Текст книги "Клевые"

Автор книги: Эльмира Нетесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

– не молодец! Он и спрашивает бывшего барина: "Что приключилось с тобой, что позабыл про кровя и породу свою?! Отчего худче анчихриста сделался, по канавам и обочинам живешь? Пошто лишился всего в свете? Ить за свое звание дочь в монастырь согнал, меня в рекруты. Думал, загину, не ворочусь вживе? Я вот, хочь и в холопах родился, барином сделался! Не пропал на службе у государя! Верой и правдой ему служил. Как и тебе! Только он приметил и наградил, а ты… Смерти моей хотел! Ан жив я! Вот только едино горе – матушка меня не дождалась. Померла в одиночестве с горя." "Прости меня, Ваня! За все горести не поминай лихом. Уж и так я наказан самим Господом! За то, что плохим родителем был. Все отнято у меня! Все меж пальцев упустил. И что толку в бывшем званьи моем? Подзаборным псом издохну где-нибудь! Об одном тебя молю! Когда помру, пусть схоронят меня рядом с женой! На семейном погосте! Где все мои! Чтоб не лечь мне рядом с бродягами, как безродному! И если жива моя Аринушка, да благословит вас Бог, прощенья у ней хочу вымолить. За все прошлое."

– Очухался, змей! – выдохнула Фроська, предвкушая счастливый финал.

– На другой день Иванушка в монастырь отправился за своею невестой. С тех пор, как разлучил их родитель, много годков утекло. Постучал он в ворота монастырские, попросился к игуменье. Та Георгиевского кавалера с радостью приняла. Обсказал ей наш богатырь, зачем сюда пожаловал. Та, слушая, печальной сделалась. Позвала послушницу, велела ей принести письмо. Та мигом сполнила. Игуменья передала его в руки Иванушки. "А где Аринушка?" – не понял молодец-"Прочти письмо! В нем все! Все ответы имеются. На каждый вопрос. Арина в прошлую зиму к Господу ушла. А перед тем это письмо написала. И просила, коли кто-нибудь о ней вспомянет и придет навестить, передать письмецо всем, кому оно назначено. Мы ее просьбу выполнили. Хорошая была монахиня. Кроткая, добрая! Такие у Господа в раю живут! Царствие ей небесное! Хорошей женой была бы она! Но не судьба! Может, ей больше всех повезло!.." Воротился Иванушка в Солнцевку опечаленный. Порешил письмо невесты вместе с ее отцом прочесть. Ить неграмотный был. А барин, знамо дело, даже по-заграничному брехал востро. Вот так-то, воротившись в Солнцевку уже под вечер, повелел привести Арининого родителя. Ему в руки дал письмо Иванушка, просил прочесть, не сказав, от кого оно и кому назначено. Барин тож недо– кумекал. И начал читать: "Это письмо к вам, живым, попадет, когда меня средь вас уже не будет! Я покину этот мир, простив всех, и моля прощения у каждого, кого обидела! Прости меня, папенька, что ослушалась, не подчинилась твоей воле и предпочла подневольному замужеству – монастырь. Тут я была счастлива средь монахинь, заменивших мне семью. Я молила Бога о прощеньи для тебя и каялась в своих грехах. Я знаю, огорчила тебя! Но на целом свете никто не любил и не дорожил тобою больше меня! Я – перед Господом! И не лгу тебе! Ты был мне и отцом, и матерью, другом и советчиком, самым лучшим не земле. Но ты не любил меня! Я это поняла уже в церкви, когда отрекался и проклял! Любимых не клянут! Дети даются родителям не для выгоды, а в радость, в опеку при старости! Ты предпочел свою выгоду. Не думал о будущем! Я не упрекаю! Боже упаси от греха! Но скажи, отец мой, кто любил тебя в эти годы? Неужели ни разу не вспомнил, не пожалел о содеянном? Я просила Господа спасти и сохранить тебя. Все горькое позади! Не обессудь за напоминание! Это лишь слабый отголосок прошлого, которого уже нет. Как нет и меня! Я думаю, когда нам доведется встретиться, мы будем рады тому счастью вновь обрести друг друга, чтобы никогда не разлучаться и жить, греясь душевным пониманием и теплом друг друга. Я и теперь бесконечно люблю тебя. И не сердись, не менее люблю Иванушку! Его образ всегда со мной. В горестях и в радостях просила Господа уберечь любимого от лихой смерти, от горя и бед! Он жил моей мечтой и счастьем, моею радостью и смехом! Я, не задумываясь, загородила бы его собою на войне. Спасибо ему, что он был в моей жизни. Я любила его всегда и ухожу из мира с любовью к нему! Уж если суждено будет мне родиться вновь, я хотела бы хоть в следующей жизни стать его женой, коль в этой не повезло! Я была счастлива, покуда была любима! И, уходя, прошу: Господи, умножь, убереги на земле любовь!

