Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
– Что вы думаете, min farbror?35 Достаточно ли я достоин вашего обучения?
– Ты будешь достоин, когда твой труп будет гнить рядом со мной. Не раньше.
Я усмехаюсь перед её погребальной речью. Эмилия открывает рот, чтобы осведомиться о нашем разговоре, но я останавливаю её твёрдым жестом. Разочарование вызывает надутый вид на её полных губах, но я сопротивляюсь. Она ещё не способна слышать это. Возможно, наша связь никогда этого не позволит. Неважно, у неё не будет выбора.
Я не оставлю ей никакого.
– Хм, я вижу, ты больше не нуждаешься во мне, min sommerfugl. Ты теперь готова лететь одна.
Её взгляд ранит остриё моего сарказма.
– Это неправда, Дориан. Мне всегда будет нужен змей, чтобы расчищать мои небеса.
Я вздрагиваю, когда она быстро отворачивается, чтобы позвать массивный силуэт Уинстона. Пока великан грузит нашу жертву на своё крепкое плечо, я вглядываюсь в великолепное лицо моей протеже в поисках ответа.
Неужели она наконец вспомнила мою колыбельную?
Если так, то заря её воспоминаний уже недалека от того, чтобы вторгнуться в нашу тьму. Да смогу я, несмотря ни на что, остаться в её милости, чтобы она всё ещё обращалась к моей вечной ночи.
И позволила утру всегда возвращать её ко мне.
Глава 20
Глава 20
Она твоя. Она наша
Дориан
Чистилище, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
27 августа 1888 года
Пока Уинстон закрепляет ноги акушерки в стременах, я восхищённым взглядом изучаю тонкие улучшения, внесённые в препаровальный стол. Привинченные к латунным пластинам, блестяще обработанные наголенники с помощью ремней позволяют удерживать нижние конечности жертвы на весу в согнутом и разведённом положении. Пурпурное бархатное кресло на колёсиках было даже установлено в торце алтаря, чтобы оператор мог пытать с роскошью.
Я улыбаюсь этому невероятному женскому штриху, который напоминает мне тот, что был внесён в особняк заботами моей ученицы.
– Как вам это нравится, милорд? – гордо спрашивает она меня. – Удобно ли вам?
– Что ж, я узнаю в этом твоё пристрастие к изысканности.
– Привитое вашей прециозностью, если не ошибаюсь.
Мы обмениваемся понимающей улыбкой.
– Разумеется. Однако, хотя твой выбор цвета и уместен для этой задачи, кровь рискует запачкать его элегантность, тебе не кажется?
Она пожимает плечами и гордо выпрямляет подбородок.
– Поэтому он съёмный, Дориан. Я заказала сшить дюжину таких Милли и Саре на случай непредвиденного кровотечения. Убивать никогда не должно означать отсутствие комфорта. И я хочу чувствовать себя удобно для того, что последует.
Я с грохотом аплодирую её новаторскому подходу. Она усмехается и кланяется в реверансе перед своим покорённым зрителем.
– А стремена? – продолжаю я.
Уинстон начинает взвизгивать о своём присутствии.
– Это я, милорд! Мадемуазель дала мне чертежи из своих медицинских книг. Это хорошая работа, правда?
Я быстро поворачиваюсь к нему, мой разъярённый взгляд переходит от его идиотского силуэта к соблазнительному скальпелю, разложенному на рабочем столе.
Перехватывая мои убийственные намерения, Эмилия незаметно убирает его с моего поля зрения, предварительно фыркнув от смеха.
– Мне не кажется, что я давал тебе слово, Уинстон.
Слуга бледнеет и нервно теребит полы своего пиджака.
– О, простите меня, милорд.
Лазурные радужки Эмилии приказывают мне проявить сатанинскую благотворительность. Я устало вздыхаю и провозглашаю этот обескураживающий альтруизм, который она всё чаще умудряется из меня вытягивать.
–Godt, godt36 . В самом деле, я признаю, это очень хорошая работа, Уинстон. Ты получишь одну ночь в чистилище за свою дерзость. А поскольку твоя работа была тонко выполнена твоими неуклюжими руками, я разрешаю тебе взять с собой половину свечи.
Поскольку этот большой болван до смерти боится темноты, моё наказание кажется мне одновременно и забавным, и великодушным.
– Вы слишком добры, милорд, – хнычет мой кучер.
