Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Глава 27
Глава 27
Убей их!
Дориан
Кабинет Дориана, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
2 сентября 1888 года
Проклятой рукой я правлю контракты, пестрящие многочисленными помарками, посеянными некомпетентностью моего секретаря. Если бы не риск того, что подозрения падут на мою почтенную персону, этот идиот давно закончил бы свою карьеру чучелом в моей кунсткамере за то, что он так меня задержал.
Пока я вымарываю пером очередную его жалкую ошибку, мой яростный взгляд скользит к маленькой красной шкатулке, стоящей справа от меня. Садистская улыбка расползается по моим губам, когда я думаю о реакции моей бабочки на такой подарок. Окажет ли она мне честь, надев его, или отправит его тонуть в Стиксе? В глубине души неважно, – вспышка её желания сожжёт мою горечь, если она откажется. И заставит её пересечь однажды, в проклятый день, реку нашей судьбы.
Это томление, которое овладевает мной каждый вечер всё сильнее, когда мои руки смыкаются над пустотой моих простыней после того, как я держал её соблазнительное тело прижатым к себе. Моя похоть открывает бреши для аппетита нестабильного, прожорливого.
Разрушительного.
Ночью голод пожирает мою жажду по ней в жадных снах. Я мечтаю вкусить её тело на алтаре нашего аппетита, вонзить зубы в её нерешительность, втянуть в себя её разум и, больше всего, поглотить ту, что моя, в утробе моего зверя. Моё безумие вонзит свои клыки в её нежную плоть в тот миг, когда я овладею ею.
Я хочу изуродовать её, уничтожить, пока её свет не угаснет в моём небытии. Её свет навеки переплетён с моей тьмой, чтобы я мог вести её нашим вечным огнём, когда её проклятая душа, в свою очередь, должна будет присоединиться к моему берегу. Так мы воскреснем в колыбели моей бесчеловечности.
Я буду ждать её.
Неважна её жизнь, её смерть принадлежит мне.
Если понадобится, я буду искать её сквозь все круги ада тысячи существований, чтобы найти её. И она будет ждать меня в каждой из этих бездн, тысячи жизней, пока я не найду её. Да, она будет. Вздохи удовольствия, которые я намерен скоро вырвать у неё, будут предвестием вечного наслаждения. Того, что я отказываю ей в этой реальности, того, что я подарю ей в иной. Раз она теперь достаточно сильна, чтобы пасть передо мной, а я стал слишком слаб, чтобы сопротивляться ей.
Да, неважно, чьи руки прикоснутся к её телу после меня, я останусь её единственным. Единственным, кто способен обнять её истинную душу.
Внезапно дверь кабинета с грохотом распахивается, вырывая меня из моих могильных фантазий. Пятеро вооружённых ножами мужчин входят в комнату, присвистывая от восторга, который я намерен препарировать своим лезвием. Я лениво встаю и жестом велю им подождать мгновение. Ошеломлённые моей просьбой, они застывают в недоумении, разглядывая меня своими глазами скота, обречённого на мою бойню.
Изящным жестом я снимаю пиджак и аккуратно кладу его на спинку стула. Хотя я заранее предвкушаю удовольствие, моя драгоценность не позволит запятнать ткань их кровью. Поэтому я закатываю рукава рубашки до предплечий и достаю своего верного друга из кармана.
Удовлетворённый этим неожиданным пиршеством, мой дядя берёт слово устами своей куклы-племянника:
– Господа, я полагаю, вы пришли не для того, чтобы предложить мне деловое партнёрство. Я не ошибаюсь?
Самый внушительный из них сплёвывает жирный плевок, под стать своей персоне, на мой персидский ковёр, а затем одаривает меня улыбкой с золотым блеском. Кобра во мне уже обвивается вокруг своей избранной жертвы.
– Этот ковёр стоит дороже вашей жалкой carcass [туши], но, ей-богу, я возьму ваши два золотых зуба в качестве возмещения.
– Иди возьми их, грязный выродок!
Я поднимаю указательный палец, проповедуя свою дьявольскую проповедь:
– Тсс, тсс, ну полно, господа, моя кровь столь же чиста, как и мой род. Однако не бойтесь, ваша тоже станет чистой, когда будет размазана по благодати моего лица, я вам это обещаю. Ваше жалкое существование ещё никогда не было так близко к благородству, не правда ли, это чудесно?
