Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

• 05 •

Париж, Тринадцатый центр обработки

– И где Стейнфельд? – спросил Роузлэнд.

– Он в Египте, – сказал Дэн Торренс, – ищет резервные варианты для нас.

– Так, значит, он не пойдёт с нами на дело? – воскликнул Роузлэнд. – Иисусе!

– Иисусе? Ну ты и еврей.

– Ладно, ладно: Мойша! Ты доволен? Я вот не очень. В смысле, это же тонкая работа, разве нет? Не то чтоб я тебе не доверял, но... я...

Роузлэнд замялся.

– Всё в порядке, чувак. Я понял. Я бы тоже не против, чтоб он тут был.

Они притаились на чердаке, близко к высоткам концлагеря, но не настолько близко, чтоб их заметили. Они оглядывали горизонт, готовясь подать сигнал товарищам. Ночь была тёплая, дул приятный ветерок. Снаружи по крыше шелестели и порхали какие-то бумажки.

Ну ты и еврей, сказал ему Торренс. Это он так шутит. Не расист, но чувство юмора у него слабовато. Что до самого Роузлэнда, то чувство юмора к нему начало возвращаться лишь на прошлой неделе. Для шуток нужны силы. Торренса юмор Роузлэнда, казалось, слегка настораживал, и он считал для себя необходимым время от времени участвовать в разговоре. Как говаривал дядя Роузлэнда, Дэйв Майерс, люди без чувства юмора не должны пытаться выглядеть смешно. К Торренсу это вполне относилось. Слабовато у него ЧЮ, слабовато. Но стоит лишь высказать при «Остроглазе» вслух нечто подобное, и тебе не поздоровится.

Роузлэнд старался думать о чём угодно, но не о предстоящем задании. Он был напуган. Он страшился возвращаться в Тринадцатый центр. Он боялся увидеть кровь невинных и виноватых, смешанные воедино.

Просто сделай это, приказал он себе. Просто выполни эту работу.

Торренс смотрел в одну точку через щелюгу в черепице. Роузлэнд заметил, как он напрягся; а может, не заметил, но лишь почувствовал во мраке. Услышал, как Торренс говорит в гарнитуру:

– Вот. Сейчас меняются часовые. Туристы, приготовьте фотики!

В гарнитуре затрещало, прозвучал быстрый отзыв, и Торренс метнулся к выходу с чердака, лязгнув своей пушкой по навешанной аппаратуре. Роузлэнд последовал за ним, перекинув своё оружие через плечо на ремне; спустя несколько минут они уже лезли наружу через окно первого этажа на узкую короткую улочку за полуразваленным зданием, где их дожидались остальные бойцы.

Тут были Пазолини, Муса, Джидда и француженка, которую звали Бибиш: бледная, долговязая, с узким длинным лицом, молчаливая, но умелая в работе с пулемётом. С остальными Роузлэнд ещё не успел толком познакомиться. В следующее мгновение они сгрудились у поворота, озарённые светом полной луны; рядом оказалось окно заброшенной мясной лавки. Они дожидались, пока Торренс скоординируется с остальными группами через гарнитуру. В этот миг Роузлэнд обнаружил, что смотрит на собственное отражение в уцелевшем оконном стекле. Роузлэнд в последнее время питался хотя и скромно, однако регулярно, и лицо его слегка округлилось; обычно он выглядел почти здоровым, но не в этом отражении. В приглушённом лунном свете отражение походило на труп с выклеванными глазами, лицо казалось сложенным из одних плоскостей да мелких теней. Было похоже, что смотрит он на пришельца из иного измерения, обители мёртвых. Точно так же выглядел Роузлэнд в концлагере, который ВАшники окрестили центром переработки.

Он смотрел на себя и думал: Вот я какой внутри.

Ему всегда были очень симпатичны дети. Он помнил, что в центре переработки дети томились тоже – помнил, как они умирали от дизентерии, холеры и голода, дёргаясь в спазмах непрерывного поноса, пукая до тех пор, пока нечем уже было пукать, отчаянно взывая о воде; тупое страдание проступало на родительских лицах, когда те объясняли детям, что пайки снова урезаны; когда родителям приходилось признать: Мы бессильны помочь своему ребёнку. Мы даже утешить его не в состоянии.

