Предательство во времени (ЛП)

Текст добавлен: 19 октября 2026, 15:00

Текст книги "Предательство во времени (ЛП)"

Автор книги: Джули МакЭлвен

Жанр:

Исторические детективы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Назад к карточке книги

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

БЛАГОДАРНОСТИ

ДРУГИЕ КНИГИ ДЖУЛИ МАКЭЛВЕН

ОБ АВТОРЕ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

ВО ВРЕМЕНИ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

ВО ВРЕМЕНИ

Эдвард Прайс едва не схватил мерзавца – он даже почувствовал кончиками пальцев грубую шерсть рваного мальчишеского пальтишки, когда потянулся, чтобы ухватить тонкую, как кость, руку. Но беспризорник увернулся, крутанув узкими плечами, и, рванув с юношеской энергией, помчался через мощённую булыжником улицу, скользкую от мокрого снега и наледи, оставив Эдварда хватать лишь холодный воздух.

– Эй! – крикнул он. – Стой, вор!

Хотя до начала его дежурства в качестве ночного сторожа оставалось ещё восемь часов, Эдвард бросился вслед за юным преступником, раздражённый тем, что мальчишка уже успел оторваться на приличное расстояние. Более опытный сторож, вероятно, отпустил бы паршивца восвояси, он это понимал. Но Эдвард отслужил на новой работе всего две ночи – нынешняя должна была стать третьей, – и всё ещё был полон светлого рвения новичка, призванного блюсти порядок в Лондоне. Он просто не мог сделать вид, будто ничего не заметил, когда наглый маленький воришка стащил яблоко – пусть даже сморщенное и червивое – с тележки торговца прямо у него на глазах. И уж тем более не тогда, когда сам торговец и не меньше дюжины свидетелей повернулись к нему, ожидая, что он что-нибудь предпримет.

– Стой! Стой, кому говорят! – заревел Эдвард, не сводя глаз с маленькой фигурки, бегущей впереди. Вор лавировал между прохожими и тележками разносчиков с ловкостью человека, которому самое место среди городского преступного люда.

Хотя Эдварду ещё не исполнилось девятнадцати, такой проворностью он не обладал. Преследуя мальчишку, он врезался в три деревянных ящика, сложенных на тротуаре после разгрузки с повозки. Эдвард поморщился, когда ящики рухнули и рейки затрещали, и ему пришлось уворачиваться от картофеля, лука и репы, покатившихся под ноги. Двое здоровенных мужчин, разгружавших повозку, прервали работу лишь затем, чтобы осыпать его проклятиями. Эдвард стиснул зубы и не обратил на них внимания – как и на боль, уже начавшую пульсировать в боку, – и продолжил погоню.

Ему казалось, что он всё-таки нагоняет свою добычу. От радости у него словно прибавилось сил. Эдвард мрачно усмехнулся, когда воришка на бегу оглянулся через плечо и широко раскрыл глаза. Вот и бойся, сопляк.

Шустрый, как лисёнок, мальчишка метнулся вправо, исчезнув с широкой улицы в узком извилистом переулке. Эдвард не стал тратить дыхание – его и без того не хватало, – чтобы приказать двум мужчинам, слонявшимся возле лавки подсвечников, поймать беспризорника, и не стал снова требовать от мальчишки остановиться. Он просто понёсся следом и судорожно вдохнул, когда сапоги попали на ледяную корку поверх грунтовой дороги. Замахав руками, Эдвард всё же сумел удержаться на ногах и не шлёпнуться задницей на землю.

Чёрт побери. Позади засмеялись те двое, но Эдвард лишь крепче стиснул челюсти и снова устремился в погоню. Боль в боку теперь была такой, будто кто-то тыкал в него раскалённой кочергой. Хотя температура держалась около нуля, от усилий он вспотел. Пот собирался под мышками и неприятно стекал вдоль позвоночника.