Он колеблется, делает шаг назад, его уверенность ослаблена моей статью, прежде чем один из его сообщников выступает вперёд:
– У нас для этого есть тело твоей шлюхи. Наши люди, должно быть, уже нащупывают её близость. Её сучья кровь будет осквернена максимально, мы это обещаем.
При этом оскорблении ярость распространяет свою болезнь в моём организме. Убийственная лихорадка сжигает моё здравомыслие. Зверь воет на алую луну о своей свободе. Его когти рвут проржавевшие прутья моего рассудка. Его клыки требуют того, что ему запрещено вкушать.
Эмилия.
Её плоть – моя, и я не позволю никому вкусить её раньше меня. Невыносимая боль раздирает мой череп, ратифицируя мой безумный договор.
– Она твоя, min dreng[мой мальчик].
– Да, она моя. Моя. Моя. Моя. Моя.
– Тогда иди и завладей ею! Убей их, перережь их за то, что они посмели коснуться её. Разбросай их внутренности к её ногам. Вырви им глаза за то, что они смотрели на неё. Преподнеси ей драгоценность, от которой она не сможет отказаться.
Я поднимаю лезвие, касаясь цифр, выгравированных на его стали, когда неведомая эмоция сокрушает мрачную мудрость моего дяди. Невыносимая боль угрожает разодрать мою грудь. Я задыхаюсь, я задыхаюсь, в то время как топор судьбы разрывает зверя на части, убитого тёмным предзнаменованием. Её имя становится литанией страдания. Моим проклятием, моей пыткой.
Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия.
Неужели Харон уже переправил тебя через свою проклятую реку? Нет, нет, нет. Я бы почувствовал, я бы знал. Ты живёшь, раз я ещё дышу. Неважно, если он увёз тебя далеко от меня, я заплачу за твоё возвращение своей жизнью.
И их жизнями.
Мигрень пульсирует моей яростью, вскрывает мои ледяные вены ненависти. Мне больно. Больно до смерти. Больно заставить их умереть.
– Вот так. Убей их, min dreng. Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их!
С рычанием, способным потрясти гору Чистилища, я бросаюсь на них, высвобождая ад. Моё лезвие режет, калечит, упивается эфиром и криками. Кишками и глотками. Моя тень обрушивается на их блеск, не оставляя после себя ничего, кроме агонии и хаоса. Их хрипы становятся моим концертом, их отчаяние – моим опиумом. Обычно зверь наслаждался бы этими внутренностями неторопливо, даже потребовал бы от Труди подать эти потроха на ужин. Но встревоженный человек предпочитает быстро препарировать их, чтобы броситься к своему самому изысканному блюду. Блюду с золотыми волосами и голубыми глазами.
Охваченные ужасом, двое моих оставшихся в живых свиней прячутся за моим столом, их оружие дрожит перед их мертвенно-бледными лицами, прижатыми к стене Смертью-с-косой. Я разражаюсь злобным смехом и присоединяюсь к ним изящным прыжком. Старший пытается ударить меня по сонной артерии. Я поворачиваюсь вправо, вывихиваю ему локоть, а затем перерезаю горло. Кровавый дождь оседает на моём рту. Мой раздвоенный язык пробует этот нектар под ужасающимся взглядом мальчика, последнего выжившего в моей бойне.
– Чисто и вкусно, – шепчу я ему в ответ. – Как я и обещал.
Он издаёт жалкий крик и бросается к выходу. Я рычу от своей праздности и его молодости, собираясь нагнать его, когда он внезапно падает на пол, нож, застрявший между его потухшими глазами.
Хитрая улыбка Луция, который вытаскивает своё оружие, а затем почтительно кланяется.
– Я знаю, что вы меня очень цените, босс, но я не ожидал такого приёма с вашей стороны. Я тронут.
– Надо же было отпраздновать твоё возвращение как следует, Луций.
Внезапно в коридоре раздаётся крик. И его тревога становится моей.
– Эмилия...
– Я иду с ва...
Я не жду, пока он закончит фразу, чтобы броситься в вестибюль. Каждый шаг, ведущий меня к ней, каждый вздох, умирающий за неё, – знак моего искупления. Или её проклятия.
