Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Окна взорвались. Осколки стекла снежинками полетели внутрь. Чья-то голова исчезла в облаке крови.

Торренс инстинктивно выкрикивал команды и, не особенно целясь, стрелял через окно, просто чтобы отогнать солдат с этой стороны поезда. Он пытался не думать про Бибиш.

Партизаны поливали огнём солдат, эсэсовцы и ВАшники отвечали тем же. Воцарился хаос; пулемётный и автоматный огонь вперемешку с рикошетами окружили поезд сплошной стеной звука; шум был такой, словно сотня литейных цехов одновременно трудилась над производством нескольких вагонов. Пули разбивали окна с западной стороны, пролетали через весь поезд, вырывались с противоположной стороны и рикошетировали от бетонной стены склада.

Бойцам Сопротивления пришлось несладко. Как только «умные автоматы» SX наводятся на цель, точность их поистине устрашающа. Мужчины и женщины падали и с воплями корчились в лужах крови – или оставались безмолвно лежать там, где рухнули, безжизненные и жалкие, точно сброшенные в беспорядке одёжки. Однорукий Левассье и молодая ливанка-полевой медик сновали между ранеными на четвереньках, стараясь не высовываться выше линии смертоносного огненного шторма, ярившегося на уровне окон.

Вражеский боец этой ошибки не избежал, пожелав лучше прицелиться и высунувшись над барьером – Торренс поймал в перекрестье прицела размытый овал его головы, выстрелил: голова исчезла, тело откачнулось и рухнуло. Торренс выстрелил снова, в другого ВАшника, но понял, что попал в кевларовый барьер. Скорее всего, на этом потери врагов окончатся. Торренс заорал Стейнфельду, перекрикивая шум сражения:

– Они нас бьют, как уток! Мы зря боеприпасы расходуем!

Стейнфельд помотал головой и крикнул в ответ:

– Если остановимся, они нас сметут!

– Нет, совсем нет! У нас будет шанс... – Он осёкся, не найдя слов, чтобы описать свой план; увидел, как другому партизану попали в лицо – голова взорвалась, зубы бедолаги вылетели через затылок. У Торренса так заколотилось сердце, что ему почудилось, будто он сам сейчас взорвётся. Бибиш. Клэр.

Стейнфельд передумал.

– Прекратить огонь!

Целая минута ушла, чтобы приказ Стейнфельда передали по всему поезду. Партизаны перестали стрелять. Второй Альянс некоторое время продолжал обстрел, но затем враги сообразили, что бойцы Сопротивления, видимо, намерены сдаться, и тоже остановились.

В вагоне было не продохнуть от густого дыма, окрашенного фиолетовым в тусклом аварийном свете; воняло порохом, кровью и раскалённым металлом. Проход загромоздили трупы; мужчины и женщины молили о помощи диссонирующим хором стонов. Уцелевшие бойцы НС скорчились под окнами; лица их побелели от гнева и отчаяния, содрогались от прилива эмоций, костяшки пальцев, сжатых на прикладах оружия, побелели тоже.

Все смотрели на Стейнфельда с Торренсом.

И Торренс задумался, что теперь делать; а ещё задался вопросом, жива ли до сих пор Бибиш. Вполне возможно, что она лежит в следующем вагоне, обхватив руками живот. Раненная в кишки навылет.

Через рупор прогремело неясное рычащее требование, большую часть которого сожрал громоподобный шум винтов боевого хоппера, зависшего над поездом.

Что дальше, что дальше, что дальше?

Торренсу хотелось кричать.

Но вместо этого он развернулся к Стейнфельду.

– Я пойду гляну, что там с Боунсом и Бибиш – может, им удалось что-то передать.

Стейнфельд кивнул и подошёл к окну. Выйдя на линию огня, он принялся заговаривать врагам зубы.

– Мы не можем сдаться все! – кричал он. – Но на переговоры согласны!

Рупор ответил требованием безоговорочной сдачи. Стейнфельд прокричал в ответ, что обдумает его. Он продолжал тянуть время.