Однажды утром кого-то пристрелили за то, что поделился своей водой; по каким-то причинам это воспрещалось. А дети, медленно умиравшие в муках, взмолились о воде, и родители принялись укачивать и утешать их, но потом один из ВАшников, которому это надоело, гаркнул:

– Заткните этого сученыша, или я его растопчу!

Роузлэнд видел, что творилось в ЦП, но сил сражаться у него тогда не было. Он не сказал ни слова.

Наверное, тогда-то его внутренняя самооценка сравнялась с тем, какого мнения о нём были ВАшники.

Размышляя так, он глядел в запавшие глазницы своему отражению, но тут Торренс произнёс:

– Вот оно. Готовьсь.

Оно приближалось, но пока ещё не подъехало вплотную. Оно двигалось между домов. Линию горизонта рассекали холодные, кристально-стальные, с ровными лезвиями косы арки взломанного егернаута. Далёкий звенящий грохот его приближения обычно означал, что территории, которые война пощадила, сейчас будут разрушены окончательно.

За считанные секунды они рассыпались по отведённым позициям. Муса, Джидда, Бибиш и Роузлэнд под началом Пазолини; Муса с ПЗРК; Торренс побежал навстречу второй группе повстанцев, которой предстояло нейтрализовать охрану.

Вскоре Торренс вернулся, вынырнув из переулка вниз по улице, а третья группа, оставшаяся на крыше, открыла огонь, обстреляв охрану бронебойными разрывными пулями. Скопище ВАшников, которые явились сменять вахтенных, рассыпалось; они были в новой броне из кевлара-7, лучше старых доспехов ВА, и пули взрывались либо на самом кевларе, либо на земле рядом с охранником, не причиняя существенного вреда; одна пуля, однако, нашла цель, будучи послана с высокой скоростью под нужным углом, и продырявила броню. Штурмовик упал, дёргаясь, а броня его раздулась от крови. Остальные, дезориентированные маленькими взрывами, шатались, пытаясь восстановить равновесие и изготовить оружие к бою; у них были новейшие винтовки и автоматы, «умные», компьютеризированные, но эти пушки отличались одной дурацкой особенностью: чтобы выпустить пулю, требовалось сперва навести перекрестье прицела, а затем подтвердить выбор цели, отдав команду компьютерному чипу. Пока ВАшники этим занимались, Торренс не терял времени и срезал трёх врагов, швырнув в них разрывными дисковыми гранатами. Один из дисков отразился от брони, два других прилипли к ней и взорвались. Партизан справа от Торренса упал, задёргавшись: его практически разорвало пополам очередью ВАшника, который наконец убедил свою умную пушку защитить себя.

Роузлэнд замечал всё это обрывками и вспышками: он готовил к залпу ПЗРК Мусы, устанавливая его под нужным углом. Закончив, убрался в сторону. Муса проник в Париж, притащив с собой три винтажных ПЗРК двадцатого века и небольшой запас ракет к ним; мастерская, достойная фокусника, работа мародёра. Навыки выживания у моджахедов передавались на генетическом уровне.

ПЗРК издал шипение, и ракета – шух-шух-шухх! – полетела прямо к окну третьего этажа. Роузлэнд взмолился, чтобы это оказалось нужное им окно. Ракета продырявила штукатурку и ДСП под окном и взорвалась, заполнив раму разбухающим огненным шаром... и почти одновременно другой партизан, тоже с ПЗРК, поразил с крыши оснащённую камерами орудийную установку системы безопасности, от которой остались одни ошметки... а тем временем ходячая боевая секира над горизонтом громыхала всё ближе и ближе... последнего охранника наружки разорвало пополам, крик его, усиленный шлемофоном, эхом раскатился по улице...

(Там, за этими зеркальными шлемами, люди, думал Роузлэнд.)

Из дверей Тринадцатого центра обработки беженцев, спотыкаясь, сломя голову вылетел ВАшник без шлема; он отчаянно кашлял в дыму, весь почернев от сажи, но продолжал стрелять в партизан, окатывая улицу ливнем пуль, пока Пазолини не срезала его чистым, экономным одиночным выстрелом прямо в голову, и у ВАшника вместо лица осталась кровавая каша, размазанная по миске черепа.

Роузлэнд не шевелился.