По щекам Фроськи текли слезы.

– А что дальше? – обидчиво затеребила умолкшую бабку.

– Что дале? Прочел барин письмо! Как-то просиял весь. Улыбнулся. И молвил: "Теперь можно помереть, простила дочь!" С этими словами и отошел. Врачи сказывали, не перенес он прочтенного. Паралик его ударил. Так и помер в кресле. Доказал, что кровями все ж остался в баринах. Вот и поспешил за Аринушкой, чтоб та долго не ждала.

– А Иван как?

– Он с деревни уехал на службу к государю. Не схотел в Солн– цевке остаться. Память допекала. Сказывали видевшие его, навроде в большие чины выбился. Но… Погиб на войне с турками. За свое Отечество. А может, искал у жизни смерти. Иль нет в ей проку, когда в сердце могильный холод и нет любви ни к кому… Вот тут-то и вспомнится, как молилась девица Господу за любовь на земле. У кого ее нет, тот не живет в свете…

– Спасибо, бабуль, – тихо проговорила Фроська, задумавшись о чем-то своем.

Она еще долго сидела у окна, отвернувшись, молча. Вытирала со щек стыдые слезы. То ли Арину жалела, то ли себя…

Перед Пасхой Фроська вместе с бабкой истопили баньку.

– Вот и попарюсь напослед! Потри мне спину хорошенько. Вдругорядь не доведется. А и на что лишняя морока? Вот так и положишь меня. Черный сарафан надень, да голубую кофту, какую я сама вышила. Платок кашемировый не надо. Простым подвяжешь. И новые обувки без нужды. Мои старые, что любила, сандали, их надень. Иначе выкинешь или сожгешь…

– Бабуль! Зачем пустое городишь? Нам жить надо! Я с тобой останусь. Уже порешила. Ни на шаг с деревни!

– Вот дуреха! Да разве можешь кончину не допустить? Иль она тебя спросится? – рассмеялась бабка тихо. – Мне смертушка – подруга закадычная! Ее сгонять не след! Давно ожидаю! Чую! За порогом стоит. Уйдем мы с ей об руку, навовсе! Как полагается! Она дороженьку укажет верную. К самому Господу нашему! Там, в грехах покаявшись, вымолю дозволенья на встречу с сродственниками. Может, навовсе оставит с ними Всевышний?

– Баб? А я как? Меня на кого кидаешь, ведь неразумная покуда? Не взросла! Нешто не жаль вовсе? – обиделась Фроська и, громко засопев, отодвинулась.

– Ох, Фрося моя, бедолага горькая! Да оно кажному свое времечко отведено на земле! Нету вечных! Жаль мне тебя или нет, одному Богу ведомо! Но… приходит мой час! Ты не сетуй! Ить к Отцу Небесному ухожу! Зачем удержать хочешь? Нынче я всем без надобности. И ты уже взросла! Что умишка маловато, так это мне не поправить. Так Бог отмерял тебе. Видать, большего не стребуется. И не сетуй. А когда помру, не реви по мне! Воспрещаю! Светло проводи, помолясь за меня! На погосте долго не сиди. Не держи мою душу на цепи. Не вой вслед! Ибо не смерти я боюсь. А твово завтра! Нешто появишься перед Богом вся в грехах, что барбос в блохах?

– Я без тебя пропаду! Не помирай! – хлюпала баба носом.

– Нынче не отойду! Я еще услышу звон колоколов, какие споют "Христос Воскресе!" В такой день не умирают!

– Тебе вовсе нельзя помирать!

– Когда отзвонят колокола церкви заутреннюю, а деревенский люд, выйдя к освященным куличам, заспешит к разговенью, вот тогда и я тебя встречу! А теперь не валяйся, собирайся на всенощную! Тебе есть чего просить у Господа! Он увидит и благословит. Ты только отвори Ему душу. Настежь, как окна в доме по весне… – смотрела бабка на сборы внучки, успокоенной обещанием встретить со службы.