И всё же он продолжал бежать. Его взгляд был прикован к вору – маленькой тени на фоне полуразрушенных зданий и разбитой мостовой. Эдвард не мог сказать, в какой именно момент до него дошло, что вокруг почти никого нет. Он загнал мальчишку в один из самых захудалых районов Лондона. Посреди улицы тянулся узкий неухоженный сквер с мёртвыми деревьями, жалкое подобие площади для бедняков. По обе стороны возвышались четырёх– и пятиэтажные дома; окна в них были либо заколочены, либо разбиты, и осколки стекла торчали, словно зазубренные зубы. Снег заметал ступени и крыльца, скапливался в тёмных углах и был испачкан отвратительными жёлтыми и коричневыми пятнами. Хотя ещё было утро, заброшенные здания отбрасывали на площадь глубокие синевато-серые тени. На затылке у Эдварда тревожно зашевелились волоски.

Да ну к чёрту. Эдвард замедлил бег и, пошатываясь, остановился, жадно втягивая холодный воздух и уже собираясь прекратить погоню. Он тяжело сглотнул, беспокойно поводя глазами по сторонам. В Лондоне, как говорится, и кошкой не размахнёшь, чтобы кого-нибудь не задеть, поэтому оказаться в таком пустынном и тихом уголке города было весьма странно. Слышалось лишь воркование голубей на карнизах крыш да хлопанье занавесок, которые ветер трепал в пустых оконных проёмах. И ещё – стук его собственных шагов и хриплое дыхание.

Воришка оглянулся, самоуверенно ухмыльнулся, затем взбежал по ступенькам здания на другой стороне площади и нырнул в открытую дверь.

Эдварда захлестнул гнев. Откровенная наглость воришки вновь подстегнула угасавшую решимость. Лёгкие всё ещё нестерпимо горели, а боль в боку не утихла, но он заставил себя двинуться вперёд, переходя то на бег, то на тяжёлую трусцу. Через мгновение он уже взлетел по короткой лестнице и пересёк порог. Только оказавшись внутри, Эдвард понял, что здание – давно заброшенная католическая церковь. Притвор был пуст; две каменные чаши для святой воды, высеченные в гранитных стенах, давно высохли и затянулись паутиной. По плитам пола у входа растеклись лужи, теперь схваченные льдом.

Тяжело дыша, Эдвард толкнул распашные двери и под визг петель ворвался в неф. Как и притвор, неф был лишён всех папистских украшений. Скамьи и настенные таблички убрали, алтарная часть была совершенно пуста. Высоко под сводами ворковали голуби, устроившие гнёзда в нишах. Сквозь узкие стрельчатые витражи просачивался слабый свет, рассыпая по каменным плитам пола радуги; местами плиты были покрыты белой коркой засохшего голубиного помёта.

Эдвард лишь мельком огляделся: всё его внимание было сосредоточено на воре. Он испытал удивление и торжество, приблизившись к своей добыче и увидев, что мальчишка застыл посреди помещения. Тот озирался, и Эдвард заметил, что дерзкая улыбка исчезла. Теперь маленькое лицо было напряжено, а глаза округлились почти от ужаса. И всё же Эдварду даже не пришло в голову, что ужас мальчишки вызван вовсе не близкой поимкой, пока его взгляд не опустился туда, где стоял сорванец.

– Боже милостивый… – Эдвард резко остановился, споткнувшись, и дыхание болезненно застряло в горле.

На одно мгновение ему показалось, что несчастный, лежавший на полу, – восковая фигура вроде тех, которые Мари Тюссо показывала на своих передвижных выставках, и, быть может, её притащили сюда школьники ради шутки. Только кого здесь было разыгрывать?

Мужчина был наг. Его кожа почти посинела, а волосы на теле серебрились от инея. Смерть не была для Эдварда чем-то незнакомым. Две ночи назад, в первое своё дежурство, именно он обнаружил беднягу, насмерть замёрзшего возле кофейни через дорогу от собора Святого Павла.

Но это… это…

Потрясённый взгляд Эдварда скользнул по лицу мертвеца – опухшему и словно застывшему в беззвучном крике. Сторож попытался подавить дрожь, но не сумел.

Кто-то вырезал старику язык.