– Я знаю, Уинстон. Если бы ты знал, как я иногда сам себя пугаю.
Слуга заканчивает установку, затем по моему приказу покидает комнату, оставляя нас наконец одних. Моя ученица поднимает свои раздражённые глаза к небу, пока я обхожу стол, чтобы присоединиться к ней.
Как всегда, её тело воспламеняется желанием при моём приближении. Как всегда, мне нравится раздувать его угли.
Я скольжу своими бесстыдными глазами по её формам, облепленным тренировочными брюками, вызывая алый румянец на её смущённых скулах.
– Гинекология, min sommerfugl37 ?
– Соблюдение modus operandi38 , милорд.
Я наклоняюсь и томно глажу основание её шеи. Её глотание умирает под моими ненасытными пальцами.
– Ты знаешь, что моя галантность обязывает меня так не прикасаться к женщинам, – мурлычу я.
– В самом деле, в этом и заключается принцип вашей убийственной предупредительности. Так что к счастью, я не мужчина, Дориан. Разве это не открывает ваше искусство для других перспектив?
Я даю волю своему ликованию. Куда же делось это хрупкое насекомое, которое падало в обморок перед вазами бальзамировщика? Неужели я в конце концов раздавил его в своей кровожадной ладони? Нет, его крылья слишком непокорны, чтобы позволить запереть себя в моём коконе жестокости.
И, чёрт возьми, как же мне это нравится!
– О, ты даже не представляешь, – ликую я. – Но скажи мне, Эмилия, ты сегодня как-то особенно расположена творить зло.
Она вздрагивает, прежде чем дать волю своим слезам. Каким бы мучителем я ни был, моё обучение в конце концов так и не смогло победить в ней эту прискорбную жалость к другим. Однако, даже если зверь находит это очень досадным, человек радуется этому уцелевшему чувству.
В конце концов, моё создание не всё уничтожило в своих когтях.
– Все эти женщины… Эти семьи. Я общаюсь с ними уже несколько недель, Дориан, слушаю их рассказы, вытираю их слёзы. Я ждала этого момента так долго.
Мой большой палец касается её щеки, покинутой слезами, прежде чем напиться похотью из оазиса её рта.
– Как ты себя чувствуешь?
Она молчит, затем признаётся мне виноватым шёпотом.
– Нетерпеливой. Могущественной. Непобедимой. И немного напуганной тоже, признаю.
– Ты не должна бояться.
Озорная улыбка проступает под моими пальцами.
– Потому что страх ведёт в могилу?
– Нет. Потому что я останусь рядом с тобой.
Её охрипший от склонности голос произносит осторожную просьбу:
– Сможете ли вы ассистировать мне?
– Это будет честью, min sommerfugl. Объяснишь ли ты мне суть наших развлечений?
Она поднимает между нами щипцы и щёлкает ими в воздухе.
– Нет. Я предпочитаю развернуть ваш подарок у вас на глазах, милорд.
Мой смех теряется на её виске, где я усердно оставляю дорожку одобрения. Её лихорадочное тело выгибается под моими поцелуями, пока мои руки укрощают волну её бёдер. Освобождённая её стонами удовольствия, моя извращённость воображает на краткий, похотливый миг, как устанавливает её на место акушерки, чтобы проверить прочность стремян. Моя мужественность, затвердевшая от этого мучительного видения, я прижимаюсь бёдрами к её, в очередной раз поздравляя себя с тем, что согласился на её вещественную просьбу.
Задыхаясь, она откидывает голову назад и закрывает веки, кусая нижнюю губу, чтобы пресечь наше разочарование. Мой жадный язык чертит моё смятение от кончика её ключицы до уха, где я хриплым тембром шепчу свою очевидность:
– Что же я сделал небу, чтобы заслужить такую талантливую ученицу?
Она тотчас замирает. Её кожа, дрожащая от отвращения, ускользает от моих предупредительностей, призывая ледяные лезвия на дно этой пропасти, вновь установленной между нами.
Разочарованный, я рычу от своего обездоления ещё до того, как смог его испытать, в то время как она уже воскрешает свою месть.
– Вы уничтожили её семью, милорд.
Я покашливаю неверным смехом, чтобы скрыть свою досаду.
– О, правда, я забыл. Тем не менее, усилие стали того стоило. Посмотри на себя, Эмилия.
