадные глаза теряются в себе подобных.

– Но одна женщина может.

– Нужно ещё, чтобы она это поняла, – задыхаюсь я.

Моя пылающая рука ложится на его торс, сотрясаемый хаотичной дрожью. Он боится, я чувствую, но я сама в ужасе. В ужасе от величия этого желания, которое может смести всё на своём пути.

Понимая моё колебание, если не интерпретируя его собственное, он отстраняется с покорным вздохом и дарит мне утешительный поцелуй руки.

– Пойдём,min sommerfugl. Позволь проходу сомкнуться за нами и вернёмся каждый в свои шёлковые простыни.