Когда-то эта церковь, должно быть, была прекрасна – плавные арки, мраморные колонны, тонкая работа мастеров. Но теперь, подумал Сэм Келли, она казалась выпотрошенной, словно кто-то выскреб из неё внутренности: исчезли скамьи, алтарь, религиозные статуи и свечи. Скорее всего, церковь вместе с прихожанами покинула эти унылые улицы ради более благополучных районов Лондона. Или, точнее, ради кварталов, где жило больше ирландцев и, следовательно, католиков. Сэм понимал. Сын ирландских иммигрантов, он провёл детство на улицах и площадях, где звучали весёлый ирландский говор и пьяные вопли; последние могли закончиться либо жестокой дракой на кулаках, либо смехом и дружескими хлопками по спине.

– Ей-богу, по-моему, здесь холоднее, чем снаружи, – пожаловался его спутник, доктор Итан Манро, согревая дыханием сложенные чашечкой ладони. Хотя руки и без того должны были оставаться в тепле в коричневых лайковых перчатках.

Входя в помещение, Сэм покосился на Манро. Тот был крупным мужчиной, хотя Сэму, едва дотягивавшему до пяти футов шести дюймов, крупным казался всякий, кто был выше пяти футов десяти. Доктор был по меньшей мере на десяток лет старше сорокаоднолетнего Сэма и обладал густой серебристой гривой, которую собирал сзади в косицу – причёска скорее соответствовала рубежу веков, чем современному 1816 году. Сэм всегда считал это странной старомодной причудой для столь просвещённого человека, как Манро, обучавшегося врачебному искусству в престижных учебных заведениях Эдинбурга. Почему тот оставил уважаемую профессию врача, чтобы работать сперва простым хирургом, а затем анатомом – занятием, которое приличное общество и профессией-то не считало, – Сэм так и не понял. Но был ему за это благодарен. Как сыщик с Боу-стрит, Сэм не раз прибегал к помощи доктора при расследовании убийств.

Как и сейчас. Взгляд Сэма скользнул по лежащему на полу мертвецу и остановился на четырёх мужчинах, сбившихся в кучку примерно в пяти шагах от тела. Троих Сэм узнал: это были констебли. Четвёртый – высокий, пухлый и до смешного молодой, с копной морковно-рыжих волос – оказался незнакомцем. Именно он повернулся к Сэму и Манро и шагнул вперёд, подняв руку с напыщенной властностью новобранца. – Стоять! – приказал он.

Сэм уже вытаскивал дубинку с характерным золотым наконечником, выдававшим в нём человека с Боу-стрит. – Сэм Келли. А это доктор Манро, – сказал он и снова сунул дубинку в глубокий карман шинели, когда они приблизились к группе мужчин.

– Келли, – кивнул Дик Картер. Ростом он был не выше Сэма, зато круглый, темнокожий, почти как испанец. В чёрных глазах блеснуло веселье. – Ты теперь и своего костоправа на места преступлений таскаешь?

– Мы с доктором Манро завтракали в «Свинье и парусе», когда мне передали сообщение. Кто нашёл тело?

Сэм ничуть не удивился, когда заговорил рыжеволосый юнец.

– Я.

Сэм оглядел его. – А ты кто такой?

– Эдвард Прайс. – Грудь юноши слегка выпятилась. – Ночной сторож.

– Для дежурства ты вроде рановато вышел, нет?

Эдвард нахмурился. – Я гнался за вором. Прямо у меня перед носом яблоко стащил, наглец.

– И где он? – спросил Сэм. Осматриваться он не стал. Он знал, что в церкви, кроме шестерых мужчин, никого нет. Не считая мертвеца.

– Маленький оборванец удрал, пока я звал на помощь. Но я его раньше видел. Зовут Снейк —

Сэм не сумел скрыть удивлённого вздрагивания. – Снейк.

– Ага. Не настоящее имя, ясное дело —

– Я знаю, кто такой Снейк, – перебил сторожа Сэм. В самом деле, сыщик с Боу-стрит столкнулся с юным сорванцом в прошлом году, когда Алека Моргана, маркиза Сатклиффа, обвиняли в убийстве его бывшей любовницы, леди Довер.

– Ты ничего не видел? – спросил Сэм. Его светло-карие глаза были настолько светлыми, что казались золотистыми, но ничего мягкого в них не было, когда он впился взглядом в Эдварда Прайса.

– Не-а. – Эдвард сглотнул так сильно, что кадык заметно дёрнулся. Словно против воли, он снова посмотрел на тело. – Я нашёл его вот таким. Зачем кому-то понадобилось делать такое с его языком?