Я властно сжимаю её руку и подношу к своим губам. Ошеломляющее облегчение охватывает меня, когда я замечаю, что она не уклоняется.
– Жемчужина невинности в оправе жестокости, – провозглашаю я. – Самая бесценная и самая коварная из всех.
– Смотрите, как бы эта оправа не сомкнулась на ваших пальцах, Дориан, – иронизирует она. – Было бы очень жалко повредить ваши руки пианиста.
– Жизнь художника полна риска, Эмилия. К тому же, драгоценность внутри достойна того, чтобы ею завладели.
– Она задушила бы вас своей ненавистью.
– Или её блеск возвысил бы моё убранство жестокости.
Её выражение становится обиженным.
– Я не украшение, милорд.
Я наклоняю голову и целую золотую бабочку на её шее, наслаждаясь её дыханием, замирающим для меня.
– Нет, не украшение. Это не мешает тебе быть моим драгоценным камнем.
Она отступает на шаг и отводит свой взгляд.
– Вам не следовало бы говорить мне такие вещи, Дориан.
Я хмурюсь от непонимания. Из всех этих ничтожных существ только она кажется мне достаточно важной, чтобы я мог взяться за разгадку её эмоций.
Однако в этот миг она оказывается столь же непроницаемой, как и крепость моей души.
– Почему же?
Она укрывается в раздражающем молчании и направляется к голове акушерки, чья отвратительная нагота сжимается при её приближении.
–Godt39 , милорд, – уклоняется она, прочищая горло. – Я попрошу вас встать слева от меня, пожалуйста. Я собираюсь принять нашу гостью как подобает.
Затем, не дожидаясь моего ответа, она наклоняется над своей жертвой. Пелена свирепости окутывает её девичье смятение.
– Посмотрите-ка, кто к нам вернулся. Скажите мне, миссис Уиллоби, говорит ли вам что-нибудь имя Питтон?
Ядовитое молчание отвечает ей.
Она не отвечает. Они никогда не отвечают.
– Скотт, быть может, или Хау? – настаивает она. – Вы не оставили им ни единого шанса, но я не буду столь же жестокой.
Резким движением она поворачивает подбородок своей жертвы к выходу. Её убийственное превосходство знаменует её власть над моим самоубийственным вожделением. Чего бы я только не отдал, чтобы позволить ему излиться в моей нетерпеливой плоти.
Вскоре она наконец дарует мне это. Болезненная пульсация внезапно отбивает ритм этой отвратительной отсрочки.
– Скоро ты присоединишься к нам, min dreng.
– Да, min farbror. Скоро.
– Я ввела вам только 2 мл яда. Вы будете всё чувствовать, вы будете страдать до потери рассудка. Однако если вам удастся встать и выйти за эту дверь после завершения гистерэктомии, я позволю вам уйти, – заявляет Эмилия.
– Гистерэктомия40 ? Вот это интересная программа, – торжествую я.
Она поднимает на меня забавные глаза и прикладывает указательный палец к губам.
– Тсс, милорд, вы восхититесь моим гением позже. Я объясняю, а вы знаете, как важно, чтобы жертва понимала суть своих пыток.
Я смеюсь, прежде чем делаю вид, что зашиваю губы будущего трупа.
– Прости меня, min sommerfugl. Продолжай, пожалуйста.
Судья с золотыми волосами снова наклоняется над обвиняемой и продолжает свой неумолимый приговор.
– Вы отняли у них их женственность и их жизнь, мадам. Поэтому я отниму у вас одну и подарю вам другую. Разве я не проявляю великую доброту?
– Всё ещё слишком большую на мой вкус, – бормочу я.
Чёрный взгляд заставляет меня немедленно заштопать рот, потрескавшиеся от моей дерзости. О, как же мне не терпится, чтобы её новая власть осуществилась в моих простынях, прежде чем я предамся могиле.
– Удачи, миссис Уиллоби, – звериной улыбкой заключает она. – И да сжалится над вами ад.

Стоя слева от Эмилии, сидящей перед безднами этой женской тайны, которую мы будем препарировать вместе, я наблюдаю, как её изящные руки хлопочут над подготовкой инструментов.
Она раскладывает их с дотошностью хирурга, заботясь о соблюдении порядка операций, как я её учил.
– Ты собираешься делать лапаротомию? – спрашиваю я, восхищённый её профессиональностью.
