Текст книги "Колоски (СИ)"

Автор книги: Елена Павлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)

– Ну да, – удивилась девочка. – Темно уже было. А я проснулась. И очень проголодалась. И пошла домой. Только туфельки были очень неудобные, я их сбросила, но мне не холодно! Я Минна, мой папа сапожник, мастер Роммберг, мы вон там живём, над мастерской, – махнула она рукой в конец улицы.

– Скажи мне, Минна, а перед тем, как ты заболела, с тобой, наверно, что-то случилось? – припомнил Берт тот случай, о котором неделю назад рассказал герр Баумхольц. Младшую, тринадцатилетнюю дочь сапожника Роммберга действительно звали Вильгельминой, и она действительно была тяжело больна. Очень тяжело. При смерти.

– Да-а, я напугалась, очень сильно. Я относила заказ, и чуть не попала под карету. Нога подвернулась, я и упала. Но молодой господин был так любезен, хоть и господин! Он вышел и помог мне встать, и отвёз до дому, прямо в своей красивой карете! Только я, видимо, сильно ушиблась, я не помню, как мы ехали. Видимо, мне стало дурно, но дома я сразу очнулась. А на следующий день заболела. А теперь я здорова, ничего не болит, – лучезарно улыбнулось мёртвое дитя. – Только очень голодна. Пожалуйста, господин, вы не знаете, почему я не могу есть хлеб? Он мягкий, я откусываю, но он… не жуётся… – растерянно покрутила она в руках надкушенный ломоть. – И… невкусный почему-то…

– А ты не заметила случайно, в какую сторону уехал этот молодой господин? – ровно спросил Берт, еле сдерживая рвущийся наружу гнев на этого «молодого господина». Молодой подонок, только молодой ли? Носферату редко бывают молоды. Морок, конечно. – Он был один в карете?

– Да, один. Но он не уехал! Он навещал меня каждый день, пока я болела, такой заботливый! Даже папа сказал, что это просто удивительно, господин – а о простолюдинке так беспокоится. Даже денег папе дал на лекарство! – засмеялась девочка. – Будто со мной что сделается! Я крепкая! Вот, поправилась уже! Надо ему сказать, чтобы не волновался, и поблагодарить за заботу! Он, видимо, на постоялом дворе мастера Мартина живёт, там, на том конце. Я бы пошла туда, но ночь уже, как-то неловко…

Берт только зубами скрипнул. Несчастная! Она даже не понимает, что с ней произошло! Даже несообразность того, что она не зябнет в лёгком платье на морозе, проходит мимо её сознания! Решение Бертольд принял сразу.

– Идём, дитя. Надеюсь, для тебя ещё не поздно, и я смогу тебе помочь. Прости, что не подаю тебе руки, это опасно и для тебя, и для меня, но иди за мной, я сделаю всё, что смогу.

Две цепочки следов протянулись по свежему снегу: чёткие отпечатки больших сапог и лёгкие, почти незаметные – маленьких босых ног. Эти маленькие быстро затянула позёмка, и не осталось ничего. Ничего…

– Зайди, Минна. И проходи прямо в кухню, я тебя покормлю.

Прислугой Берт так и не обзавёлся – а зачем? Он всегда и всё для себя делал сам, что изменилось? Деньги? Чушь. Праздность греховна, не следует потакать низменной лени. И сейчас он возблагодарил небеса. Никому не придётся объяснять, что и почему будет происходить в его доме этой ночью. Так, яйца и молоко – что ж, утром придётся обойтись без омлета. И мёд где-то был, где ж он тут?..

– Пей, Минна. Вот соломинка, тяни через неё. Вкусно? Ну и слава… Да. Послушай, пожалуйста, что я тебе скажу. Ты не удивилась, что не мёрзнешь? Сегодня ведь мороз, а ты босиком и в лёгком платье.

– Да-а, – оторвалась Минна от соломинки. – Но я… сначала подумала, что сплю, у меня в последнее время все сны такие странные-странные. А потом и забыла. Я была так голодна, о чём-то ещё думать просто не получалось, – она передёрнула плечами и снова принялась пить с поспешностью на грани приличия. Чувствовалось, что только воспитание не даёт ей перейти тонкую границу, за которой жажда превращается в неприкрытую жадность.