Торренс пробрался мимо павших и раненых; вокруг раздавались стоны. Мимо плачущих женщин и угрюмых мужчин. Он пролез в следующий вагон.

Он обнаружил Боунса и Бибиш зажатыми у задней двери. Боунс нацеливал в дверной проём антенну передатчика, держа в руках металлическую коробку. Лоб его пошёл морщинами от сосредоточенности, глаза он зажмурил, гарнитуру подключил к передатчику; он пытался пробиться через него на Плато – с нынешней своей позиции он не мог подключиться туда напрямую. Бибиш скорчилась рядом, ствол её пулемёта ещё дымился. По её лицу струились слёзы.

Она увидела Торренса и, крадучись, перелезла к нему; заключила в объятия.

– Мы все сейчас умрём.

– Вы подключились? Боунс пробился?

– Он подключился, отправил два сигнала, но не знаю, насколько...

Она осеклась, вздёрнув голову и прислушавшись.

И тут он тоже услышал это. Скрежет и фырчание.

Он выглянул в окно и увидел автоматический танк, тот самый, что они угнали из лагеря беженцев; автономный, спрятанный доселе в руинах заброшенного НПЗ. Танк среагировал на посланный имплантами Боунса приказ и программу Бибиш. Теперь он катился по служебной гравийке между рельсами и цветочными полями.

Фашисты обрадованно закричали, подумав, что к ним прибыло роботизированное подкрепление.

А что, если так оно и есть на самом деле? пробила Торренса дрожь. Что, если это не тот танк? Что, если...

Автотанк выкатился на дистанцию прицельного обстрела и открыл огонь.

Он обстрелял ВАшников сзади, одновременно из пушки и пулемётов.

Автотанк стрелял снова и снова, как автоматически перезаряжаемая винтовка. Бух, бух, бух, бух, бух! Солдаты и кевларовые заграждения «Игл-Фезер» взлетели на воздух, стробоскопические вспышки озарили цветочное поле. Стейнфельд прорычал приказ, и партизаны возобновили обстрел; ВАшники запаниковали, попав под перекрёстный огонь. Торренс выскочил, как чёртик из табакерки, со своим AMD-65, расстрелял всю ленту, тут же упал на пол и схватился за гранаты. Вскинул ствол и запустил гранату под таким углом, чтобы, опускаясь с высоты, она сдетонировала в гуще ВАшников. Пули раздирали воздух вокруг него. Припадая к земле, он запустил следующую гранату – у него дрожали руки, но прицел не сбился. Ещё одну. Поезд содрогнулся – враги запустили в третий вагон ракету. Весь состав ощутимо тряхануло, когда вагон оторвался от поезда. Вагон наполовину завалился на восточную сторону путей и врезался в бетонную стену. Окна, выходящие на запад, накренились так, что теперь вертолёт Второго Альянса мог беспрепятственно палить внутрь из своей шестнадцатимиллиметровой пушки. В третьем вагоне раздались крики.

Тут броневик «Белл-Хауэлл» откатился с рельсов перед поездом, со скрежетом вильнул и плавно навёл управляемую микропроцессорами пушку в сторону автотанка. Вспышка залпа и грохот, когда снаряд поразил танк прямо в центральную секцию, остановив его и уничтожив как двигатель, так и узел компьютерного управления колёсами. Пушка и командный центр не пострадали. Автотанк выстрелил в ответ – четыре раза подряд.

«Белл-Хауэлл» взорвался, распустившись металлическим цветком с пламенными тычинками. Из горящих обломков броневика вылетела пламенеющая фигура с теневой человечьей сердцевиной и понеслась прочь, вопя на одной высокой ноте. Французский эсэсовец выстрелил из бронебойного оружия, и автотанк осел на землю грудой металлического хлама, от которой шёл маслянистый дымок. От пылающих обломков и разъятого вагона поднимались в небо колеблющиеся стебельки дыма и неверные столбики пламени, озаряя поле боя дрожащим светом; тела на изрытом залпами торфе, казалось, ожили, присоединились к уцелевшим солдатам в устрашающем горизонтальном танце промеж почерневших, испепелённых цветочных клумб.