– Нет, милорд. Медицина развивается, знаете ли, – поддразнивает она меня. – Мы сделаем это естественным путём. Это позволит ей не иметь видимых шрамов. Если она выживет, по крайней мере.
Я скольжу хищным взглядом по испуганным глазам акушерки. Зверь смакует её панику как перед шквалом органических блюд, приготовленных нашим теперь общим кулинарным аппетитом.
– Само собой разумеется.
– Однако этот метод будет постоянно загораживать мне обзор. Мне понадобитесь вы, чтобы расширить поле зрения.
Я кланяюсь перед её жалобой, забавляясь её серафическим переворотом. То, что она низвергает дьявола из его чистилища, меня нисколько не беспокоит. Напротив, я нахожу это столь же освежающим, как кровавый дождь, пролившийся после смертельной жары.
– Я твой должник, Эмилия. Делай со мной что хочешь.
Она набрасывает дьявольскую улыбку.
– У меня тоже есть под рукой скальпель, Дориан. Не искушайте меня.
– Искушать тебя входит в мои благородные обязанности мужчины. Желанная женщина, которой ты стала, должна это знать.
Она икает от изумления, краснеет, затем движением головы указывает мне на поднос.
– Не могли бы вы, как испорченный мужчина, передать мне расширитель с тяжёлой рукояткой?
Я усмехаюсь и протягиваю руку, чтобы взять неизвестный мне стальной инструмент. Странно, я никогда не видел такого инструмента. Моё галлюцинаторное заблуждение сливается с любопытством.
Заинтригованный этим новым открытием, я протягиваю ей тяжёлый инструмент, намеренно касаясь её пальцев в столь же мимолётном, сколь и восхитительном контакте. Исключительно для того, чтобы напомнить ей, кто ведёт этот танец.
Моя партнёрша поднимает озадаченную бровь, прежде чем заставить мой вклад исчезнуть во влагалище акушерки. Несколько секунд спустя она вынимает руку, освободившуюся от предмета.
– Грузовой зеркальный расширитель будет оттягивать влагалище вниз на протяжении всей процедуры, – объясняет она мне охрипшим голосом.
– Завораживающе, – искренне восхищаюсь я. – Ты узнала это на занятиях по медицине?
– В самом деле, два месяца назад мы начали изучать гинекологию.
Она поднимает на меня насмешливую улыбку.
– Видите, Дориан, ваши деньги не пропадут даром с моим обучением.
– О, я и не ожидал ничего иного, кроме как преумножить их во внутренностях, min sommerfugl.
Она издаёт глубокий вздох и снова протягивает руку.
– Зеркало Брейски, пожалуйста.
Моё невежество блуждает над инструментами. Я должен был бы быть в ярости от потери контроля над своим искусством, но я испытываю лишь изысканное страдание от того, что позволяю собой так манипулировать моему возвышенному творению.
Последняя издаёт хрустальный смех перед моим колебанием.
– Та, что похожа на мастерок, милорд.
– Ах, очень хорошо.
Я протягиваю его ей, но она отказывается кивком.
– Два, пожалуйста.
Когда пара наконец в её распоряжении, она вводит зеркала с каждой стороны верхней части матки и поднимает их, обнажая шейку матки для моих заинтересованных глаз.
– Представляю вам шейку матки, милорд. Теперь я попрошу вас удерживать их в таком положении, чтобы я могла продолжить.
Радостный от того, что наконец могу участвовать, я беру дальнее зеркало правой рукой, затем другое – левой. Моя ученица хихикает, когда я с ужасом понимаю, что мои скрещённые руки загораживают ей обзор.
– Милорд?
– Да, мэтр?
При этом титуле, заслуженном моей непривычной неуклюжестью, она содрогается от удовольствия на своём месте и очаровательно отчитывает меня.
– Как вы хотите, чтобы я могла нормально оперировать, если вы мешаете моему полю зрения?
– О, прости.
Я немедленно меняю положение под её опытным взглядом.
– Вы полностью прощены, – шутит она.
– Берегись, min sommerfugl, – рычу я, подбадриваемый своим дядей. – Ты знаешь, как я ненавижу, когда мной командуют.
Она пожимает плечом, ничуть не обожжённая моим изменившимся тоном.
– Разве всё не зависит от того, кто командует? Я строго следую вашему преступному идеалу, Дориан.