– Да. Дело в том… только ты не пугайся, хорошо? – начал Берт и вспомнил – зря осторожничает. Она уже не умеет пугаться. – Дело в том, что ты не выздоровела. Ты умерла.

И она действительно не испугалась. Только удивилась. И не поверила. И посмотрела с жалостью, как на дурака.

– Я не шучу, Минна, и не лгу. Тот молодой господин – вампир. Я не знаю, почему он выбрал тебя, но это из-за него ты заболела. И теперь ты такая же, как он. Если я сейчас достану святое распятие или призову имя Господне, тебе станет плохо, очень плохо. Может быть, легче, чем многим, потому что ты ещё не запятнала душу свою, погибло пока только тело, но хорошо тебе не будет. Хочешь проверить?

Воцарилось молчание. Минна, не поднимая глаз, колупала ногтем столешницу. Наконец, призналась со вздохом:

– Я… думала об этом. Только верить не хотелось. Всё, как бабушка рассказывала…

– Ффух, слава… умпф, – прервал себя Берт. Вот ведь наказание, и славу Всевышнему не вознести, пока она рядом! – Тогда послушай меня, дитя. Дневной свет для тебя губителен. Лучше всего тебе отсидеться в подвале. Холода ты не чувствуешь, а чтобы было мягко, я отнесу тебе туда матрас. А вот что делать, чтобы тебе не было скучно – не знаю. Потому что мне сегодня ночью придётся сидеть здесь. Сегодня он за тобой придёт, они всегда так делают.

– Но я не хочу! – удивилась Минна. – Я… просто не пойду, он мне не господин! Все знают, у нашего герцога нет сыновей, только дочери!

– Нет, дитя, – покачал головой Берт. – Ленное право тут не причём. Им взята над тобою личная власть по старшей крови, и ты сделаешь всё, что он прикажет. Скажет убить – убьёшь, даже если не хочешь. Кого укажет. Меня. Сестру. Отца. Я постараюсь его уничтожить, но для этого, опять-таки, нужно, чтобы тебя здесь не было, иначе ты тоже погибнешь.

– А вы… колдун? – заинтересовалась Минна.

– Нет, девочка. Я святой отец Бертольд, экзорцист и охотник за нечистью. И действую словом Гос… – девочка уже съёжилась и зажмурилась, будто от удара. – Молчу, молчу, – спохватился Берт. – Вот видишь, я и слова ещё не сказал, а тебе уже плохо. Пойдём-ка в подвал. Этого молока тебе до утра должно хватить, а утром я ещё куплю. Ты всё ещё голодна?

– Н-нет, уже не очень, – задумчиво протянула Минна. – Но какое-то странное чувство, будто… чего-то не хватает…

– Крови, – кивнул Бертольд. – Но не здесь и чуть позже. Когда всё приготовим, я дам тебе два глотка. Потерпи.

– Крови? – брезгливо скривилась Минна. – Так я что – и вправду вампир? Но… значит, я… проклята? Да? Но я же… не виновата, что стала такой?.. – но страха не было в её глазах, только удивление. Это живые боятся проклятия и отлучения, мёртвые могут только удивиться несправедливости.

– Нет, дитя. Это будет добровольная жертва, и кровь моя тебя не запятнает. А утром, если я останусь жив, мы с тобой уйдём на Броккен, и там ты найдёшь своё счастье. Только там придётся немного подождать. Может – день, может – месяц. Мы могли бы уйти сейчас, но, во-первых, на сборы мне нужно время, а твой хозяин вот-вот явится. Он всё равно последует за тобой, и это во-вторых: здесь мне проще обезвредить его, чем на склоне горы, да и свидетелей тут не будет. Я очень не люблю объяснять непосвящённым, что и зачем я делаю. Пойдём?

На то, чтобы оттащить в подвал матрас, полкувшина молока и пару свечей, много времени не потребовалось. Ладонь левой руки Берт взрезал себе без тени сомнения, но в правом кулаке зажал распятие, намотав шнурок на запястье – на всякий случай. Минна сначала поморщилась, но послушно сделала два глотка и аккуратно, следуя указаниям Берта, зализала рану – вот что значит немецкое воспитание! Дисциплинированная фрёйляйн!