Ты же в арьергарде, напомнил он себе. Вперёд! Но монолит высотки словно бы опрокидывался на него, засасывая в себя, словно исполинская тварь выползала из своей раковины пожрать Роузлэнда, ничтожного червяка. Да как я вообще осмелился сюда возвратиться?

Он оглянулся на груду развалин Двенадцатого центра, и ему померещилось, что он различает там человеческий череп и пожелтевшую руку скелета, торчащую из-под массивного обломка. Чьё это тело?

Не Габриэль ли раздавлена там?

Пазолини пнула его в копчик. Пинок получился чертовски болезненным, но Роузлэнд подумал, что сучка с этим как раз вовремя. Его кто-то должен был пнуть под зад, чтобы сдвинуть с места. Было похоже, что в Пазолини отделилась и воплотилась разгневанная часть личности самого Роузлэнда.

– Жопой шевели, придурок! – крикнула она теми же словами, какими подгонял он себя.

И он вспомнил, как отец Леспер искренне наставлял их: Мы все уже мертвы. С этим вы должны примириться и затем приступить к работе.

Jamais plus. Никогда больше!

Плотина рухнула, и прорвался гнев, унеся Роузлэнда с собой: пулемёт его выплюнул пламя и металл, предназначенные для второго ВАшника, который как раз появился на крыльце. Броня штурмовика отразила пули, полетели искры, но отдачей выстрела ВАшника бросило назад. Роузлэнд устремился на него, стреляя снова и снова, с нечленораздельным воплем (а что он кричал? Наверное, стоило бы «Никогда больше!» Но нет. Это было: «Сдохни, СУКА-А-А-А-А-А-А-А!!!!!»). Штурмовик поднялся на четвереньки, и его тут же повалило опять, новым выстрелом Роузлэнда. ВАшник ухитрился подняться и на этот раз, в буквальном смысле бредя против потока пуль Роузлэндова пулемёта. Тут у Роузлэнда кончилась лента, и пулемёт впал в беззащитное молчание, а штурмовик выстрелил в ответ...

Мимо Роузлэнда метнулась Пазолини и бросила в ВАшника гранату: все тут же залегли, кроме самого охранника, который среагировал слишком медленно, и взрывом его подбросило в воздух, а спиральный выброс крови забрызгал стену позади.

Роузлэнд вскочил и понёсся в здание, вверх по ступеням, не останавливаясь, не позволяя себе задуматься, не задерживаясь даже перезарядить оружие (он слышал, как чертыхается ему вслед Пазолини на смеси итальянского и английского), перепрыгнул через полуживого охранника на груде снесённых взрывом кирпичей, полураздавленное тело чуть шевельнулось под обломком, на который наступил, карабкаясь по куче, Роузлэнд; ВАшник застонал от боли...

Роузлэнд пробежал дальше, выбил дверь и увидел их.

Их наказывали.

Снаружи Дэн Торренс отдавал приказы, рассылая партизан по разным этажам здания эвакуировать узников, а украденный утром Мусой грузовик подгоняли к задней двери. Торренс метался по прогулочному двору концлагеря, проверяя блокпосты, перемещаясь от одного перегородившего улицу автомобиля к другому.

За спиной Пазолини добивала раненых. Торренс поручил ей эту работу по итогам дискуссии вечером предыдущего дня. Торренс доказывал, что лучше оставить раненых живыми, чтобы создать врагу проблемы; это замедлит фашистов, вынудит использовать ресурсы, время и человекочасы. Но Пазолини указала, что армия ВА в Париже сравнительно невелика и состоит главным образом из фанатиков-расистов. Лучше уменьшить их численность, чем попытаться создать им такие неудобства. Если раненых выходят, они ожесточатся ещё сильней, став ценным политическим и военным активом врагов.

Торренс отвечал, что убийство раненых врагов – не слишком разумный с политической точки зрения шаг.

Как раз наоборот, возражала Пазолини. Это подчёркивает нашу целеустремлённость. Нужно показать свою силу, чтобы с нами считались.

Она убедила Стейнфельда и теперь дорвалась до дела. Иногда Торренс удивлялся, что другие не замечают очевидной разницы: ему просто хотелось избежать ненужных убийств, каждое из которых немного увеличивало его вину; Пазолини же убивать нравилось.

Хррак. Крик ВАшника оборвался.