Фроська шла в церковь, неся две корзинки с куличами, Пасхой, крашеными яйцами, колбасой, рыбой. Не забыла пакетик соли. Все это нужно было освятить в церкви после заутренней. А уж потом сесть с бабкой за стол, разговеться, порадоваться празднику.

Не только Фроська, весь деревенский люд спешил в церковь с узелками, кошелками, сумками. Мужики и бабы, старики и дети, торопясь друг за дружкой шли, заслышав колокольный звон.

В церкви уже собралось полдеревни, когда Ефросинья, войдя, перекрестилась на образа и встала поближе к бабам. Она усердно молилась, глядя на яркий свет множества свечей.

Слушая молитвы хора, пела в лад, не замечая, как бегут слезы по лицу.

– Господи, прости и меня, грешную! – просила баба, вымаливая здоровья бабке, прося себе вразумления.

– Господи, помилуй! – запел хор и вся деревня поддержала молитву.

– Отче наш! Сущий на небесах! Да святится имя Твое! – повторяла Фроська вслед за священниками. Ей было хорошо и легко, словно за порогом церкви оставила все заботы и беды, все прошлые неприятности и тревоги о будущем. Ей показалось, что сам Господь улыбается, глядя на нее, а значит, простил, отпустил грехи.

– Помоги мне, Боже! Подари жизнь достойную! Чтоб, не стыдясь себя, идти судьбою, указанной Тобой! – просила баба. Она молилась до утра, не передохнув, не присев на лавочке у церкви.

Дождавшись освящения принесенного и благословения священника, ушла, лишь когда служба закончилась.

Христосовалась с селянами, одаривая пряниками, конфетами, получая взамен крашеные яйца, куличи.

– Прости меня, Ефросинья! Ради Христа! – подошел муж Мотьки.

И сказал, что после Пасхи придет к ней сам, выкопает колодезь.

Фроська не восприняла всерьез, не поверила человеку, простив случившееся, дала ему крашеное яйцо, поздравила с праздником и свернула к своему дому.

– Бабуль! Христос Воскрес! – шумнула от самого порога и позвала: – Ходи к столу, разговляться станем!

Но в доме было тихо. Ни шороха, ни голоса, ни шагов…

– Бабуль, хватит спать! – поставила корзины Фроська и, ски

нув сапоги, прошла к печке, заглянула на лежанку – там пусто. Баба оглянулась и тут же увидела бабку. Та лежала на лавке спокойная, тихая, едва приметная морщинка прорезала лоб, губы улыбались, глаза были открыты, смотрели в потолок.

– Ну что лежишь? Пошли к столу! – взяла за руку и почувствовала леденящий холод.

– Бабуля! Так как же это? Ведь обещалась дождаться, встретить! – укорила Фроська бабку, все еще не веря в случившееся. Только теперь приметила, что бабка одета так, как велела обрядить себя в последний путь.

– Что ж ты утворила? На кого меня бросила, горемычную?! – взвыла Фроська, упав на колени перед покойной. – Родимая ты моя! Иль я повинна в кончине твоей? Добавила горечь и срам на голову и душу тебе! Как отмолю нынче этот грех? Как очиститься перед тобой, что даже отойти при мне не схотела? Потребовала! Сама отмучилась! А я как теперь жить стану? В стыде пред памятью твоей! На что порешиться нынче, родимая, надоумь! – выла на всю избу, в окна которой уже заглядывали любопытные сельчане.

Осмелев, тихо вошли в дом старухи, перекрестившись, стали тенями за спиной Фроськи, молились, вытирая слезы, за упокой усопшей.

Вскоре изба была полна народа. Во дворе трое мужиков ладили гроб и крест в изголовье. Бабы – соседи, выведя Фроську во двор, предложили свою помощь в подготовке поминок.

Баба, плохо соображая, дала им продукты, деньги на вино и водку, оплатила предстоящую работу могильщиков.

– Побудь на воздухе! Успокойся! Охолонь! Не рви душу! Тем не воротишь. Все смертны! Вона сколько уже ушло! Едино поминки отмечали. Свадеб и родин давно нет! Ты не первая и не последняя! Одно неведомо – кто следующий помрет? – говорили бабы.