Мела у Берта не нашлось. Круг у двери в подвал он с молитвою отсыпал мукой, спешно натолок и накидал в кругу чеснока – тьфу, даже самому тошно, как он воняет! Дверь подвала завесил образами богоматери и Иисуса, собрал изо всех комнат. Зажёг в центре под молитву три церковных свечи и лампаду. Открыл запор на входной двери и уселся в кругу ждать свою очередную добычу с верёвкой великомученицы Моники в руках. Её любезно вернул король эльфов перед тем, как Берта отправили домой. А он-то ещё сомневался, брать ли, думал, что ему уже никогда не придётся этим заниматься!

Запах ладана от лампады, мёд свечей и чеснок смешались в довольно тошнотворную смесь, к полночи у Берта уже изрядно трещала голова, но он не сдавался. Пусть не в этом мире, а в том, но эта девочка будет спасена от участи стать чудовищем! Пусть не суждено ей повзрослеть, но там её будут любить и баловать, вечного ребёнка среди вечных взрослых. Только надо уничтожить её хозяина, чтобы он не напал со спины и не сделал её окончательно погибшей. Кто знает, сколько им понадобится ждать открытия портала? Каждую ночь ожидать нападения? Нет, так нельзя. Всё должно решиться сегодня! Но всего не предусмотришь, поэтому пивная кружка с молочной смесью тоже стояла в кругу. Откупиться – тоже выход.

В дверь деликатно постучали через полчаса после полуночи.

– Только сегодня, только на один этот раз – войди! – отозвался Берт. Дверь слегка скрипнула. С порывом стужи в облаке снежинок на пороге возник богато одетый молодой человек лет тридцати… нет, позвольте… мальчишка лет пятнадцати? Нет… Нет? Облики накладывались друг на друга, местами совпадали, но тридцатилетний, всё же, был каким-то призрачным, Берт прищурился. Точно, морок! Спасибо вам, райн Донни, вы были правы, как всегда! Но… мальчишка? Как же так? В комнате потемнело, поползли по стенам тени не от мира сего, зашептало по углам, заметалось тихое эхо слов не сказанных, обещая власть беспредельную, блаженство неизъяснимое, наслаждение невиданное, счастье невыразимое и безбрежное… Только выйди из круга, выйди, выйди… шаг, один шаг – и всё твоё…

– Отдай мне моё, ссвятошша! Осстанешшься жифф! – прошипел вампир. – Мошшет быть! – повёл носом и сморщился. Ага, воняет гадостно, в этом Берт был вполне с ним согласен.

– Ага, уже боюсь, – кивнул Берт. – Деточка, а тебя-то кто убил?

Парнишка растерялся. Чего угодно он ожидал – проклятий, арбалетных стрел, молитв, драки – но уж никак не сочувствия.

– Шшто ты сс ней ссделал, черффь? – попытался он продолжить явно заготовленный заранее устрашительный монолог.

– Просто накормил, – пожал плечами Берт. – Могу и тебе налить. Будешь? – поднял он глиняную кружку.

– Ты что, ненормальный? – вдруг увял носферату. И наваждение увяло. Комната, как комната, ничего таинственного.

– Вот так тебя намного приятнее слушать, – кивнул Берт. – Я-то как раз нормальный, это у тебя проблемы. А теперь и у неё, – мотнул он головой назад, на дверь в погреб. – Ты зачем это сделал? Она же ребёнок, как она питаться будет? Ей и до шеи-то не достать! Будет с крыши на спину бросаться? Или пищать: «Дяденька, возьми меня на ручки»?

Парень хрюкнул, но тут же спохватился и опять зашипел:

– Не твоя печаль! Прокормлю!

– Ага, особенно после того, как тебя упокоят. А упокоят тебя быстро, я бы уже три раза успел, пока ты языком болтал. Давай уже серьёзно говорить? Способен? И на морок не траться, на меня не действует. Я святой отец Бертольд, экзорцист, если ты ещё не понял. Видал я твой морок и тебя заодно… много раз. Тебе ведь лет четырнадцать? Кто с тобой это сделал? И где он?

– Не он. Она, – опять увял парень, и Берт вдруг понял всё, будто рассказал ему кто-то. Старая, как мир, история.

– Ты влюбился? А она оказалась вампиром?