На горизонте что-то сверкнуло – сияющий овал. Это был транспортник вертикального взлёта-посадки, обещанный Бадуа. Они планировали пересечься на окраине аэропорта; Стейнфельд вызвал транспортник сюда по радио.

Надежда вскружила Торренсу голову – и тут же угасла.

Хоппер Второго Альянса устремился навстречу транспортнику Бадуа, чтобы сбить их единственную надежду с небес.

Бибиш в отчаянии застонала, подцепила с пола «стингер» и метнулась к двери вагона.

Торренс закричал ей что-то от окна, сам не разобрав, какие слова вылетели из его рта. Что-то вроде: Не смей!

Бибиш вылетела наружу, упала на колени среди цветов и навела в ночное небо заряженный «стингер».

Торренс глядел на неё через разбитое окно, которое вдруг показалось ему рамой картины. Француженка с ПЗРК в огне, среди цветов при лунном свете.

Торренсу захотелось кинуться следом за Бибиш, но он побоялся отвести от неё взгляд, уверившись внезапно, что, стоит ему так поступить, она погибнет. Поэтому он остался стоять, яростно стреляя мимо Бибиш в растерянных ВАшников и стараясь обеспечить ей максимальное огневое прикрытие.

Она изготовила ПЗРК к залпу...

И упала: очередь ВАшника поразила её. Пули пробили ей бок, бедро и плечо.

Торренс завизжал, как пёс под ударом ботинка. Бежать к ней? А что толку сейчас?

Но она поднялась, выплюнула кровь и поднялась на колени. Она подняла оружие и снова навела «стингер». Выстрелила. Ракета озарила её мистическим сиянием и вознеслась в небеса...

...а Бибиш закрутило на месте новыми вражескими очередями, повалило плашмя на спину. Конфетти крови и жёлтых лепестков взметнулись и опали.

Торренс обнаружил, что бежит к двери, крича без слов – срывая голос, и не может остановиться, ибо в этот миг вообще ни на что другое не способен.

Тут «стингер» поразил цель. Ракета с инфракрасной головкой самонаведения вонзилась в хоппер Второго Альянса и превратила его в затмивший луну шар сине-жёлтого пламени на ночном небе.

Торренс выскочил из дверей и спрыгнул на землю. С металлическим шмяк пули расплющили металл стенки вагона рядом с его головой. С воплем устремившись к Бибиш, он отшвырнул ногой «стингер». Пули свистели так близко, что он ощущал их трение о воздух.

В неверном лунном свете, смешанном с сиянием огненного шара, он различил через дыру в её животе скользкие красно-синие внутренности.

Замигали красные огни.

Он схватил Бибиш на руки и побежал обратно к поезду. Ему казалось, что он бежит целую вечность. Остальные бойцы Сопротивления прикрывали его. Он достиг хромированной лесенки вагона. Попытался взобраться по ней внутрь.

Его что-то резко и сильно ударило в затылок. Он потерял равновесие.

Он упал вперёд, к хромированной лесенке. Он так и не сумел зацепиться за ступеньки, но провалился через них.

– Не знаю, – говорил кто-то по-французски. – Может, травма, может, мозговое кровоизлияние, а может, всего лишь тяжёлая царапина. У меня оборудования нет. Не знаю.

Голос Левассье.

Дэн Торренс удивился, что понимает по-французски. Понахватался всё-таки. Он поздравил себя, испытав мальчишескую гордость. Мама была бы довольна. Надо Китти рассказать, сестре Китти, что он выучил французский.

Её это впечатлит.

Трудно было сказать, открыл он глаза или нет. Спустя миг он решил, что таки да. Прояснялись контуры вагонного потолка. Что это за поезд?

Открываю глаза поутру, и минуту-другую я просто здесь... а потом вспоминаю... ты понял... что я умираю...

Поезд. Бибиш.

– С ней всё в порядке?

У него разбух язык.

Он видел Левассье и Стейнфельда, согнувшихся над ним. Если точнее, то от Стейнфельда была видна главным образом борода.

К Торренсу понемногу возвращалось ощущение собственных рук и ног. Он отметил, что мир вокруг трясётся и вибрирует. Каждая такая вибрация отдавалась волной боли в его черепе.