Нет, с ней всё в порядке. Она ещё жива. Она...
Добравшись до порога малой гостиной, я вижу силуэт могильщика, готовящегося вырвать её у меня. Он поднимает оружие. Она закрывает глаза. Я бегу за её жизнь. Мои лёгкие горят, моё сердце умирает, моя жизнь гаснет за её закрытыми веками. Я – труп, я – пепел, я – ничто. И моё всё уже готово покинуть меня. Её отражение, неутолённое моими ласками, плачет на лезвии, которое касается шеи моей единственной.
После вечности мук я наконец добираюсь до её обидчика. Моя левая рука запрокидывает его голову назад, в то время как правая яростно вонзается в его сонную артерию.
Один раз, три, восемь, тысячу.
Моя ярость продолжает вонзаться снова и снова, пока моё спокойствие не погружается в безмятежность кровавого моря. Его горло утопает в крови, я вынимаю свой скальпель и отбрасываю его тушу на пол.
Её останки теперь лежат рядом с ним, моя бабочка поднимает ко мне свои радужки, пропитанные нашим обоюдным облегчением. Она выпрямляется, шатаясь, чтобы укрыться в моих объятиях. И я снова дышу.
– Дориан, – стонет она в мою шею. – Я думала... я подумала. Неважно, вы здесь. Спасибо, Господи, вы здесь.
Моя потребность обнять её, почувствовать её живой рядом, притупляется о мою разрушительную ярость. Почувствовав, как моё тело напрягается от сопротивления, она поднимает ко мне взгляд, затуманенный моим отвержением.
– Дориан? Что...
Не проявляя к ней нежности, я откапываю себя из её мавзолея слёз, поражая её слабость моим воинственным тоном:
– Ты ранена?
– Я...
– Ответь на мой вопрос!
Жестокость моего приказа заставляет её вздрогнуть. Она опускает голову, сокрушённая, и выдыхает ответ:
– Нет.
– Тем лучше, – рявкаю я. – Тогда я смогу сделать это сам.
Она хмурится, удивлённая, но я уже отворачиваюсь от неё, оглядывая побоище на моём ковре и оргию из трупов и ампутированных конечностей. Гордость разливает своё тепло в моих чреслах, когда я понимаю, что её танто – причина этого разгула внутренностей. Моё внимание возвращается к моей Немезиде, чтобы с жадностью созерцать белизну её кожи, запятнанную багряным соком её жертв. Волны похоти обрушиваются на берег моего гнева. Если бы нас не окружали слуги, клянусь, её девственное тело последним пролило бы свою кровь на мой ковёр.
Я издаю дикое рычание, представляя, как овладеваю ею на останках наших врагов, её добродетель навсегда осквернена нашим кровавым развратом.
– Милорд? Милорд?
Беспокойство в её голосе разрушает мои божественные грёзы. Я вздыхаю и массирую всё ещё ноющие виски.
– Что ещё, min sommerfugl? Твоё тело уже придумало способ загладить свою вину?
Она парирует своей обычной холодной ненавистью:
– Йоханна, милорд. Ей нужен врач. Немедленно!
Я бросаю взгляд на агонизирующий силуэт, чья никчёмность едва ли привлекла моё внимание, и беспощадно произношу участь, которая её ждёт:
– Хм, огнестрельное ранение в живот. Я бы сказал, час, меньше, если она будет метаться. Что, учитывая её склонность к истерике, следует учитывать. Твой диагноз совпадает с моим, Эмилия?
Сара взвизгивает в знак согласия, рыдая столь невыносимо, что мне приходит в голову сделать её сообщницей её подруги. Досадно, что я изгнал огнестрельное оружие из этого дома...
– Спасите её, умоляю вас.
Глава 28
Глава 28
Проклинай меня, благословляй меня
Дориан
Чистилище, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
2 сентября 1888 года
Устроив будущий труп Йоханны на операционном столе, я готовлю инструменты на подносе, не без удовольствия отмечая иронию ситуации. Из палача я превратился во врача – и всё это, чтобы удовлетворить просьбы бабочки, чьи крылья теперь увязли в её травматическом оцепенении.