Зато огонь возобновился: по периметру маленькой площади партизаны отстреливались от подоспевших ВАшников. Пока что штурмовиков было не больше дюжины. С ними легко было справиться: арьергардная группа Торренса сдерживала их гранатами и огнемётами.

Более существенная угроза таилась на севере: там, всего в нескольких кварталах, располагался лагерь резервистов Второго Альянса, откуда вполне могло уже выехать подкрепление на броневиках.

Но тут подоспел егернаут: у Торренса земля дрогнула под ногами, он боковым зрением уловил смещение колоссальной машины, и стальная башня, размявшись после долгой спячки, с наслаждением распрямилась. В гарнитуре зазвучали голоса: Ну что, свиньи, щас мы вам ножки зажарим!

Бойцы, контролировавшие егернаут, перемещали исполинскую машину по кварталу. Чего бы мы только ни достигли с егернаутом, подумал Торренс...

Он увидел, как из Тринадцатого центра выбегает Роузлэнд, белый, как стенка. Наверное, запаниковал. Похоже, всё-таки сорвался. Придётся его...

Но тут Роузлэнд нырнул в кузов эвакуатора, вернулся с ножницами для проволоки и, чертыхаясь на ходу, побежал обратно в здание. Торренс пошёл следом, посмотреть, что мешает эвакуации.

Поднявшись по лестнице и перебравшись через груды мусора, он нашёл Роузлэнда в большом вонючем помещении, возникшем, когда стены нескольких бывших квартир обрушили, а сами жилища соединили. Роузлэнд ножницами для проволоки резал пруты из упрочнённого пластика на шеях, запястьях и щиколотках узников. Все заключённые были в этих кандалах, сцепленные вместе, так тесно, что едва могли дышать или шевелиться. Торренс узнал этот твёрдый, но цепкий серый пластик, увидел, как от ножниц летят искры, прожигая в нём дырки. Его называли «наручники-лайт». Британские копы пользовались им, когда после очередного мятежа в камеры поступало большое количество задержанных; пластик поглощал статическое электричество и высвобождал его при каждом движении. Если сидеть на попе ровно, вреда не причиняет, а стоит дёрнуться, как шибанёт током. Состояние узников...

Торренс уж думал, что ничего не испугается, но тут был вынужден отвернуться, сдерживая рвотные позывы.

Примерно четверть заключённых скончалась в кандалах; трупы их так и висели на путах, разлагаясь. Некоторые сгнили окончательно и оползли слизью на пол. Другие – истощены, избиты, без сознания или в помутнённом сознании, лишённые остатков собственного достоинства. Они напоминали висящих на проводе птичек, слепленных из разноцветной глины.

И таких ещё сотни на верхних этажах... Торренс глубоко вздохнул и развернулся. Начал выкрикивать приказы, организуя эвакуацию. Счастье, что Клэр тут нет, и она не видит. Впрочем, как же ему иногда её недоставало...

Отель-де-Виль, Париж

Полковник Уотсон, Клаус и Гиссен стояли у мониторов комм-узла службы безопасности, следя за трясущимся на экранах изображением с камеры в подбрюшье хоппера, кружившего над Тринадцатым центром обработки беженцев.

– Как им удалось справиться с егернаутом? – спросил Гиссен, не потрудившись скрыть презрение. – Считалось, что это невозможно.

– Знаю, – отрезал Уотсон. – Но не знаю, как.

– Сколько хопперов вы можете туда послать? – спросил Гиссен. – Поддержка с воздуха компенсировала бы потерю егернаута...

– В данный момент только три, – пробормотал Клаус, отстучав запрос на телефоне.

– Боюсь, герр Уотсон, что ваше планирование оставляет желать много лучшего, – прокомментировал Гиссен.

Уотсон развернулся взглянуть на него, понимая, что ошибся, допустив сюда Гиссена, и размышляя, насколько серьёзной окажется эта оплошность. Гиссен, по прозвищу Ненасытный, был похож на финансового инспектора. Он был чопорен, лицом напоминал хорька и, необъяснимым образом освобождённый Риком Крэндаллом от необходимости носить униформу, одевался с элегантностью профессионального портного. Сейчас на нём был устаревший лет эдак на двести костюм из настоящей ткани в викторианском стиле, совершенно анахроничный («такое впечатление, что он, блин, на школьный спектакль по мотивам ранней пьесы Шоу вырядился», комментировал Уотсон), смоделированный по ферротипному образу и подобию некоего доктора Гулла, который-де имел отношение к делу Джека-Потрошителя[33]33
  Сэр Уильям Уитни Гулл (1816-1890), выдающийся английский врач и один из подозреваемых в деле об убийствах Джека-Потрошителя.