– Я… упал с лошади. Год назад. Ноги парализовало, я не мог ходить, всё время лежал. Меня выносили на террасу. А этой осенью она… стала приходить… И вовсе днём, я потому и не подумал… Мы… разговаривали…

– И ты влюбился. И сам предложил её покормить, – вот теперь вампир кивнул. – А она тебя убила.

– Да нет же! Наоборот! – удивился парень. – Она меня тоже напоила своей кровью. И я поправился и встал! Я не умирал! Только… свет жжётся, и крови стал хотеть, – нахмурился он.

– Умирал, – досадливо поморщился Берт. – Только восстал сразу, вот никто и не заметил, да и сам ты этого не понял. А, кстати, почему? А серебро? А исповеди?

– Фон Штольц серебра не носят! Золота хватает! – высокомерно задрал подбородок парень. – А исповедник у нас свой! Я ему просто… «напоминал», – улыбнулся он углом рта, – что уже был у исповеди. Он и «вспоминал». Но я не думал, что мёртв, – хмуро удивился он и даже зачем-то ощупал свою грудь. – Думал, просто – из-за Геллы, что мы с ней… – вздохнул он.

– Увы, – развёл руками Бертольд. – Просто никто не заметил, тебя не хоронили. А потом ты ей надоел, и она тебя бросила.

– Нет! – вскинулся парень. – Она не бросила! Просто услышала, как она сказала – Зов. И не смогла противиться… И уехала.

– Хорошо, – кивнул Берт. – Потом ты тоже услышал Зов, и тоже поехал. Спешил, видимо пытался её догнать, наверняка голодал. Кучер заворожен, действует, как кукла, но его ты не трогал, чтобы не ослаблять. А здесь помог упавшей девочке подняться, и в карете, наедине, не устоял. Укусил.

– Меня будто тянет, всё вперёд и вперёд, я даже не знаю, куда, только направление чувствую, – согласился вампир. – На охоту совсем времени нет. Вторую неделю еду без передышки, старый Петер по ночам в карете спит, а я гоню. А днём он лошадей сменит, поест, и опять едем. А ты откуда всё это знаешь?

– А я вообще много знаю, умный я, – буркнул Берт. – Ты зачем её своей кровью напоил? Дал бы уж умереть спокойно!

– Да… я же не думал, что она вот так, с одного раза заболеет! – забегал по комнате вампир. – Я же не хотел! Ну и напоил, думал – вдруг поможет… Мне же помогло! Я не хотел, чтобы она умирала! Это же неправильно, я же понимаю, что неправильно, она маленькая, но… эх! – досадливо топнул он ногой. – Я из-за этого и задержался, тянет – сил нет, а терплю…

– А зубы чистить надо! – неожиданно для себя рявкнул Берт.

– Чё-о? – офонарел вампир.

– Ты дурак, – поморщился Берт. – На зубах оседает всякая дрянь, вот ты ей эту дрянь прямо внутрь и занёс. Она и заболела. Что ж тебе твоя эта, вампирша, не говорила, что жилу надо лезвием вскрывать? И пить, а не грызть зубами?

– Говорила, – досадливо засопел парень, пиная загнувшийся угол ковра. – Только у меня того… с головой. С голоду. Я сам и не заметил, как уже укусил. Чуть всю не выпил, еле остановился, неправильно же это было бы! Потому и не уехал, а утром узнал, что она больна. Вот, сидел здесь, ждал – чем кончится. А если отец погоню послал – со дня на день здесь будут. Карету-то я без спроса взял… и деньги…

– Тьфу, – заключил Берт. – Так. Говори честно – скольких убил?

– Н-никого… – растерялся вампир, – только вот… её. Но я и её не хотел! Честно! Я сам не понял, как оно…

– Туманом хоть раз уходил?

– А это как? – очень заинтересовался парень.

– Никак. Не вздумай пробовать, убью сразу, – пообещал Берт. – Кровь когда в последний раз пил?