Сэм хмыкнул, но вопрос оставил без ответа. Он почти двадцать лет служил сыщиком с Боу-стрит, и эта работа наградила его крайне нелестным представлением о человечестве. Вырезать человеку язык было необычно, но далеко не самым странным из того, что ему доводилось видеть.

Он снова перевёл внимание на труп, разглядывая обнажённое тело. Сэм задумался: не стащил ли какой-нибудь мародёр одежду уже после смерти мужчины? Или чудовище, убившее его, нарочно хотело, чтобы жертву нашли голой, как в день рождения? А если убийца сам раздел его – или заставил раздеться перед смертью, – то зачем? Какой смысл был в этой наготе?

Тело казалось замёрзшим. Вероятно, так оно и было при такой стуже внутри церкви. Взгляд Сэма поднялся от груди мертвеца к горлу – мертвенно-бледному, если не считать отвратительной красной ссадины, ярко пересекавшей шею. Несомненно, удушение. Этим объяснялись опухшее, искажённое лицо и полопавшиеся капилляры вокруг глаз.

Но изуродованный рот этим не объяснялся. Чтобы вырезать бедняге язык, требовалось острое лезвие. Господи. Парень задал правильный вопрос, решил Сэм. Кто мог такое сделать? С каким безумцем им предстояло иметь дело?

Возможно, из-за жестокости, которой подвергли мертвеца, а возможно, из-за распухших черт лица Сэму понадобилась целая минута, чтобы понять: жертва ему знакома.

– Зубы Господни. – Лишь многолетний опыт позволил ему не дёрнуться от потрясения. – Вы знаете, кто это? – Да.

– Манро присел на корточки, чтобы внимательнее осмотреть труп. Его чёрные брови, резко контрастировавшие с серебристыми волосами, сошлись в глубокой складке. Медленно он поднял взгляд на Сэма. Тот заметил, что доктор водрузил круглые очки в золотой проволочной оправе на переносицу своего ястребиного носа. За линзами умные серые глаза Манро отражали то же понимание, что охватило Сэма. И ту же настороженность.

– Сэр Джайлс Холбрук, – назвал Манро имя.

– Дерьмо, – пробормотал один из мужчин.

Манро мрачно кивнул в сторону выругавшегося. – Бывший министр иностранных дел, некогда заместитель министра внутренних дел. Полагаю, он состоит – состоял – в Тайном совете при монархе… и, судя по всему, был близким другом нашего будущего короля, принца-регента.

Чувство тревоги не отпускало Сэма, когда он следовал за Манро вниз по лестнице в помещение для вскрытий. Эта комната находилась в подвале анатомической школы доктора, которую тот открыл в Ковент-Гардене более двух лет назад. Их сапоги гулко стучали по каменным ступеням. Хотя Сэм бесчисленное количество раз спускался по этой лестнице в подземное помещение, он не сумел подавить приступ отвращения, когда снизу потянуло холодным воздухом, коснувшимся щёк словно паутина. На стенах мерцали факелы, и густые чёрные тени в проходе извивались и уклонялись по камню, будто боксёры в поединке из преисподней.

Обстановка и правда была мрачной, но вовсе не она заставляла желудок Сэма сжиматься. Причина, он знал, лежала на столе для вскрытий и ожидала манипуляций Манро. Убийство сэра Джайлса привлечёт внимание высшего общества, Уайтхолла и, возможно, самого принца-регента. От одной мысли, что придётся предстать перед будущим королём Англии или кем-нибудь из его дворцовых посланцев и объяснять, что сэр Джайлс отдал концы с вырезанным языком, голышом, в здании бывшей церкви – католической церкви, чёрт побери, – у Сэма стыла кровь.

Разумеется, до этого, скорее всего, не дойдёт. Сэр Натаниэль Конант, главный магистрат Боу-стрит, наверняка вмешается раньше. Боу-стрит и Министерство внутренних дел были тесно связаны и часто действовали сообща во имя короля и страны. Сэм доложит о результатах сэру Натаниэлю, а тот уже сообщит министру внутренних дел, лорду Сидмуту, о ходе расследования. Затем лорд Сидмут станет связующим звеном с принцем-регентом и его двором.