[Закрыть]. Но методы Гиссена были вполне современными. В самолёте из Дрездена он подключился к мейнфрейму криминальной полиции и скормил машине собственную дедуктивную программу. Выводы Гиссена уже подтвердили предположения Уотсона: убийство Ле Пена осуществил, скорее всего, известный офицер Нового Сопротивления, Дэниел «Остроглаз» Торренс.

– Вы здесь находитесь не затем, чтобы подвергать сомнениям мои планы или полицейские мероприятия, – заявил Гиссену Уотсон. Напрямую устроить тому выволочку он не имел права: должность Уотсона во Втором Альянсе носила полицейский характер, они с Гиссеном не превосходили друг друга по рангу; вообще говоря, пост Гиссена никаких рангов не добавлял, но от него так и разило авторитетом.

Уотсон краем глаза наблюдал за покорёженным артефактами цифрового сжатия сражением.

– Итить вашу мать, – выдохнул он, развернувшись к экрану как раз вовремя, чтобы полюбоваться зрелищем угнанного егернаута, который превращал конвой броневиков и полицейских машин в груду металла. Егернаут просто прокатился по ним и раздавил. – Как они этого добились? Кого они подкупили? Операторов набирают из самых верных...

– На чёрном рынке циркулируют различные наркотики, – пояснил Гиссен, явно следя за своим акцентом.

Уотсон зыркнул на него. Клаус по телефону отдавал приказы хопперам игнорировать егернаут и сосредоточиться на Тринадцатом центре переработки. Какого хрена этот сумасброд-фетишист выражается так туманно?

– На чёрном рынке всегда циркулируют наркотики!

– Но не всегда это военные препараты, – сказал Гиссен. – Иногда – ja[34]34
  Да (нем.).


[Закрыть], иногда – нет. Теперь у нас... мы засекли сделки с экспериментальными боевыми наркотиками американской армии. Оксиконтин, стимуляторы, транквилизаторы. Я склонен полагать, что некоторые наши охранники их используют. Я подозреваю также, что террористы Сопротивления продают им эти препараты под... прикрытием. Понимаете ли, не так давно атаки на часовых ВА вокруг егернаутов и других боевых установок были весьма часты. Эти снайперские атаки достигли пика примерно две недели назад, а потом резко сошли на нет, как раз когда уличные барыги начали торговать этими... наркотиками.

Уотсон тупо смотрел на него. Гиссен всего несколько часов тут провёл! Как ему удалось столько расковырять? Наверное, он что-то предварительно расследовал. Наверное, понял, что его скоро вызовут.

Уотсон прокашлялся и неловко соврал:

– Но мы, э-э, разумеется, в курсе происходящего.

Гиссен не сдержал самодовольной ухмылки.

– О, не сомневаюсь. Но связь вполне очевидна: снайперские атаки террористов Сопротивления вызвали у охранников постоянный страх за свою жизнь, затем через посредников те предложили им наркотики, зная, что часовые в подходящем для этого настроении. Аддикция отравляет нашу армию, ослабляет её – и позволяет врагу получить доступ к чувствительным местам. Наркоман с радостью продаст секреты и выдаст коды – даже от егернаутов, ja?

Уотсон проглотил слюну.

– Это работа Стейнфельда. Он изобретателен.

Гиссен кивнул.

– Я пришёл к такому же выводу. Стейнфельда предпочтительнее наметить главной целью, чем Торренса, хотя он не в такой степени уязвим эмоционально.

Уотсон сморгнул.

– Вы собираетесь добраться до Торренса через его эмоции?

– У них что-то вроде ракет земля-воздух! – каркнул голос на аварийной частоте. Это говорил пилот второго хоппера, кружившего над Тринадцатым ЦП. – Они ускользают...

Час от часу не легче. Цифровое изображение пьяно заплясало и погасло. Партизаны сбили хоппер.