– Угомонись! Бабка твоя легко отошла. Без мук, без горя! Не с голоду иль с холоду – от старости! В своем доме, при тебе. И схоронена, и помянута, и отпета будет. Легко ей станет на небесах! Я б помечтал так отойти. Да не выйдет. Один в свете, как шиш, остался. Некому даже поплакать. А и тебе уже обсохнуть пора. Будет дудеть на всю губерню! Дай бабку в гроб уложить! Взавтра схороним. Нельзя доле держать в избе. Не то сама свихнешься! – увел Фроську от бабки сухонький дедок.

После похорон и поминок Фроська осталась совсем одна в пустой избе. Ее больше никто не ждал, не окликал и не любил. Баба сидела у окна, где еще совсем недавно она разговаривала с бабкой, делилась своими заботами, строила какие-то планы на будущее. Теперь ничего не было нужно. Все опостылело. Все валилось из рук.

Фроська сама себе показалась жалкой козявкой, раздавленной горем.

И вдруг она услышала звон колоколов.

Над деревней, над всей землей звенели малиновые перезвоны Пасхи.

Люди снова шли в церковь, очиститься от грехов, забот и горя. Шли с твердой уверенностью, что даже лютые холода не вечны. И в каждой судьбе наступает новая весна, подаренная Богом. Только нужно верить, не потерять свою мечту и она обязательно сбудется.

Малиновый звон радости плыл над Солнцевкой, стуча в каждый дом, в каждое сердце и душу.

Никто из деревенских не видел, как покидала Фроська свою избу. Как вся в черном, словно смерть, пришла проститься с погостом и, став на колени перед могилой, сказала тихо, но твердо:

– Прости, бабуля! Кажется дошло, что делать надобно! Ухожу в монастырь. Навовсе. Пока не все растеряла и еще есть время. Буду жить в молитвах и покаянии. Стану просить милости у Бога! Может, смилуется, увидит и простит! И ты не серчай. Если помнишь, помолись за меня…

Всю ночь она шла пешком до монастыря. Редкие встречные шарахались от нее в испуге, крестились поспешно. Их она не видела, не замечала.

Когда первые лучи солнца осветили землю, Фрося была далеко от Солнцевки. Она стояла на коленях перед монастырем, прося Бога о милости – дать приют заблудшей душе.

Вскоре перед нею открылась дверь. Она вошла, не оглянувшись, ни о чем не пожалев. Сюда она пришла навсегда…

ГЛАВА 9 КУКУШКА

Райку привели в дом к Серафиме уже под вечер две подружки.

Подвыпившую, пропахшую луком, усадили на стул, потребовав молчания, пригрозив, если отворит пасть, своими руками утопить в канаве. И стали слезно просить за девку, взять в дом на проживание.

– Она тихая, спокойная. Только вот у нее жизнь не удалась…

Райка кивала взлохмаченной головой так, что обесцвеченные под цвет соломы волосы отлетали от ушей сальными косицами. Девка молча соглашалась с каждым сказанным словом. Она очень любила, когда все вокруг жалели и сочувствовали ей. Когда переставали обращать внимание на ее персону, она встревала в разговор и несла такую глупость, что окружающие уже не удивлялись невезению девки, а лишь отплевывались, матеря тупую собеседницу.

Райку все считали набитой дурой, но она искренне сомневалась в правдивости такой оценки, всегда старалась доказать обратное всем. Вот и теперь, когда подруги, расхваливая Райку, просили не обращать внимания на ее замкнутость, молчаливость, Райку, как всегда, прорвало:

– То правда! Бывает целыми днями на меня находит. Молчу, если за весь день ни глотка водяры не хлебнула. А когда глотку промочу, ну тогда, едрена мать, выдаю все разом! С авансом на год вперед! – созналась девка.

Она тут же получила тугую пощечину от подруги и злую угрозу – дать пинка от самого порога. Райка враз умолкла.

Обе подруги пообещали Антонине не спускать глаз с Райки, следить за каждым ее шагом и, приучив к порядку, заведенному в доме, держать девку в ежовых рукавицах.

На том они и порешили.

Райку вытряхнули из замызганного плаща, заставили разуться и погнали в ванну, подталкивая пинками и подзатыльниками, не давая остановиться, оглядеться и подумать.