Сэм прикусил губу, подавляя тяжёлый вздох, готовый вырваться наружу. Убийство такого человека, как сэр Джайлс, легко могло вызвать политическую бурю.

Когда они вошли в помещение для вскрытий, Манро бросил на него проницательный взгляд. Но на вздох Сэма не ответил ни словом сочувствия: всё внимание доктора немедленно привлёк лежавший на столе труп. Мистер Бартс, бледный ученик Манро со слабым подбородком, уже находился в комнате и зажигал фонари и свечи, разгоняя полумрак.

– Бесславный конец для такого человека, как сэр Джайлс, – наконец произнёс Манро, снимая перчатки и расстёгивая шинель.

– Возможно, именно в этом и был смысл, – пробормотал Сэм. – Возможно.

Доктор бросил шинель на одну из тумб, тянувшихся вдоль стены, и снял тёмно-серый сюртук, оставшись в белой рубашке, белом шейном платке, коричневом твидовом жилете, чёрных панталонах и сапогах. Затем надел кожаный фартук, который всегда использовал, чтобы защитить одежду от неожиданных брызг телесных жидкостей. На другом конце комнаты мистер Бартс зажёг ещё два фонаря и отнёс их к столу для вскрытий. На глазах у Сэма он поставил один рядом, а второй поднял и закрепил на конструкции, похожей на колесо и подвешенной над центром стола. Это было хитроумное приспособление, которое Манро придумал сам: оно хорошо освещало тело, не позволяя воску капать на труп.

– Надеюсь, эту дикость сотворили уже после смерти бедняги, – пробормотал Сэм, глядя на лицо мертвеца и изуродованный рот.

Манро ничего не ответил. Засучив рукава, он вернулся к столу. – Начнём с наружного осмотра, – сообщил он. – Одну минуту, сэр.

– Бартс наклонился за последним фонарём, но вдруг остановился и нахмурился. – Как странно…

– В чём дело, мистер Бартс? – спросил Манро.

Ученик продолжал хмуриться, явно озадаченный. – Не уверен, сэр. Похоже, на трупе есть какая-то татуировка… Ах, нет, несколько татуировок… – Бартс присел на корточки, разглядывая знаки на ноге мертвеца, затем поднял глаза на Манро. – Не припомню, чтобы на теле были такие отметины, когда его доставили, доктор.

– Потому что никаких подобных повреждений кожи на нём не было, – резко сказал Манро. Он обошёл стол, выхватил фонарь у ученика и приблизил свет к указанному месту. Сэм услышал его удивлённый вздох. – Боже мой. Что это?

Сэм поспешил на другую сторону стола, оттеснил Бартса и уставился на ногу мертвеца. – Я тоже не помню, чтобы видел их, – медленно признался он и изумлённо приоткрыл рот, наблюдая, как на коже сэра Джайлса начинают проступать ещё две пересекающиеся линии. – Иисусе, – прошептал он и сжал ладонь в кулак, чтобы не перекреститься. Он посмотрел на Манро. – Что это за колдовство?

Манро ничего не ответил, но за стёклами очков его серые глаза сузились. После короткого колебания он осторожно провёл фонарём вдоль ноги, позволяя свету скользить по коже трупа.

Сэм наклонился ближе и стал ждать. Когда ничего не произошло, он почувствовал лёгкое разочарование.

Манро поджал губы, раздумывая над увиденным. Через мгновение он приблизил фонарь к телу. Сначала ничего не происходило, но затем медленно проступили ещё два знака, словно мистические стигматы.

Кто-то ахнул. На секунду Сэму стало неловко: он подумал, что звук вырвался у него самого, но потом понял, что это был Бартс.

Доктор Манро поднял руку и двумя пальцами коснулся одного из изображений. Затем поднёс руку к лицу и задумчиво потёр указательный и большой пальцы друг о друга.

– Никакого колдовства, мистер Келли, – наконец пробормотал он. – Полагаю, это разновидность симпатических чернил. Я читал о подобных вещах.

– Знаки становятся видимыми из-за света фонаря? – предположил Сэм. Заинтригованный, он наклонился вперёд и наблюдал, как Манро продолжает приближать лампу к коже. Постепенно проявлялись новые отметины.