– А что там с первым хоппером? – крикнул Уотсон.

– Он под огнём отряда НС, засевшего на крыше с пулемётами, – пояснил Клаус.

– Вели ему убираться оттуда, это приманка! Пускай вылетит на улицы и остановит этот гребаный грузовик!

– Егернаут ему мешает. Он блокирует хоппер. Они набирают высоту, но...

– Микроволны... – Из первого хоппера. – Микроволновый луч гребаного егер...

Крик, приглушённый помехами на канале. Ещё один экран погас.

– Почему бы не вызвать туда второй егернаут? – предложил Гиссен.

Уотсон вызверился на него, разряжая гнев:

– Потому что, чёрт подери, у нас только один запасной егернаут, а это место у чёрта на рогах! Нельзя провести егернаут по центру города! Французы тут уже чуть с ума не посходили, когда один из наших дуболомов развалил их проклятую Триумфальную Арку. Егернауты предназначаются для атаки на города, полностью контролируемые врагом – это осадное оружие, итить твою мать! Мы и так едва их успокоили после того случая, нагромоздили одну сказку на другую, – мы просто не можем себе позволить выпустить эту хреновину в центр города, потому что она, блин, разрушает всё на своём пути!

– Конечно, конечно, им нужен особый маршрут. Я беру своё предложение обратно, герр Уотсон. Я ошибся. – Гиссен улыбнулся тонкой, омерзительно сочувственной улыбкой.

Клаус напряжённо слушал очередной телефонный доклад; Уотсон видел, что новости хреновые.

– Ну что там, Клаус?

– Грузовики! Егернаут полностью утрамбовал наших, и партизанские грузовики улизнули. Они битком набиты евреями и неграми!..

Иногда все планы человека воплощаются удачно; иногда синхронность оборачивается благосклонностью; иногда выпадает счастливый случай.

Когда такое происходит, можно отдохнуть от страхов и весело солгать себе, что и дальше всё будет хорошо. (А иногда так и получается. Иногда.)

Вернувшись на базу, Торренс испытал такой прилив духа, какого не помнил за собой уже год или два. Во-первых, ему полегчало оттого, что они доставили вызволенных узников туда, где о них позаботятся неравнодушные и помогут самым крепким выбраться из города – среди парижан сотни неравнодушных сотрудничали с НС. Узников, которым пришлось хуже всего, погрузили на «поезд подземки» – перевезли на носилках по старым туннелям метро на север, где другие партизаны ждали их, чтобы распределить по тайным госпиталям и препоручить сочувствующим докторам. Дело потребовало кропотливой подготовки, но всё прошло на ура, и партизаны были очень довольны.

Другая удача: там, в назначенном для встречи месте, на разбомблённой площади в северном Париже, где эвакуационные грузовики разгружали многострадальных пассажиров, оказался Смок. Он был не один, а с американским журналистом по имени Норман Хэнд.

Хэнд и его ассистент-технарь снимали спасённых беженцев на видео и брали интервью у тех, кто мог говорить. Смок с колоссальным удовлетворением наблюдал, как скепсис Хэнда тает и сменяется ужасом.

Потом они перебрались на базу; после «пулевого ливня» перестрелки место это показалось им благословенным приютом. Включили нагреватель, сварили мясную баланду и немного риса для шестерых мужчин-беженцев, которые подались в НС. Роузлэнд сам накормил их, едва сдерживая слёзы от счастья. Торренс думал: Даже если мы ничего больше не добьёмся, мы уже внесли свою лепту. Спасли от фашистов сотни человек. И среди них были дети.

Ему было немного жаль, что егернаут пришлось бросить. Он бы с превеликим удовольствием повёл его к штаб-квартире Второго Альянса и стёр её с лица земли, отплатив фашистам той же монетой за Триумфальную Арку. Но по дороге туда егернаут бы неминуемо раздавил многих гражданских. Так что вместо этого партизаны разрушили пару асфальтовых и железных дорог, по которым велось снабжение фашистов, и подорвали егернаут.

Теперь Торренс сидел в углу рядом с трескучей электропечкой, ел суп и думал про Клэр – а ещё про свою сестру Китти. У Китти ребёнок, она работает с мужем в Колонии; оба счастливы и горды, что прошли через ад вместе и получили новые посты. У Китти всё отлично. Его другое беспокоило.