Едва спустившись в наше логово, её остекленевший взгляд останавливается на её окровавленных руках. Она стонет, дрожит, её тело скорчилось в коконе страдания. Мои пальцы сводит судорогой на моём зажиме Бэбкока.
О нет, Эмилия. Я запрещаю тебе снова проделывать это со мной. Мы с тобой уже проходили через это много лет назад. Я не позволю тебе сбежать от меня во второй раз.
Лучше я вскрою себе вены!
В ярости я грубо бросаю свои инструменты и встаю перед ней.
– Эмилия, – рявкаю я. – Эмилия, немедленно прекрати это!
В ответ на огонь моего вразумления поток слёз заливает её щёки. Её руки обнимают её оболочку, опустошённую от души, убаюкивая её безумной мелодией:
– Нет, нет, нет. Это моя вина. Я должна была, я...
Я без нежности трясу её хрупкие плечи. Её кожа, ледяная под моими пальцами, разжигает моё рвение оживить её:
– Эмилия, – ору я. – Прекрати это и возьми себя в руки!
– Нет, нет, нет...
Моя сломанная кукла с алой кровью на фарфоре с силой кусает свои губы, распространяя рубиновые капли по своему смертоносному убранству. В ярости от того, что не мой рот стал виновником этого шрама, я продолжаю мучить её своими приказами, но её рассудок, кажется, впал в зимнюю спячку.
– Нет, я... Нет, нет!
Я отступаю, не зная, что делать, и собираюсь велеть принести ей чашку чая, когда мой колеблющийся взгляд падает на мою собственную ладонь.
Я себе отвратителен, я себя ненавижу, но если это должно вернуть её мне, пусть она проклинает меня вечно.
Моя пощёчина эхом разносится по стенам Чистилища, в то время как её радужки, снова живые, искупают мои грехи.
Она подносит оскорблённые пальцы к своей щеке, отмеченной печатью моей преданности, и поднимает ко мне глаза, полные ненависти.
– Я запрещаю вам бить меня, милорд!
– А я запрещаю тебе покидать меня! Особенно когда я удостаиваю оперировать твою подругу. Возьми себя в руки, Эмилия! Твои истерики подождут, пока она выздоровеет или её похоронят. А сейчас ты будешь ассистировать мне и проглотишь свои бесполезные слёзы. Я ясно выразился?
Её губы сжимаются, чтобы ответить мне с дерзостью:
– Ваши приказы столь же впечатляющи, как и ваша пощёчина, милорд.
Бросив последний мучительный взгляд на её щёку, я поворачиваюсь к моей пациентке, удивительно всё ещё находящейся в этом мире.
– Мне нужно извлечь пулю, – объявляю я холодно. – Дай мне зажим номер три и приготовься накладывать швы. В конце концов, это твой день рождения.
Она рычит от вернувшейся злобы и протягивает мне инструмент своими снова твёрдыми пальцами. Мои губы издают вздох облегчения, когда я извлекаю непрошеного гостя из живота её подруги.
Да, вот так. Проклинай меня, моя бабочка, и благословляй меня своим присутствием.

– Ни один жизненно важный орган не задет.
Надежда сияет на голубоватой поверхности её зрачков.
– Значит ли это, что она выживет?
– Да. Нет. Возможно, и... Ах, да, мне всё равно!
Раздражение снова охватывает меня, я резким движением бросаю пропитанный кровью компресс и терпеливо жду, пока она закончит накладывать швы.
Наконец она перерезает нить над узлом и кладёт чистую салфетку на рану. Её лихорадочная рука запутывается в волосах, мокрых от пота и внутренностей.
– Она будет жить, – заявляет она, воодушевлённая. – Она боец.
Я вздыхаю от досады.
– Покончили мы с её бренной оболочкой?
Её кулак сжимается в гриве волос.
– Как вам не угодно, милорд, она ещё не умерла.
– Неважно. Хотя я настоятельно советую тебе выбрать ей гроб. Её предпочтение, если я не ошибаюсь, отдавалось розовому...
– Прекратите это, Дориан!
– Или что, Эмилия? – усмехаюсь я, приближаясь к ней. – Разве твой танто не собрал достаточно душ? Ты хочешь также забрать мою?