– Не из-за света, мистер Келли. Из-за тепла. Мистер Бартс, принесите ещё одну свечу.

Сэм не стал ждать приглашения. Он снял свечу с одного из настенных подсвечников, как сделал ученик, и присоединился к мужчинам. Они подносили пламя достаточно близко, чтобы согреть кожу мертвеца, но не подпалить её. Хотя Сэм уже видел, как это происходит, он всё равно был поражён, когда на теле начали распускаться тёмные изображения. Через двадцать минут он отступил на шаг и с потрясённым любопытством оглядел труп. Сэр Джайлс больше не казался мертвенно-бледным: его кожа превратилась в полотно примерно для сотни отметин – одного и того же знака, снова и снова нанесённого на прогретую плоть.

Сэму понадобилось несколько мгновений, чтобы обрести голос, да и тогда он говорил тихо: – Зубы Господни. Это же распятие… разве нет?

– Не уверен, – признался Манро. – Поначалу я подумал, что это буква X, но одна из линий знака неизменно длиннее… Пожалуй, вы правы, мистер Келли. – Он встретился с Сэмом взглядом. – Его нашли в церкви. Как вы думаете, это может быть проявлением религиозного фанатизма? Или политическим заявлением? Сэр Джайлс не поддерживал эмансипацию ирландских католиков.

Сэм нахмурился, встревоженный этим предположением. – Не знаю, – наконец сказал он, и в его сознании тут же возник образ темноглазой темноволосой американки. – Но есть кое-кто, кто, возможно, сумеет помочь нам ответить на этот вопрос.

– Кендра Донован, – без колебаний произнёс Манро.

– Ага. – Сэм кивнул и едва не улыбнулся. Ещё год назад ни он, ни Манро даже не допустили бы мысли, что леди может участвовать в таком жутком деле, как расследование убийства, не говоря уже о том, чтобы они сами желали её присутствия. Но год назад им ещё не доводилось знать женщину, подобную Кендре Донован.

Американка была загадкой. Её опекун, герцог Элдридж, пустил историю, будто мисс Донован – дочь его близкого друга, эмигрировавшего в Америку, и что после смерти её родителей в той суровой стране он принял девушку под свою опеку. Разумеется, Сэм знал: эта история столь же выдумана, как и та, которую Кендра рассказала Его Светлости, – будто она прибыла в Англию в 1812 году и оказалась здесь заперта, когда между двумя странами началась война. У герцога, должно быть, возникли подозрения; он попросил Сэма всё проверить. И в ходе расследования Сэм обнаружил… ничего. Ни одного судна, на котором значилась бы пассажирка по имени Кендра Донован, ни одного капитана, признавшего, что перевозил женщину, подходившую под её описание.

Это было странно. Но странной была и сама американка. Сэм не вкладывал в это наблюдение никакого неуважения. Напротив, он проникся к девушке глубоким восхищением. Ему не доводилось встречать женщину более храбрую или более сообразительную во всём, что касалось преступников. Он видел, как она изучает труп с такой же отстранённостью, как доктор Манро. Порой казалось, что она знает даже то, чего не знает доктор. Иногда это чертовски нервировало. Если бы Кендра Донован не носила юбок, Сэм, пожалуй, попытался бы уговорить её стать сыщиком с Боу-стрит.

Ну да, мысленно поправил он себя, и если бы она не была подопечной герцога Элдриджа. Представители высшего света не становились сыщиками с Боу-стрит.

Хотя…

Он почесал нос сбоку и посмотрел на Манро. – Герцог Элдридж – человек науки. Его наверняка заинтересуют эти симпатические чернила, верно?

Губы Манро изогнулись в понимающей улыбке. – Он и впрямь натурфилософ. Могу засвидетельствовать, что лаборатория Его Светлости в замке Элдридж – одна из самых впечатляющих, какие мне доводилось видеть. Согласен: это определённо вызовет у него интерес.

– Ага, – медленно произнёс Сэм, уже перебирая в уме возможности.