Письмо от Клэр – вполне дружеское, но слегка иррационально раздражённое. Словно она его упрекала, что является ей на ум, когда столько работы. Ему бы это письмо понравилось, будь там хоть намёк на любовь. Наверное, она целеустремлённо пытается забыть их роман. Она чуть не прямым текстом ему намекала, чтоб нашёл себе другую... пассию.

Пока есть время, просто живи, писала она. Постарайся согреть себя, хоть я и понимаю, как это тяжко. Попробуй открыться людям. Это тоже важно, чтобы выживать.

Он ещё пылал жаром битвы, побега, у него перед глазами кружились видения егернаута, небесным молотом сокрушающего свиней-ВАшников и Двенадцатый центр. Его аж раздувало от гордости, что партизанам наконец удалось нанести врагу чувствительный удар.

Ему трудно было сидеть и просто наблюдать за остальными; глядеть, как Смок с Хэндом беседуют с бывшими узниками, а Пазолини чистит оружие (она явно пыталась изображать идеального солдата: ещё одна дамочка, не чуждая сублимации), как Муса и Джидда, которых он различал через полуоткрытую дверь в соседнюю комнату, на коленях молятся, обратившись к Мекке. Как Бибиш...

Бибиш села рядом, положив себе в миску ломоть бездрожжевого хлеба. Покосилась на него краем глаза и сделала вид, что поглощена содержимым суповой миски.

Ага, подумал Торренс.

Гм, а она вполне ничего. Чёрные кудряшки, элегантно удлинённое личико француженки, мягкие задумчивые серовато-голубые глаза; лицо очень даже красивое, но немного печальное. Она была в бесформенной одежде, как и большинство женщин Сопротивления, так что трудно сказать, насколько...

Он поморщился: перед мысленным оком его возникла Клэр и принялась отчитывать за сексизм. За то, что Торренс гадает о сиськах и попке Бибиш. О ножках Бибиш.

Это недостойное поведение, сказала бы Клэр. И была бы права.

Но он всё равно представлял себе длинные ноги Бибиш в потоках лунного света...

Синхронность, счастливый случай: Бибиш вдруг развернулась к нему. И сказала:

– Ты луну видел? Сегодня такая яркая. Облака сдуло ветром, луна вышла, c’est très jolie[35]35
  Это очень красиво (франц.).


[Закрыть].

– Угу, я видел, когда возвращался.

– Ты выглядишь... счастливым. Это для тебя ненормально, правда?

Он ухмыльнулся.

– О да. Е...ть тебя веником, если я в эти дни в Париже бываю счастлив. Е...ть тебя веником, Бибиш.

– Меня? Е...ть веником? – с интересом переспросила она.

– Я не это имел в виду, это просто... Забудь. А я и не знал, что ты так хорошо говоришь по-английски.

– Совсем нет, не очень хорошо, так что я, ты понимаешь... – Она пожала плечами и неосознанно придвинулась к нему.

– Твой английский лучше моего французского.

– Toujours[36]36
  Зд.: а это всегда так (франц.).


[Закрыть]. Плохой английский лучше плохого французского. Французский, c’est fragile[37]37
  Зд.: труден для понимания (франц.).


[Закрыть]. – Она выговаривала frah-sjheel. Французское произношение казалось ему звукоподражательным.

Тут Норман Хэнд вышел из себя и тем отвлёк их.

– До сих пор не могу поверить, что такое творится под носом у НАТО, и никто в ООН об этом не узнал!

Смок терпеливо объяснил:

– Я же вам говорил: им кое-что известно. Но, Хэнд, война только-только унялась. Сотни тысяч беженцев, экономика в коллапсе, по всему континенту люди голодают, часты вспышки болезней, парамилитарные банды сражаются за власть, фракции воюют за контроль – так называемые «международные представители» пытаются со всем этим управиться и не в состоянии отличить преступления ВА от порождений послевоенного хаоса. Они сыты по горло. Они гребаного леса за деревьями не видят. Вы нам нужны, чтобы открыть людям глаза на происходящее.

Среди спасённых из концлагеря были двое худых, как щепки, азиатов; один попытался что-то объяснить Хэнду по-корейски и запальчиво протарахтел целую минуту, пока Хэнд отмахивался от него:

– Я не кореец! Я вас не понимаю! Я вьетнамец!