– Давай, шустри!

– Да я в прошлом месяце мылась. Чего гоните? Еще чистая совсем. Глянь, вон кофта совсем как новая! – оттянула воротник, пропахший потом, какой-то едкой вонью.

В ванной ее продержали три часа, заставив не только помыться, почистить зубы, а и постирать белье, одежду до безукоризненности. Из ванной она вышла в халате, в тапках, с накрученными волосами, собранными в замысловатую прическу. Подруги и впрямь поусердствовали над нею, подкрасили брови, ресницы, глаза и губы. И теперь новая квартирантка преобразилась.

Она не узнавала саму себя. На руках – маникюр, на ногах – педикюр, на лице – макияж, всех этих названий не удержала ее маленькая голова. Она очень возмущалась, зачем ей надевать тапки, если ей сделан педикюр, каким нестерпимо хотелось похвастать перед всеми обитателями дома. А потому, выйдя на кухню, увидела скопление баб, первым делом сбросила с ног тапки и, вытянув их до середины кухни, спросила:

– Ну как вам мой мардияж? Мне его с самого детства делали. С пеленок! Вот только лак бледный! Я люблю яркий! Чтоб за километр было видно – культурная женщина тащится! Благородная! Такую к плите ставить просто грех!

Бабы, переглянувшись, усмехались молча, ничего не ответили. Поняли Райку без дальнейших разговоров. Но та зашлась.

– А чего это вы хихикаете? Иль никогда не видели и не знаете, как положено женщине следить за собой! Чего у вас ногти обычные? – вылетело из головы нужное слово.

Но ей снова никто не ответил. Бабы накрывали на стол, готовились к ужину.

– А что жрать дадите? Я уже за столом! Или не видите? Значит, мне пора подать! – получила тугую оплеуху от подоспевшей подруги, заставившей незамедлительно помогать девкам резать хлеб, разложить ложки, вилки, ножи, тарелки, салатницы.

Райка протирала все это чистым полотенцем, не понимая, зачем ее заставляют делать дурную работу? К чему чистую, сухую посуду, вместо того чтобы положить в нее жратву, заставляют протирать до блеска.

Райка не решалась спросить об этом вслух. Она воспринимала все по-своему.

Райка целыми днями не бывала в доме. Возвращалась под утро, случалось, не ночевала по нескольку дней и, приезжая на такси, усталая, как выжатый лимон, заваливалась в постель на сутки. Потом снова уходила.

Кто она? Что за горе привело ее на панель, знали только две подружки, предпочитавшие не говорить о Райке ничего. Да и знали ль они истину?

Для этой бабы Антонина не искала клиентов и ни к кому не отправляла девку, боясь опорочить себя и репутацию своего заведения. Собственно, Райка и не нуждалась ни в чьей помощи. Она была неразборчива и неприхотлива во всем. Легко забывала обидные слова и прозвища, грубые замечания и откровенные насмешки. Ни с кем, кроме двух приятельниц, не пыталась сдружиться. Казалось, ее не одолевали заботы и проблемы, и она была вполне довольна своей жизнью.

Собственно, в доме Серафимы никого-не тянуло на общение с Райкой. И две подружки никогда не скучали и не вспоминали о Райке, когда той подолгу не было дома.

Прошло полгода с того дня, как девка поселилась здесь. Но о ней никто ничего не знал. Егор почти не видел бабу. Серафима лишь изредка сталкивалась с нею на кухне. И, с трудом вспомнив, молча кормила бабу.

Райка, усвоив порядок дома, не нуждалась в помощи подруг. Старалась реже находиться в доме Серафимы.

Но однажды поздним вечером старуха, прибрав на кухне, пошла в ванную. Дверь оказалась закрытой. И бабке послышался сдавленный плач, словно кто-то усиленно сдерживает рвущиеся наружу рыдания.

Старуха постучалась. Послышался шум воды, короткое плескание, а вскоре двери в ванной открыла Райка.

– Ты чего это тут закрылась?

– Да вот привела себя в порядок! – ответила та, вытирая лицо.

– А ревела почему? Что случилось?

Райка растерялась от прямого вопроса. И ответила, угнув голову:

– Да так… Мелкие неприятности…

– Я смогу помочь? – спросила старуха.