– Быть может, вам стоит отправить посыльного в замок Элдридж, мистер Келли. Хотя бы узнать, заинтересует ли это Его Светлость. – Рука доктора нырнула под фартук, и он вытащил из кармана жилета часы на цепочке, взглянув на циферблат. – Быстрый гонец доберётся туда часа за два, а может, и раньше. Всё будет зависеть от состояния дорог. Ответ герцога мы могли бы получить уже в начале второй половины дня. Более того, я ничуть не удивлюсь, если Его Светлость немедленно сам отправится в Лондон… вместе со своей очаровательной подопечной.

Сэм обменялся с Манро взглядом и ухмыльнулся. – Я бы её не прогнал. – Он помедлил, задумчиво глядя перед собой. – Знаете, участие Его Светлости пригодилось бы и по другой причине. Сэр Джайлс принадлежал к его кругу. – Напоминать доктору о том, что у простого сыщика с Боу-стрит вроде Сэма доступ к сильным мира сего весьма ограничен даже при расследовании убийства, не требовалось.

– Да, – согласился Манро. – Его Светлость мог бы чрезвычайно помочь в этом деле. Я знаю одного быстрого наездника.

Взгляд сыщика вернулся к трупу. Пока он смотрел, знаки уже начали бледнеть. Один за другим они исчезали так же загадочно, как появились на холодной коже мертвеца. Сэм с трудом подавил внезапную дрожь.

– Ага, – прошептал он. – И чем быстрее, тем лучше.

Взгляд Кендры Донован следил за Boeing 747, который накренился в сторону – белые крылья на фоне ослепительно-синего неба – и плавно кружил, описывая один круг за другим. Ниже. Ещё ниже…

А потом он взмахнул крыльями.

Кендра моргнула, и самолёт превратился в птицу – чайку или цаплю, она не была уверена, – которая парила в воздушном потоке, снижаясь по спирали, пока не исчезла за покрытыми инеем деревьями.

Кендра медленно выдохнула, только теперь поняв, что задерживала дыхание. Она не страдала галлюцинациями, но порой воображение переносило её обратно в прошлое – в её прошлое, которое на самом деле находилось на двести лет в будущем. Вот уж судьба умеет поддать под зад.

Она жила в начале XIX века уже полгода. Видела, как листья английских деревьев меняют позднелетнюю зелень на густые рубиновые и ярко-оранжевые краски осени, а затем опадают на землю и съёживаются, становясь ржаво-коричневыми. Видела, как снег медленно укрывает те же листья и как лёд выводит узоры в уголках оконных стёкол. Чуть больше месяца назад, испытывая целую гамму чувств, она слушала, как часы пробили полночь, и мысленно перевернула календарь на 1816 год.

Новый год. Новая жизнь.

Внешне она приспосабливалась. Её тёмные волосы отросли после короткого ровного каре и теперь были достаточно длинными, чтобы служанка Молли без труда укладывала их в модные причёски эпохи: простые высокие узлы с выбившимися прядями или более сложные косы и пышные локоны. Кендра научилась разводить огонь огнивом меньше чем за три минуты – всё ещё на две с половиной минуты дольше, чем любой местный. Но для человека, который всю жизнь нажимал кнопку, чтобы зажечь свет в комнате, высекать огонь ударами кремня о металлическую коробочку, набитую лохматыми волокнами льна и джута, было, по её мнению, чертовски серьёзным достижением.

Она научилась играть в вист. А что ещё было делать вечерами без интернета и телевизора? Она даже училась танцевать – кадрили, менуэты и рилы – и с удивлением обнаружила, что это куда приятнее, чем она когда-либо могла представить.

В её детстве танцев не было. Слишком легкомысленное занятие. Её родители – доктор Элеонор Янке, квантовый физик, и доктор Карл Донован, биогенетик, занимавшийся исследованиями генома, – были убеждёнными сторонниками позитивной евгеники. Сам факт существования Кендры можно было объяснить почти евангелическим желанием родителей доказать миру, что общество станет значительно лучше, если генетически одарённые люди будут вступать в брак и производить потомство. При этом они не оставили свой эксперимент исключительно на волю природы. Детство Кендры представляло собой беспощадный режим занятий и тестов. Пока другие дошкольники размалёвывали картинки, вылезая за линии, выбирая из ста двадцати цветов Crayola, ей вручали простой карандаш № 2 и заставляли аккуратно закрашивать кружки в очередном тесте способностей.