– Входит ли в него деспотизм? – строго продолжаю я.
Эмилия порхает своей насмешкой над моими змеиными клыками, обнажёнными безумной улыбкой.
– Только эмансипация, милорд. Государь не может терпеть угнетателя.
– Будь осторожна, Эмилия, – смягчаюсь я. – Если ты продолжишь в том же духе, твои лести приведут тебя в мою постель задолго до того, как ты сможешь держать её матку в руках.
Её лицо, омрачённое лицемерной тенью приличий, она берёт щипцы, которые в выдохе называет Pozzi, затем захватывает шейку матки и резким движением тянет её на себя.
Жалобные стоны акушерки сопровождают своей погребальной песней этот маточный взлёт.
– Я предпочитаю такую форму гинекологии, милорд, – хлестко отрезает она.
– Очень жаль, min sommerfugl. Мои познания в этой области, к сожалению, ограничены. Но как тиранический «государь», я желаю знать каждого из своих подданных досконально.
Её лезвие уклоняется от моей реплики, принимаясь терпеливо вырезать ткани вокруг матки, одновременно заставляя меня передвигать зеркала по мере своих разрезов.
Обиженный её затянувшимся молчанием, я намеренно ослабляю твёрдость своей позиции в тот момент, когда она заканчивает, вызывая её рык гнева.
– Милорд, вы расслабляетесь! Какой смысл во всех этих боевых искусствах, если вы не можете как следует удерживать два жалких зеркала?
– О, мне жаль, min sommerfugl, – скрежещу я сквозь зубы. – Видишь ли, твоя дерзость имеет свойство заставлять дрожать мои убийственные порывы.
Она выпрямляется и испепеляет меня взглядом.
– Обуздайте их хотя бы на время моей операции. Моё тело всегда будет здесь для вашего наказания.
Зверь наклоняет голову набок, живо заинтересованный её подразумеваемым предложением.
– Неужели это приглашение, Эмилия?
Она заикается, исправляя свою ошибку, продиктованную бессознательно её чувственной склонностью.
– Я… нет, я… Вы отвлекаете меня, Дориан! Прекратите немедленно! Тем более что я приступаю к деликатной фазе.
Я облизываю губы своим похотливым языком.
– Объясни её мне, Эмилия, я жажду учиться.
Она с трудом сглатывает и снова сосредотачивается на своём творении.
– Я должна освободить матку от всех плотских пут. И для этого мне нужно перерезать обе маточные артерии.
– Хм, это может сильно кровоточить, – замечаю я. – Ты уверена, что хочешь действовать таким образом?
Я поворачиваю голову, чтобы обратиться к акушерке, чьи глаза закатываются от боли.
– Вы не сможете сказать, что я не ходатайствую в вашу пользу, мадам.
Я гримасничаю, подбородком указывая на сиденье Эмилии.
– Хотя меня беспокоит главным образом судьба вот этого.
– Съёмное, милорд.
Я издаю преувеличенный вздох облегчения.
– Правда, я забыл. В таком случае, ты имеешь моё полное одобрение. Вы тоже, мадам. Истекайте кровью сколько позволит ваше тело, не стесняйтесь ради нас. Но всё же старайтесь избегать моей рубашки, я к ней привязан.
Ученица насмехается над учителем своим лукавством.
– Разве она не тоже съёмная, Дориан?
Мои губы растягиваются в дьявольской улыбке.
– Только наедине.
Остаток её урока вырывается из её горла, сжатого моими призрачными пальцами.
– Итак, я говорила об артериях. Видите, милорд, если присмотреться, они не прямые, как на анатомических рисунках, а скорее зигзагообразные.
Загипнотизированный её учительским тоном, я наклоняюсь над этими сосудами.
– О, в самом деле.
– Знаете, почему?
Я улыбаюсь перед её уверенностью, охотно поддаваясь этой битве знаний.
– Я отдаю свой раздвоенный язык бабочке, Эмилия. Как я тебе говорил, мой опыт ограничивается исключительно мужским телом.
Проблеск досады аргументирует её коварный оскал.
– Если бы вы проводили меньше времени с месье Грэмом или месье Уайльдом, вы бы лучше знали женскую анатомию, Дориан.
Её ревность накатывает на мои вены, впрыскивая антидот к яду, который я намеревался влить ей своим красноречием.