Она отступает по мере того, как я наступаю, не переставая, однако, оскорблять меня своим раненным взглядом.
– Она наша, и вы это знаете, – шипит она.
– Именно! Так же, как я знаю, насколько моё существование зависит от этой комедии, которую ты называешь чувствами. Моя жизнь стала игрой твоей.
Её глаза расширяются, а затем погружаются в негодование.
– Жизнь – не игра, Дориан! Особенно ваша.
При этих словах моё безумие внезапно инсценирует смерть ей подобной. Под моим исполненным ужаса взглядом её горло перерезано, её кожа становится мертвенно-бледной, её глаза застилает пелена, её губы синеют. Пропасть разверзается в моей груди, погружая мой разум в удушающую тьму. Моё светило исчезает. Её тело обращается в прах.
И я остаюсь один, потерянный в этой ночи без звёзд.
Потерянный в мире без неё.
Пустой без неё.
Пустой. Пустой. Пустой.
Я погибаю, поглощённый этим потоком жестокости, чтобы забыть это видение, которое убивает мой рассудок, которое уничтожает моё тело, жаждущее её присутствия.
Эта женщина – моя, она принадлежит мне, и я запрещаю ей покидать этот мир раньше меня!
Зверь рычит о своей потере, в то время как человек с силой швыряет поднос с инструментами.
– ТОГДА ПЕРЕСТАНЬ СТАВИТЬ НА КОН СВОЮ!
Она вздрагивает от грохота стали, но не позволяет себя запугать моему чудовищу. Сила нашей связи преодолевает любой кошмар. По крайней мере, я так думал, пока её глупость не затащила меня в свой.
Теперь прижатая к стене, я бросаюсь на неё. Моя рука с яростью ударяет в камень рядом с её головой. Мой лоб прижимается к её, наша кожа трутся друг о друга до кровавого желания.
– Знаешь ли ты, насколько она мне драгоценна?
– Я спасла жизни ваших птиц, – задыхается она.
– О, Эмилия...
Я поднимаю её подбородок. Мои пальцы скользят по её рту, преследуя тень её смерти, охотясь за каждым её капризом.
Она не заберёт её у меня. Никогда.
– Одна лишь твоя улыбка стоит тысячи их перьев. Мне нет дела до их щебетания, если твой смех больше не будет петь для меня. Если бы я не пришёл вовремя...
Нежная улыбка рождается под подушечкой моего большого пальца.
– Но вы были здесь, Дориан. Вы всегда находите меня.
– Однако я потерял тебя на мгновение.
Я касаюсь её щеки, запятнанной моей жестокостью.
– Я хочу прикасаться к тебе, Эмилия, но не так. И я ненавижу себя за то, что поранил твою кожу, когда должен был благоговеть перед ней.
Её рука ложится на мою, в то время как она клюёт мою ладонь своими губами. Моя вина рушится в моей ненасытной жажде по ней.
Больше. Я хочу большего.
Сожри меня, моя бабочка. Разрушь мою плоть своими поцелуями. Опустоши моё тело своим. Пусть от меня останутся лишь руины нашего желания. Пусть останется лишь призрак того, кем мы могли бы стать.
– А я ненавижу вас за то, что вы заставляете меня дорожить вашими ласками, – выдыхает она, лихорадочная.
Неохотно приходя в себя, я целую её в лоб и отстраняюсь от её сбивающей с толку искренности. Эта женщина разрушает меня так же сильно, как и воскрешает, и всё же я стремлюсь лишь гнить у её ног.
– Никогда больше не делай этого, Эмилия, – рычу я. – Никогда больше не поворачивайся спиной к своему врагу, иначе я заставлю тебя саму выкопать могилу для каждой из твоих подруг. Ясно?
Она проглатывает своё разочарование и кивает.
– Да, милорд.
Я перевожу внимание на её панталоны, чья пропитанная кровью ткань, облепившая её восхитительные изгибы, дарит мне властное желание оскорбить её хрупкость моим лезвием.
– Godt. Иди переоденься. Не забывай, что вечером мы выходим в свет. И хотя я нахожу удовольствие в созерцании твоих форм, сегодня вечером мне бы хотелось избежать необходимости пронзать чьи-либо глаза, кроме моих.