Кендра поёжилась – то ли от воспоминаний о мрачном детстве, то ли потому, что стояла на улице в начале февраля при температуре, от которой деревья покрывались инеем. Она плотнее запахнула у горла подбитый мехом пелисс и перевела взгляд на замок Элдридж, раскинувшийся внизу под склоном холма, где она стояла. Древняя крепость с грубым серым камнем, центральной башней и зубчатыми дымовыми трубами оставалась для неё единственной неизменной точкой во времени: сегодня замок выглядел в точности так же, как в XXI веке, когда она увидела его впервые.

Тогда она была специальным агентом ФБР. Вернее, специальным агентом, вышедшим из-под контроля. Уже тогда она понимала, что принимает решение, которое изменит её жизнь. Она собиралась всегда оставаться в бегах, скрываться. К этому она была готова. Но не к такому. Как вообще можно было предвидеть такое?

По рукам пробежала новая дрожь. Жизнь могла измениться за одно мгновение, навсегда разделив всё на «до» и «после».

До того как Кендра нарушила приказ, она была самым молодым человеком, когда-либо принятым в ФБР. Бюро направило её в подразделение по киберпреступлениям, чтобы использовать её компьютерные навыки; собственные амбиции привели её в Отдел поведенческого анализа, где она стала профайлером. Карьера стремительно шла вверх. А затем её временно прикомандировали к антитеррористической группе.

До и после.

Во время той последней, катастрофической операции она едва не погибла. И ещё считалась одной из счастливчиков. Под пелиссом и прогулочным платьем из голубино-серого бархата, под хлопковой сорочкой, нижними юбками и корсетом шрамы словно заныли от воспоминаний.

Если бы она могла вернуться назад – вперёд? – во времени, поступила бы она иначе? Этот вопрос не давал покоя. Господи, она сознательно решила нарушить приказ ФБР и отправиться за сэром Джереми Грином, человеком, по вине которого погибла половина её команды. Он умер, но не от её руки. Вместо этого она бежала от убийцы, прикончившего сэра Джереми, и ворвалась в скрытый лестничный проход в кабинете замка Элдридж.

Чёрт, даже если она проживёт сто лет, никогда не забудет, что произошло потом: резкое падение температуры, головокружение, ощущение, будто её разрывают и дробят на части. Вихрь или червоточина. Только так она могла объяснить то, что внезапно оказалась в начале XIX века.

Движение вдали привлекло её внимание, и Кендра посмотрела на троих всадников, выезжавших из тёмного леса на заснеженное парковое пространство. Они были слишком далеко, чтобы различить лица, но Кендра знала, кто это: Альберт Резерфорд, седьмой герцог Элдридж; его племянник Александр Морган, маркиз Сатклифф; и крестница герцога, леди Ребекка Блэкберн. Троица пустила лошадей резвым галопом через парк.

В XXI веке Кендра всегда считала себя чужой, ненормальной. Сначала из-за необычного детства. Потом она оказалась четырнадцатилетней студенткой Принстона, слишком юной среди старших однокурсников. В Бюро у неё были коллеги, вне работы – несколько романтических отношений, но ни одно не пережило требований её карьеры. Нельзя было сказать, что у неё когда-либо были по-настоящему близкие друзья. Как странно, что именно в этой эпохе всё изменилось. Нельзя было отрицать глубокой привязанности, которую она испытывала к герцогу Элдриджу, или связи, возникшей между ней и Ребеккой. А Алек… Господи, она действительно в него влюбилась.

Она прекрасно понимала, насколько это безумно. Кендра по-своему приспосабливалась, но это ещё не означало, что она принадлежит этому столетию. И всё же… Всё старое действительно становится новым. Её родители жили в XXI веке, но их взгляды удивительно напоминали убеждения английской аристократии XIX века, считавшей необходимым защищать кровь высшего сословия от социальных низов. Как и её родители, светское общество было уверено в превосходстве собственной наследственности. Хотя здесь, поняла она, брак в той же мере служил сохранению наследства и увеличению семейного состояния.

Назад к карточке книги "Предательство во времени (ЛП)"