– Три дня назад, у… неё… – поморщился парень. – Я уже понял, что не спасти, всё равно уж… померла бы… так и вышло…

– Вышло… Вот тебе и вышло… – пробормотал Берт и с силой потёр ноющий лоб. Вместо лютой драки с коварным носферату получился анекдот и ещё один подопечный. И что делать? Не бросать же этого мальчишку, по-своему, для сына рыцаря, вполне порядочного, на произвол судьбы? Уйти порталом на Броккен втроём? Или поехать в его карете? Это долго, а время терять не хочется. С другой стороны, в карете можно поставить для Берта жаровню, а не мёрзнуть на голой горе. И от дневного света карета наверняка защитит его подопечных лучше, чем какой-нибудь сарай, да и будет ли тот сарай? Не густо там народу, на Броккене. Почти никого. Ладно, ещё есть время, до утра сообразим. – Так. Бери кружку, пей. Не бойся, не святая вода. Это молоко, яйца и мёд. Завтра ещё куплю, а пока на вас двоих полкувшина. Пей-пей, плохого не посоветую. Дальше. Поедем на Броккен, как – ещё не решил, сейчас буду собираться. Подробно расскажу по дороге, а пока делай, что скажу. Если ты в своём уме – помогай. Если нет – лучше сразу скажи, тут и упокою. Дальше. Будешь девочку обижать или командовать по старшей крови – опять же упокою. Мне проблемы не нужны, мне ехать надо, девочку спасать.

– Стоит ли таких трудов? Зимой? На Броккен? – тяжело, исподлобья, уставился на Берта вампир. По комнате опять поползли тени, зашептало в углах. – Очистительный костёр для спасения души и во дворе разложить можно. Наслышан, как вы нас… спасаете…

– Тьфу! Я тебе уже сказал, что ты дурак? Могу повторить, – обозлился Берт. – С вершины Броккена открывается путь в мир фэйери. Там таких, как вы, полно, целое государство.

«Чокнутый», явственно отразилось на лице вампира.

– Ещё раз говорю: дурак. Я там жил полгода. Как ты думаешь, почему на меня твои штучки не действуют? А? Да потому, что защиту сам райн Донни ставил, и ему не четырнадцать лет, а больше шестисот. Раз говорю – спасать, значит – спасать! И не говори мне, что фэйери не бывает, в зеркало, вон, на себя посмотри – много увидишь? Так, может, и тебя не бывает?

– И вы считаете…её душу ещё можно спасти? – тихо спросил вампир. – А мою? Или я уже навечно… проклят?

– Тьфу, ну, вот как тебе объяснять, а? Души у вас и так живые, пока вы на крови не спились и себя не потеряли. От людей я вас спасу, от их страха. А от самих себя вас фэйери спасать будут, объяснят, как себя вести, чтобы тварью не стать. Уж с Божь… гхм… нормально, короче, если дурить не начнёшь. Пей молоко, говорю! Быстро! Да не через край, дубина, клыки же мешают! Вон соломина торчит, возьми в рот – и тяни. Вот так-то! Ох, грехи наши тяжкие! Прости, Го… умпф… да молчу, уж не дёргайся! Минна, выходи, мы договорились, – Бертольд смёл с пола чеснок в миску, погасил лампаду и снял образа с двери. Минна нерешительно выглянула и вышла в комнату.

– Ульрих фон Штольц, – отработанно поклонился вампир. И недовольно добавил: – Младший.

– Но… это не тот… – удивилась Минна.

– Минна, как ты себя ведёшь? – нахмурился Берт.

– А… Ох, простите, – поспешно присела Минна в церемонном реверансе: босиком и в погребальном платье, больше похожем на ночную рубашку. – Вильгельмина Роммберг, ваша честь!

Вампиры переглянулись, и вдруг оба прыснули и расхихикались совершенно по-детски. Берт плюнул и пошёл наверх собираться. Вот же сподобил Господь! Кто бы мог подумать! Господь всемогущий, молился он, собирая тёплые вещи, все, какие есть, прости их и помилуй, ибо не ведают, что творят! И избави меня, недостойного раба твоего, от греха гордыни, ибо не ведаю и я, что творю, и зачем я это творю, Господи, Боже мой? Но не могу же я их просто убить, ведь это дети! Несчастные, запутавшиеся – и они прокляты? Прости меня, Господи, но я не могу. И не морок это, потому как лежит на мне заклятье райна Донни, тьфу, чёрт, прости, Господи, но лежит, да, а что тут сделаешь? Но это же заклятье ПРОТИВ принуждения и морока… или нет? Или оно и принуждает меня, доброго католика, помогать этим отродьям дьявола и исчадиям тьмы? Ох, Господи, не знаю, но иначе не могу! Не могу! И пусть я проклят буду вместе с ними, но душа моя будет спокойна. Но ты же не допустишь, Господи?