Она заливается румянцем и заикается:
– Я... Я предпочту присмотреть за ней, пока Энтони не придёт её сменить.
– Хорошо, – отвечаю я сухо, направляясь к выходу. – В конце концов, вольна превратить свой день рождения в поминальную ночь.
Тишина за спиной и наш момент интимности побуждают мою жестокость к необычайной откровенности:
– Я горжусь тобой, min sommerfugl. Ты показала себя достойной своего звания хозяйки этого дома.
Я поворачиваюсь к ней, мгновенно пленённый её чудесной улыбкой. Той, которую я никогда не думал, что буду иметь привилегию получить снова когда-либо.
Достоин ли я её ещё?
– И я горжусь тем, что мне выпало разделить остаток моих дней рядом с тобой, Эмилия.

Останки выжившего, который умер от яда, лежат на спине. Алая пена окаймляет его губы, навеки сомкнутые на его роковой тайне.
– Простите, босс, – извиняется пристыженный Луций. – Я едва начал сдирать с него ухо, как он начал харкать кровью.
Властным жестом я приказываю ему замолчать и опускаюсь на колени рядом с трупом. Мой палец собирает красный пузырёк и подносит к моему тонкому хищническому обонянию. Аромат горького миндаля немедленно сообщает мне причину его смерти.
– Капсула с цианидом, – заключаю я.
– Обычное дело в нашей среде, когда не хотят попадаться, – замечает Луций. – А, вот, кстати, я нашёл это у него.
Он протягивает мне бумагу цвета слоновой кости, аккуратно сложенную пополам.
Элегантный почерк, слегка наклонённый вправо и, вероятно, обмакнутый в кровь, воздаёт мне почести как собрату.
Дорогой граф,
Я видел, что вы интересуетесь моей работой. Тем лучше, ваша и моя сходятся. Кстати, отличная работа с чучелом. Эта чёртова кобра был настоящим пиршеством для глаз, ха-ха. Поэтому я предлагаю вам забавную игру, вы согласны? Конечно, согласны. Вот уговор: шлюх я оставляю полиции, а красное приберегаю для вас. Настоящее красное. Это не ваш цвет, но я уверен, он вам понравится. О, да! Что вы думаете? Достаточно ли хорош мой нож для вас? Поверьте мне, граф, он вам полюбится.
До скорой встречи,
Ваш преданный,
Джек.
P.S.: Надеюсь, мои подарки вам понравились. Будут и другие. Будьте готовы. Ха-ха.
Моя ярость сминает его ребяческую прыть в кулаке.Итак, это ты нападаешь на всех этих женщин? Интересно.
Хотя мне нет никакого дела до этих шлюх, я принимаю твоё пари, дорогой Джек. Твоя маленькая убийственная вылазка в моё поместье и твоё нападение на мою бабочку убедили меня отрезать твой хвастливый язык. Тем не менее, знай, что мой скальпель и её танто куда острее твоего ножа. Как же мне тоже не терпится обмакнуть своё перо в твои внутренности! Быть может, я даже смогу написать стихотворение чернилами из твоих мёртвых глаз.
Мои черты искажены безумием, я поворачиваюсь к Луцию:
– Имя Джек тебе о чём-нибудь говорит?
Он чешет затылок и огорчённо качает головой.
– Их так много, босс. Так, сразу, не припоминаю.
– Очевидно, этот дорогой Джек пристально следит за мной, поэтому я не смогу заняться им лично. Как и полиция, само собой. У тебя ещё остались связи в преступном мире?
– Это всё равно что спросить алкоголика, бросит ли он пить, – смеётся он.
Его смех умирает в черноте моего взгляда.
– Да, босс, – спохватывается он, – есть.
–Godt45 . Значит, я хочу, чтобы ты их задействовал. Разумеется, в полной секретности. И если ты его найдёшь, приведи его прямо в чистилище. Я достаточно ясно выразился?
– Абсолютно, босс. Я займусь этим немедленно.
Его скользящий силуэт исчезает в коридоре. Я перечитываю прозу моей новой жертвы во второй раз, возбуждённый предвестием многообещающей охоты.
Быть может, я наконец найду противника, достойного моего лезвия, прежде чем угаснуть от лезвия моей бабочки.
Да, мне не терпится встретиться с тобой.
Джек.