– Не знаю. Хотела с подругами поговорить, а их теперь нет. Может, что-нибудь подсказали б, – вхлипнула баба.

– Иди в свою комнату. Мы с Тоней сейчас придем к тебе. Если не я, то дочка постарается помочь. Она – умница. А ты перестань реветь, успокойся! Я сейчас позову Тоню.

Вскоре Серафима с Антониной вошли в комнату, где Райка жила вместе с подругами. Теперь она была одна и ждала прихода хозяев.

– Что стряслось?! – спросила Тонька, едва прикрыв двери.

– Беременной стала! – заревела Райка.

– Сделай аборт! – посоветовала Антонина.

– Срок большой. Не берутся. Двадцать недель! Только искусственные роды…

– Ив чем проблема? – не поняла Тоня.

– А в том, что за это бабки большие нужны. У меня столько нет.

– Почему родить не хочешь? – встряла Серафима.

Райка, шмыгнув носом, глянула на старуху исподлобья:

– И так троих родила. Куда еще?

– У тебя трое детей? – не поверила Антонина в услышанное.

– А что я могла сделать? Трое! Куда этого дену? Мне с теми мороки хватило.

– Где ж они, твои дети? – ахнула старуха.

– Небось родителям подкинула? – прищурилась Тонька.

– Как бы не так! Не всем, как тебе везет! Моя мать едва узнала, что я беременная, враз за бутылку ухватилась! Не думай, что решила обмыть радость! Вино уже выжрала. Бутылкой башку хотела раскроить. Я вовремя увернулась. Иначе проломила б черепушку. Она – крутая! Я ее с час за руки держала, пока не протрезвела. А когда соображать стала, пообещалась найти клиента на товар.

– На какой товар? – не поняла старуха.

– Да вы что? Не проснулись? Ну на ребенка – покупателя! Есть такие семьи, где жена иль муж не способны детей иметь. А хотят. Но без огласки. Чтоб никто вокруг и сам ребенок не знал, что он не родной. Таких всегда хватало. Они все делают тайно. Платят деньги той, какая родила. Забирают ребенка, расстаются навсегда.

– Не пойму, а чего в детдоме не взять?

– Там уже большие дети. Помнить будут, что это не родные родители. Да и соседи, родня проговорятся. Здесь же – совсем крохотный. Таких в детдомах не бывает. Их выращивают в доме малютки, а уж потом отдают в детдом.

– Чего ж ты в роддоме не оставила? – не поняла Антонина.

– Чудная! Пусть я дура! Зато у меня мать умная! Нашла поку

пателей! Едва родила, его тут же забрали из-под меня и увезли! Куда-то за границу. Я даже в лицо не успела запомнить. Не дали разглядеть, хоть на кого похожий! Отдали баксы и прощай…

– Чего ж себе не оставили? Иль не жаль? – удивилась Тоня.

– Во чудная! Зачем он мне? Его ж кормить, растить надо! Сколько пеленок, одежды покупать пришлось бы! А сколько сил отнял бы! Тут же сбыли за тыщу баксов и гужевали с мамашей целый месяц!

– Сколько лет тебе тогда было?

– Четырнадцать! Теперь до вас дошло, почему я не могла себе оставить его? Мамаша так и заявила, что у меня еще полгорода в транде пищит. Успею сопляками обзавестись. Сама покуда зеленая, не жила, ничего не видела. На чью шею повешу?

– А от кого ты его заимела в таком возрасте? – удивилась Серафима.

– Это дело нехитрое. Сама точно не знаю! Может, от Толяна или от Юрки. Хотя… И с Генкой была! Разве разберешься! Там фонариком не посветишь. А сопляк был слишком мал. Не мог сказать, кто его на свет произвел.

– Выходит, ты уже давно по рукам пошла? – спросила Тонька.

– Что? По рукам? Да все девки теперь как сорвались! Этим кормятся! Чего толку дарма ее беречь! Пусть содержит! – отмахнулась Райка.

– А двое других детей? Ты их тоже продала? – поинтересовалась бабка.

– Вторую – девку, иностранцы не купили. Пришлось ее северянам загнать за деревянные. Мамаша чуть со свету не сжила. Девка родилась убогой. Еле сбыла ее. А третьего – сама не знала как завелся. Видать «скафандр» слетел у кого-то из дружков. По бухой и подзалетела. А сопляк родился аж на пять кило. Чуть не сдохла, пока родила. Баксам не обрадовалась. Целый месяц в себя приходила. Мать сказала, чтоб завязала я свое хозяйство на морской узел. Потому как приварок расходы не покрыл. На таблетки, уколы больше половины ушло. Я уж так стереглась, чтоб не залететь. И на тебе, как назло.