Они говорили целыми днями, пока у Берта не начинал заплетаться язык и не пересыхало в горле. Он учил их всему, что успел узнать там, в мире фэйери, и они были внимательными учениками. Одна беда – слишком мало он знал, а в магии и трансформации тела не понимал и вовсе. Знал только, что это должно быть, а как этого достигнуть? Но надо, надо, вдруг он не доедет, мало ли что? Молиться они теперь не могут, значит надо найти другой путь сохранения души, который подошёл бы именно им, уже не живым, ещё не мёртвым. Изобрести правила существования, которые позволят им дождаться открытия портала, не став за это время чудовищами, не предав в себе то, что считали они правильным при жизни, сберечь и не растерять остатки человечности. Это трудно, очень трудно даже живым, способным внимать слову Господа и чувствовать благодать Его, а что уж говорить о мёртвых, коим слово Его недоступно. Но «цель оправдывает средства», как гениально сформулировал сподвижник Игнатий Лойола, с которым Берт разминулся во времени всего на двадцать лет, а цель слуги Господа – спасать души, кои ещё поддаются спасению. И они спорили часами, переосмысливая понятие «человек» и заново изобретая то, что в мире фэйери существовало уже тысячелетия и называлось клятвой ле Скайн. С большим трудом общими усилиями находили они решения и радовались им сообща.

Молоко, мёд и яйца покупали раз в день, один раз повезло – на хуторе резали корову, Берт купил целую печень. Ведра парного молока с дюжиной яиц вампирам хватало ровно на сутки, если не скисало от постоянной тряски, печень с вином растянули на два дня. Растирать её в кашу в тряской карете оказалось тем ещё развлечением. Вообще же всё слилось в какой-то нескончаемый ледяной кошмар, мёрз Берт нещадно, жаровня не спасала, давая ровно столько тепла, чтобы превратить в жидкую грязь снег, натащенный на сапогах, и не дать превратиться в лёд молоку. А уж каково приходилось старому Петеру на облучке, Берт и думать не хотел. Плохо приходилось. Да, закутал Ульрих свою марионетку изрядно, но, если даже в карете под грудой лисьих и волчьих шкур Берт почти трясся от холода – что же было с Петером при постоянном ветре в лицо? А Берт заменить его не мог, он не умел править каретой. Немного оттаивал Берт только в харчевнях, куда они с Петером заходили поесть. Ели быстро, много – густую горячую похлёбку, жаркое, кашу с шкварками. Единственное, что радовало Берта несказанно – что всё это не произошло в Адвент, рождественский сорокадневный пост. Никто не продал бы им ни парного молока, ни яиц. И каша была бы без мяса. А на таком морозе без мяса не выживешь. Ели молча – разговаривать с Петером было невозможно. Он всё делал, как кукла, точно и размеренно, обмороженное, с шелушащейся кожей, лицо было неподвижно и бесстрастно, глаза глядели в одну точку. Или не заходили, если харчевни на пути не обнаруживалось. Тогда съедали в карете по кругу колбасы с хлебом, разогрев их на жаровне, запивали вином и ложились спать на сиденьях, закопавшись в меха, а Ульрих и Минна отправлялись править лошадьми по ночной пустынной дороге. С деньгами проблем не было, с заменой лошадей, соответственно, тоже. Спустя трое суток подъехали к Гарцу. Дорога пошла вверх, ехать стало труднее, колёса вязли в снегу, лошади быстро уставали. Темп резко упал. До Гарца доехали за три дня, а здесь уже совсем близко, и вершину Броккена иногда видно, вон она, лысая, как колено, но сколько они так до неё тащиться будут? Периодически приходилось Берту вылезать и подпихивать карету сзади, спасибо вам, райн Донни, за здоровье! Со сменой лошадей и с едой появились проблемы: деревни стали редки, люди подозрительней и злее. Но золото пока спасало ситуацию. Удивительно, но ограбить их ни разу не попытались. Вымерли бандиты, что ли? Или холод разогнал?

В четвёртый вечер Берт покормил Ульриха. Объяснил, что надо зализать порез, вспорол ладонь, сунул ему под нос. Тот был страшно растерян, не знал, как себя вести, благодарил… Злой, простуженный, почти насмерть замученный холодом и дорогой, Берт сказал ему «Да пошёл ты…» и лёг спать.