– Я не против дополнительных занятий, профессор.
Она заикается в ответ.
– Знайте, что когда женщина беременна, милорд, матка увеличивается в объёме, чтобы вместить плод, отсюда её извилистый вид, который позволяет ей приспосабливаться к этой трансформации.
– Чудо природы, – восхищаюсь я. – Какое удовольствие – вырезать его, зная его извилины! Благодарю тебя, min sommerfugl.
Удовлетворённая, она возвращается к своей практике и перерезает артерию. Немедленно поток крови пятнает её пальцы, погружая органы в настоящую кровавую оргию.
Я украдкой наблюдаю за лицом моей протеже, чья бесстрастная маска трескается от демонической радости. Её сверкающие радужки погружаются в алый алкоголь, опьяняясь пузырьками гемоглобина, которые искрятся в бегстве этой ничтожной жизни. Этот убийственный пир распространяет свой вкус на её алые губы, которые она сжимает от жадности, спеша скрыть своё наслаждение за маскарадом целомудрия.
Не от меня, моя бабочка, – хочется мне прошептать ей. – Не тогда, когда ты стоишь рядом с тем, кто отнял у тебя девственность.
Твоя невинность может гнить на шесть футов ниже в гробу твоего прошлого, всё, что я вижу в тебе, – это будущее. Моё. Твоё. И всех тех, кому однажды выпадет привилегия излиться на твоё лезвие.
Я с обожанием созерцаю её черты, освобождённые от всякой морали, и внезапно её ощущения становятся моими.
Наши истерзанные души вместе очищают смертельный яд нашего лишения. Я чувствую, как её сущность завоёвывает мою боль, соблазняет её, ласкает. Её тепло обвивается вокруг моего сердца, бьющегося в том же бешеном ритме, что и её. Будь оно похоронено, обращено в прах, в пепел в очаге моего безумия, оно ответит на её зов.
Зов её души, её половины, её законной наследницы.
Я вздрагиваю, когда её страстная улыбка распространяет свою лаву по моим сосудам, воспламеняя мою нервную систему, вырывая один за другим когти моего дяди, вонзённые в мой разум.
Мгновенно я выдыхаю свою боль, когда мигрень изгоняется гейзером моего обретённого рассудка. Мои мысли становятся светом, моя ярость – тьмой. Краски оживают, сияя более ярким блеском. Кровь становится рубином, её глаза – сапфиром. Звуки взрываются в нежной гармонии. Кожа, которую пробивают, пульсация её сонной артерии. Всё усилено. Всё возвеличено. Я жив, мёртв среди живых, и всё же в этот миг у меня возникает ощущение, что я издаю свой первый крик.
Не сознавая своей власти в моём королевстве, Эмилия твёрдой рукой зажимает отверстие артерии, уменьшая поток этой пурпурной реки.
– Ваша рубашка цела и невредима, милорд?
Глаза моей родственной души, потерянные в своей работе, омрачаются странным выражением. Я моргаю, заточая этот экстаз за стеной своей игривости. Но она уже пробита страхом перед тем, что нас связывает.
– Похоже на то. Не скрывай своего разочарования, min sommerfugl. Притворство тебе не к лицу.
– Вы правы, милорд, – ворчит она. – Отвращение больше подходит моему цвету лица.
Она поднимает скальпель, готовясь повторить свой жест на второй артерии, когда кусает губы и протягивает его мне.
– Не хотите ли завершить процедуру и утолить свои мрачные наклонности, Дориан?
– Нет, Эмилия, – отказываюсь я менее тягучим голосом. – Думаю, я только что пережил их много раз.
Она поднимает на меня свои радужки, её рот приоткрывается от удивления.
– Ваши… Ваши черты, милорд. Они изменились, они… умиротворены.
– Как и после каждой моей убийственной трапезы, min sommerfugl.
– Но вы не… вы никого не убили. Это я…
Её внезапное понимание пятнает её зрачки мрачным ликованием.
– Вы насытились моими ощущениями, – тихо выдыхает она.
– «Разделил» было бы более точным словом. Семантика, Эмилия. И да, твоё удовольствие стало моим.
Я одариваю её жарким взглядом.
– Разве это не прекрасно?
Она качает головой, отводит глаза, захваченные противоречивыми эмоциями.