– Чего ж с мамашей не живешь? – удивилась Тонька.

– Во чудная! Да я с ней давно не кентуюсь!

– Почему?

– Бухает она. И дружки, когда под кайфом, нас с ней путают. Ко мне прикипают, хмыри облезлые! Она злится! Потому что потом алкаши не ее, меня водярой поят. А ее гонят от стола.

– А кто твой отец?

– Э-э, нашли о чем спросить. Мне мамаша каждый день про него рассказывает басни. И всякий раз про нового. Уже восемь их насчитала. Один – кочегар. Второй – машинист из метро, третий

– строитель. Еще шофер такси, потом электрик – дядя Вася, сантехник – Гриша, продавец из овощного – Николай, а последний

– участковый милиционер. Но, по-моему, она забыла девятого, основного виновника моего появления. Уж если честно, то на такую, как я, половинки мужика хватило б с головой. Либо сделал какой– нибудь замухрышка, либо в перерыв меня состряпали, наспех. Оттого в башке не удержалось, кто моим родителем стал. Мамаша хвалится, что все ей носили бутылки с шоколадкой, про любовь брехали. А вот меня признать своею никто не захотел.

– А мамаша давно пьет?

– Сколько ее помню. Я когда соображать стала? Когда под столом ползала и из бутылок остатки допивала. Мамаша меня выволокла за ногу, когда засекла на этом, да так отдубасила!

– Конечно, кому охота, чтоб ребенок с малолетства алкоголем увлекался? – одобрила Серафима.

– Хрен там! Она колотила и приговаривала: "Я тебе, сучка, покажу, как у меня опохмелку из зубов рвать!" Но отучать она и не думала. Случалось, расщедрится. Сама поднесет стакан. И говорит при том: "Помни, двухстволка, доброту мою…"

– Так всю жизнь она пила? – пожалела Райку Серафима.

– Ну иногда ее забирали в вытрезвитель. Там никто не угостит,

– умолкла Райка.

– А теперь опять к ней пойдешь, просить, чтоб нашла клиента?

– Теперь не могу. Погрызлись мы с ней из-за Сашки. Я с ним с самого детства по подвалам трахалась! Правда, ей про то не сознавалась. Тут же он зашел за мной, получку обмыть, мамаша его и пригрела. Затащила к себе в постель бухого. А когда я пришла и увидела их голыми, она мне ответила, что я у нее десяток дружков увела. Она лишь одного. Мол, злиться не на что. Да и делить нечего. Протрезвеет – к тебе переползет! Я не уступила своего. И набила ей морду. Она меня за это выгнала и не велела приходить.

– Ты любишь Сашку? – поняла Тоня.

– Как и всех. Он угощал хорошо. И вообще, прикольный чувак. С ним не скучно. Видать, перебухал, что на старую метелку полез.

– Если ты к ней не пойдешь, придется рожать ребенка. Или…

– Я уже два раза искусственные роды пережила. Врачи в последний момент сказали, что больше я не выдержу. В организме непорядок. Плохо кровь сворачивается, могу помереть, – расквасила губы Райка, готовясь заплакать.

– Послушай, девонька, мы тебя и ребенка принять не сможем. Здесь за ним смотреть некому. Это ты и сама должна понимать. Так что надо тебе хоршенько подумать над своим будущим и что-то решить! Время идет! – предупредила Тонька, указав на живот.

– А может, твоя мамаша одумалась? Ты когда была у нее в последний раз?

– В тот день, когда к вам перешла. С того дня с нею не виделась.

– А где живет она?

– В бараке. На Гагарина! Там все бывшие лимитчики. И моя такая же!