К подножию Броккена подъехали к рассвету седьмого дня. Дорога – вернее, заметённая снегом более-менее ровная лента между деревьями, шла мимо и дальше. Летом-то тут ездили, но сейчас, среди зимы, сумасшедших не находилось. Наверх не было даже тропы. Ели, запорошенные снегом, тишина, ветер, безлюдье. Даже ворон не слышно.

– Мы не успеем за ночь подняться на вершину, – закинув голову, оценил ситуацию Ульрих. – Нас сожжёт рассвет. Моя Гелла не успела научить меня превращаться в летучую мышь, а вы, при всех своих знаниях, научить не сможете. И в снег не закопаться, его слишком мало. А вас с Петером прикончит холод. Мы проиграли. Я благодарен вам за интересное путешествие, герр Траум, но всё было впустую. Уехать отсюда мы с Минной не сможем, нас тянет на вершину, а вы с Петером ещё вполне можете вернуться. Попрощаемся?

– Мальчишка! Паникёр! – с отвращением прохрипел Берт и закашлялся. – Сейчас мы все будем спать. До вечера, пока не стемнеет. А потом мы попадём на вершину. И будем полночи думать, как укрыть вас от солнца, а меня – от холода, а вторую половину – делать это укрытие. Всё ясно? Спать!

Когда погас последний луч вечерней зари, из кареты кряхтя, охая и поминая всех святых себе под нос, вывалился святой отец Бертольд. Удивительно, но никаких волков в округе, видимо, не было, на лошадей даже не попытались напасть. Как им повесили торбы с овсом, так они весь день и простояли под тёплыми попонами, только сгрудились в кучу все четверо, пользуясь ослабленной сбруей. Хорошо быть лошадью! Хорошо быть вампиром! А человеком – плохо. Холодно. Ох. И все конечности затекли от скрюченной позы. И простыл он совсем, кашель так и сгибает. Ох, нелёгкая это работа – спасать вампира от самого себя! Ага. А сам дурак. Упокоил бы сразу – и не трясся бы в промороженной карете целую неделю! И это только начало, сколько ещё там, на вершине сидеть? Хотя – зачем сидеть? Надо устроить там ребятишек, и вместе с Петером уехать. Ах, ты ж, чёрт, прости, Господи, не получится! Их же каждую неделю кровью кормить надо, иначе взбесятся. И остальная еда – молоко, яйца, печёнка – где они её брать будут? Что же делать? Открыть портал можно только один раз и попасть на вершину. Портал из мира фэйери будет открыт целые сутки, но неизвестно когда. Райн Донни говорил – видно будет, когда он открывается, особенно ночью. Сияние над вершиной, да, точно. Так, это он дурак, это у него от холода мозги замёрзли. Вот зачем они сюда ехали, а? Своим порталом на вершину они могут попасть откуда угодно, лишь бы вовремя. А чтобы вовремя, надо поселиться там, откуда эта самая вершина хорошо видна – и всё! В харчевню надо, на постоялый двор – но так, чтобы можно было всё время наблюдать! Просто наблюдать, сидя в тепле. Идиот! Двое суток лишних просидел на холоде из-за собственной глупости! Нет, чтобы раньше подумать!

– Дети! Разворачиваемся! На постоялый двор! На тот, что последним проехали. Давайте-давайте, сейчас объясню.

– Ага. И нам заодно, – раздался сзади сладкий голос. – Смотрите-ка, братья, нам еды привезли! Вы же поделитесь с голодными собратьями, господа? Не вам же одним столько кровушки? И какое разнообразие! И лошадки, и человечки! Ульрих, мальчик мой, как ты вовремя, какой ты молодец!