Другой азиат сел от возбуждения.

– Вьетнамец! Я тоже вьетнамец! – И он исторг несколько запальчивых фраз на вьетнамском.

– Я вьетнамец, но я не говорю по-вьетнамски! – вяло отбивался Хэнд.

Вьетнамец умолк, поднял брови и выразительно посмотрел на Хэнда.

Торренс и Бибиш хихикнули. Бибиш склонилась к Торренсу, словно желая шепнуть что-то на ушко, но он ощутил прикосновение её плоти, наверное, чуть дольше случайного. У него тут же встал. Пришлось усмирять эрекцию.

– Ты бы слышал этого Хэнда, когда он только припёрся, – шепнула Бибиш. – Он тут ругался на квартиру, которую мы для него подыскали, на то, что горячей воды нет, что у него циркадные ритмы от перелётов сбились, что он хочет поесть и что вообще это всё похоже на киднеппинг.

Она издала звук, подражающий визгу обиженного щенка.

Торренс и Бибиш расхохотались до слёз. Хэнд обиженно зыркнул на них, почувствовав, что над ним подтрунивают.

Торренс глянул на Бибиш и перестал смеяться. Она значительно посмотрела на него.

– Если сейчас открыть в подсобке... не знаю слова, lа fenêtre[38]38
  Окно (франц.).


[Закрыть], то увидишь луну, – сказала она.

Он кивнул. У него пересохло во рту, трусы в паху туго натянулись.

– Хочешь, э-э, посмотреть на луну?

Она встала, кивнув, и направилась к лестнице. Он пошёл следом, отметив, что некоторые товарищи старательно отворачиваются. Торренс и Бибиш поднялись по старой узкой скрипучей винтовой лестнице на два пролёта и оказались на верхнем этаже бывшего полицейского участка. Тут находилась подсобка, пыльная и провонявшая плесенью, заставленная ящиками с оружием, а в ней было единственное окошко. Стекло в нём уцелело, изнутри окно перекрывали кованые чёрные ставни. Через окошко в кладовку струился лунный свет; в остальном помещении громоздились резкие тени. Они подошли к окну, и Торренс попробовал его открыть. Окно не открывалось уже много лет – и не поддалось. Он немного смутился, что не сумел; и тут же почувствовал себя дураком, что пытается перед Бибиш показать силу.

– Старое, – сказала она, – а от влаги дерево...

Она пожала плечами, взглянув на него.

– Но лунный свет сюда попадает... – Она склонила голову к окну, не сводя глаз с Торренса. – Луна снаружи, но...

Он посмотрел в окно. Искажённая стеклом луна выглядела большой и размытой, словно лунный свет превратился в молоко, и в нём стало можно купаться. Её кожа в лунном свете...

– Красиво, – услышал он собственный голос. Ему эти разговоры нелегко давались.

– Mais...[39]39
  Да, но... (франц.).


[Закрыть] Мне здесь холодно, – сказала Бибиш.

Он понял, что время настало. Обнял её, она без сопротивления прильнула к нему, вмиг отбросив все предисловия, и поцеловала, на миг задержав губы у его губ и быстро переплетясь с ним языками, прижалась к нему грудью так крепко, что он даже через одежду почувствовал, и дело пошло. Они целовались, пока не устали стоять в неловкой позе у окна, слишком тесно прижимаясь друг к дружке, и тогда Бибиш опять взяла инициативу на себя, схватила его за руку и засунула себе под одежду, под накидку и свитер, в удачное место, между плотью и влажным, радостным, напоенным электростатикой клочком тёплой шёрстки. Провела его руку вверх по животу и прижала к своей груди. Инстинктивно сомкнула его ладонь. Крепко. Это дало ему понять, какие у неё вкусы: она любит, по крайней мере сейчас, когда её берут напористо и агрессивно.

– Да, – шептала она, пока он крепко сжимал её грудь, чувствуя, как плоть подаётся, словно губка – но из лучшего шёлка (и отметал прочь мысленный образ Клэр, стараясь сконцентрироваться на том, что происходило сейчас – по правде говоря, не так уж и трудно ему было сфокусироваться; желание ревело в нём, как прибывающий поезд метро).