– Навестила бы ты ее, девочка моя! Какая ни на есть – мать она тебе! Может, за ум взялась? Помиритесь! Родишь для себя! И ей внучку или внука! Заживете спокойно. Хватит тебе в кукушках вековать да детей для чужих рожать за деньги. Придет и твое времечко, хватишься, рада будешь всех деток вернуть к себе. Да поздно. Годочки катятся. О старости думают с младости. Вон мамаша твоя родила тебя! Не продала! В роддоме не оставила! Как могла растила. Себе на старость…

– Да уж куда там! В лотерею я ее выиграла! Уж лучше б продала кому-нибудь. Иностранцу например. Зато бы жила теперь на широкую ногу. Не думая ни о чем! Может, она и хотела загнать, да не купили как дефективную. Вон у меня никто девку брать не захотел. Не для себя и я рожала… А она, видать, до самых схваток не врубилась, что случилось…

– Грешно это– детей за деньги отдавать! – поморщилась Серафима.

– Кто про то дознается? Не только моя мамаша, другие тоже так делали, – оправдывалась Райка.

– Хорошо! Мы тебе ничего не можем посоветовать. Но что сама надумала? – сдвинула брови Антонина.

– Да что я сама могу? Ничего не знаю. Совсем запуталась… Хоть удавись, – хлюпала носом Райка.

– Где выход? Ты хоть где-нибудь работала? Имеешь специальность?

– Ну что вы, когда? Яж все рассказала про себя. Всю правду! С мамкой жила. Бичевали вместе! Ну алкашничали. Кто возьмет нас на работу, если по всему городу, едва назову адрес, все хохочут, мол, из бухарника!

– А мать?

– Она оттуда же! Раньше работала. Давно. Когда только приехала в Москву. Три года на стройке подсобной рабочей вкалывала. Зато ей дали комнатуху в бараке. До того в общаге жила. А как переселилась, там пошло и поехало. Уже ни до чего. Со стройки выперли. Она не жалеет. Заработков едва хватало на чай с хлебом. А выматывалась за день так, что чуть живая возвращалась.

– А теперь разве лучше? – насупилась Серафима.

– Оно не лучше, зато не обидно. Хоть ни на кого горб дарма не гнула!

– Тогда у нее оставалось главное – имя! – выпрямилась Серафима.

– Какое? Всех лимитчиц в городе обзывали. Виноватых и чистых. Никто не разбирался. У них одно на всех было имя. Ладно, когда запила, хоть не обидно стало. А до того? И я… Покуда там жила, из грязи не выбралась бы никогда!

– А ты пробовала? – суровела старуха.

– Зряшная затея! И к чему? Как вылезу из болота? Вон девки умнее и красивее, а выше хрена не ускакали. Вместе со мной козлов клеют! За всякого чумарика зубами держатся! Лишь бы заплатил или угостил на худой конец! – отвернулась Райка.

– Но как думаешь выйти из положения? – поинтересовалась Антонина настырно.

– Сама не знаю. Всегда она обо мне пеклась, теперь я – о ней!

– похлопала себя баба ниже живота. И, помолчав, продолжила: – Вот придут подруги, с ними посоветуюсь. Они подскажут, как мне дальше быть.

– Образумиться пора, коль дите под сердцем носишь. Твое оно! В награду от судьбы! Рада будешь потом родить, да короток век бабий! И силы наши – малые! Остепенись. Еще не поздно! Вернись к матери! Возьми в руки ее и саму себя! Стань человеком! Найди в себе силы, отстой своего ребенка. Защити его! Кто знает, может эта ошибка радостью тебе обернется! – увещевала Серафима девку, но та иронично скривилась, слушала вполуха.

Антонине некогда было сидеть с бабой. И она, оставив мать с Раисой наедине, вышла из комнаты, постаравшись поскорее забыть о чужой неприятности.

Серафима, оставшись наедине с бабой, чувствовала себя раскованнее:

– Многие люди ошибаются. Жизнь – это постоянный экзамен. И кто-то проваливается, уходит в отсев, другие – выживают и остаются людьми. Мне так хочется, чтобы ты выстояла, поднялась из своих горестей. Почему-то верится, что сможешь.

– Я – дура! Потому не сумею!

– Дуракам всегда везет. У них особое, свое счастье. Ан и настоящий дурак никогда в том не признается…

– Мамаша меня с детства так называла. Я привыкла и поверила в это! – призналась Райка простодушно.

– А хорошее, доброе за нею помнишь? – спросила Серафима.

Баба посерьезнела.

– Вот эту память почаще буди в душе, – посоветовала Серафима уходя, поняв, что Райка найдет выход из своей беды, ничего дурного не утворит над собой.