– Нет, я не… Я не испытывала ничего подобного. Я просто… я…
– Эмилия. Emilia, se på mig.41
Она повинуется мне, маленькое создание, ещё слишком хрупкое, чтобы я решился бросить её на произвол судьбы. Нет, нашей судьбы.
Отныне больше нет «я». Всё – «мы».
– Что ты чувствуешь, когда вырезаешь её?
– Я…
– Sandheden.42
Она вдыхает и выдаёт мне это на блюде, запятнанном нашей кровью, смешанной одним пороком.
– Свободу. Я чувствую свободу, Дориан. Я хороню её свободу, но выкапываю свою.
– Тогда возьми её, Эмилия. Она твоя. Она наша.
Удовлетворённый её ответом, эхом её ещё смутных воспоминаний, я подбородком указываю на вторую артерию.
Она боязливо улыбается и отводит взгляд. Её внезапная трусость вызывает у меня неуместное желание взять её в свои объятия. Однако моя роль ассистента велит мне оставаться на месте. Медленно она оживает, продолжая свою работу над вторым сосудом. Но когда она принимается за связки, беглый взгляд и обменянная улыбка возрождают её метаморфозу.
Её жесты становятся более острыми, её речь – более ясной, её воля – более садистской. Она играет со своей жертвой, манипулирует ею, предлагает ей луну, когда её лезвие превращает её в кровавую массу.
Наконец, она извлекает матку, вырванную из живота акушерки, показывает ей принесённый в жертву орган, прежде чем небрежно бросить его на пол. Затем она встаёт, отстёгивает ремни и просит меня отойти, пока она наклоняется, чтобы прошептать ей надежду.
– Дойдите до этой двери – и вы будете жить.
Не дожидаясь, пока её палач отойдёт, казнимая с трудом садится, скользит в своей крови и падает со стола, мыча от боли. Дрожащими руками ей удаётся подняться на ноги, делая шаги столь же монотонные, сколь и её голосовые связки, всё ещё плачущие ядом.
Я скрещиваю руки, наслаждаясь представлением. Поощряемый хихиканьем моей ученицы, я протягиваю руку и опускаю большой палец на манер императора, предающего смерти своего разочаровывающего гладиатора. Почти тотчас веки акушерки вздрагивают от ужаса, когда её кишечник изливается потоками через многочисленные бреши в брюшине, сделанные Эмилией. Она падает, пытается втянуть свои кишки обратно в тело, прежде чем кровотечение окончательно не распластывает её на полу.
Моё веселье, сдерживаемое во время операции, когда я видел, как она расставляет свою ловушку, наконец способствовало нашему убийственному блаженству.
– Вы были правы, милорд, – сияющим тоном заявляет она. – Пытка надеждой – самая упоительная из всех.
Я разражаюсь смехом, пока жертва ползёт теперь к двери. Её ногти отрываются о камень, который она царапает, чтобы продвинуться вперёд. Жалко, но так мило.
– Я рад наконец разделить это с тобой, min sommerfugl. Если бы ты знала, как долго я ждал, когда услышу это от тебя.
Её очаровательное лицо сияет новой радостью, заворожённое её истинной природы.
Одним шагом она присоединяется к своему первому наброску и опускается на колени рядом с ней.
– Неужели вы действительно верили, что я позволю вам жить, мадам? Испытывали ли вы эту уверенность, эту убеждённость, что проживёте ещё один день? Это та самая надежда, которую вы разрушили, позволив артериям всех этих женщин истечь кровью.
Резким движением она снимает оба зажима, вырывая у агонизирующей приглушённый крик боли. Киноварная лужа мгновенно заливает чистилище. Я закрываю глаза, вдыхая воздух, насыщенный металлом и отчаянием. Лучшие духи в мире, и они тоже теперь наши.
– Возможно, вы и были детоубийцей, мадам. Но я – создательница демонов, и ваш новый дом уже ждёт вас, чтобы сгореть.
С этими святыми словами Эмилия выпрямляет свою величественную хищническую фигуру. Я приближаюсь к ней, с пылом целую её пальцы, запачканные эфиром, и кладу их на своё предплечье.
– А что, если мы вместе сочиним эту свободу на нашем пианино, min sommerfugl?
Мой двойник бросает последний взгляд на умирающую, прежде чем даровать мне улыбку, столь же умиротворённую, как и моя.
– С огромным удовольствием, милорд.