О! Даже без морока она всё ещё была чудо, как хороша! Вились по белой коже обнаженных плеч чёрные локоны, влажно блестели алые губы, таинственно мерцали глаза…

Пещера, видимо, была естественного происхождения, а кто и когда сделал на входе прочную дверь – неведомо никому. Сейчас дверь была открыта, а из неё выходили вампиры. И не такие, как его дети, а те самые носферату, за которыми он охотился в прошлом. Но тогда они попадались по одному…

– Это Гелла. Упокойте меня, святой отец, – очень спокойно сказал Ульрих, со склонённой головой опускаясь на колени в снег перед Бертольдом. – Быстрее, пока не поздно. Над Минной она будет не властна, если цепь подчинения по крови прервётся. Я всё равно уже мёртв, а когда меня не станет, Минна сможет защитить вас и Петера…

– Ну, не-ет, – злобно замотал головой Берт. – Наоборот, берите Петера, быстро, и… За мно-о-ой! – заорал он, ломая печать портала, и пролетая в него кубарем. Вампиры двигаются очень быстро, Гелла почти успела, почти… А Берт успел, хоть и человек! Портал закрылся, покатилась по промёрзшим камням Броккена отрезанная порталом голова прекрасной не-мёртвой, собирая снег коротко отхваченными волосами. Берт победно потряс в воздухе сломанной печатью… и обречённо сник. Это была смерть. Они прошли, они на вершине, да. Но. Начало зимней ночи. Теплые вещи, меха, еда, жаровня – всё осталось в карете у подножия. А здесь… Ульрих и Минна, поддерживая под руки с двух сторон безучастного Петера, удивлённо оглядывались. Широкая и почти плоская вершина Броккена простиралась во все стороны и насквозь продувалась ветром, даже леса здесь не было. Только камни и кустарник. И снега очень мало, сдувало здесь снег.

– Зачем вы это сделали, герр Бертольд? Теперь и вы, и Петер погибнете вместе с нами, – задумчиво констатировал Ульрих.

– Не-ет, шалишь, дружок! – зашипел Берт не хуже вампира. – Ещё побарахтаемся! Так, положите Петера. Я сейчас нарисую круг против наших приятелей, если им лошадей мало покажется. А вы ищите маяк!

– Маяк? А как он должен выглядеть?

– А чёрт его знает, прости, Господи, как он должен выглядеть! Но вы его должны, просто должны почувствовать. И он где-то рядом, портал не мог открыться далеко! Ищите, дети мои, да обрящете! Ищите же! Ну! Он должен как-то отличаться от всего остального здесь! Именно от него исходит Зов!

– Ах, Зов? Тогда нам вот сюда, – показал Ульрих на большой плоский валун неподалёку. – Это на нём, сверху.

Минна согласно закивала.

– Залезаем! – скомандовал Берт. – Значит, магия крови, да? – бормотал он себе под нос. – Будет вам сейчас магия, будет вам крови… Сейчас-сейчас! Ну-ка, снег счистите! Да когти-то отрастите, как я учил! Круг мне надо, круг! Скорее, пока они не поняли. И сам маяк обмахни, вот так! Ну, с Богом! – вампиров дружно передёрнуло. – Ничего-ничего, дети мои, потерпите, сейчас отец Бертольд всем покажет! Вот такая магия! – бормотал он, склоняясь над камнем и вспарывая себе руку над расчищенной от снега полосой. Он ничего не понимал в магии, знал только то, что прочитал когда-то в произведениях весьма невежественных в ней чернокнижников. Но ведь существует же магия крови? Зачем-то приносят на чёрных алтарях страшные кровавые жертвы? Он так и не узнал никогда, что, если бы не совпадение, его добровольная жертва оказалась бы напрасной, как это и бывает в большинстве случаев…

В портале виднелись облитые лунным светом и запорошенные снегом Карпаты, оттуда веяло холодом. Кусок промороженной каменистой площадки был пуст. Уже пуст. Дети Жнеца уже прибрались после дежурной Руки Короны.

На посту орал «Слейд». Как выяснилось опытным путём, носферату крошить лучше всего было под быстрый рок-н-ролл, а сейчас, в конце смены, можно и для души.

«Он же совершенно безголосый, этот ваш…», морщились поначалу ле Скайн. Ага, кто бы спорил. Только никому, кроме «этого безголосого» оказалось не под силу вложить в своё исполнение столько азартной весёлой злости, что она прямо подбрасывает изнутри, будто сжатой пружиной, и заставляет слушателей передёргивать плечами, отбивать такт ногами и истошно орать вместе с хрипатым певцом, даже не зная языка и не понимая смысла. Дон перевёл, подогнав текст под местные реалии, но спеть с таким же эффектом не сумел пока никто. Уж слишком все сладкоголосые. Пытались даже на магию проверить – нет, чисто. Чужая культура незаметно, но уверенно завоёвывала Мир.