Поезд двигался.

– Бибиш...

– Она тяжело ранена, – сказал Стейнфельд. – Но ещё жива.

– Не шевелись, – сказал Левассье по-английски, заканчивая перебинтовывать Торренсу голову.

– Поезд...

– Боунс влез в их компьютер и отыскал способ снова включить энергоснабжение поезда, – объяснил Стейнфельд. – Скорее всего, ненадолго. Но мы от них оторвались. Мы обездвижили их грузовики. Они, конечно, кинутся в погоню, но мы направляемся в...

Поезд остановился. Торренс услышал голос Боунса.

– Это не я. Они меня перехитрили.

Стейнфельд сместился за пределы поля зрения Торренса.

– Всё в порядке, транспортник Бадуа уже тут.

– Скольких мы потеряли? – спросил Торренс. Итить вашу мать, как говорить-то больно.

Стейнфельд ответил:

– Слишком многих. Надо было послать с Хэндом только пару-тройку человек, они бы так выскользнули из города. Но я так боялся, что их схватят, что подумал: если снабдим их многочисленным эскортом, то прорвёмся надёжнее... ведь его информация, то, что он расскажет миру, отделят нашу победу от поражения. Возможно, что он – единственная наша надежда. Я протупил. Я слишком устал. Надо было тебя с ними послать, одного только тебя, наверное, под землёй. Но я полагал, что поезд... Какой я дурак...

– Скольких... мы...

– Хэнд жив, и Баррабас с американкой...

– Скольких мы потеряли?

– Мы потеряли всех, кроме семи, и четверо раненых пока живы. Осталось одиннадцать. Остальные все мертвы.

– Мне попали в... голову?

– Когда в тебя попали, ты отворачивался в сторону, – ответил Левассье. – Это просто царапина. Может быть, сотрясение мозга. Может быть.

Торренс услышал надсадный рёв двигателей транспортника вертикального взлёта-посадки – судя по звуку, большого. Транспортник. Можно вырваться из страны. Если не собьют.

Но нет. Надо вызволить Хэнда. Он расскажет миру.

Вставай. Защити Хэнда. Защити Бибиш.

Торренс медленно повернулся набок, застонал и попытался сесть. Левассье стал его удерживать.

– Да погоди ты, имбецил, дай я повязку...

Торренс отмахнулся от Левассье. Накатила тошнота. Он сложился пополам и блеванул.

После чего упал в лужу рвоты.

• 10 •

ПерСт, Космическая Колония. Зал совещаний Админской Центральной секции

– Как жизнь админская? – отсутствующим тоном спросил Стоунер, пока они сидели в ожидании Расса.

Стоунера ответ в общем-то не интересует, поняла Клэр. С ним что-то не так.

– Лестер пристал, как банный лист к заднице, – ответила она. – Они требуют провозгласить Колонию суверенным социалистическим государством. Конфисковать все активы ИК ООН на благо народа. Угрожают забастовку учинить – но среди техников они пока в меньшинстве. Не думаю, что забастовка действительно случится.

– Лестер харизматик, – сказал Стоунер. Голос у него был по-прежнему отсутствующий, словно он думал о чём-то совсем постороннем. – Это может превратить меньшинство в большинство. Возможно, тебе следует...

Он пристыженно осёкся.

– Извини. Рефлексы ЦРУшника. Старые привычки нелегко убить[67]67
  В первом романе трилогии, Полное затмение, эту фразу говорит себе Пэрчейз, агент Нового Сопротивления в корпорации Worldtalk, перед гибелью от рук штурмовиков МКВА.


[Закрыть]. Не обращай внимания.

Что он собирался предложить? подумала она. Физическое устранение?

– Лестер недостаточно раздухарился, чтобы взяться за дело всерьёз, – ответила она, фыркнув. – Мы с техниками недостаточно плохо обращаемся.

Стоунер кивнул, но без малейшего интереса. Клэр глянула на широкий экран высокого разрешения, вделанный в стену слева и сейчас работавший в режиме окна – дисплей транслировал вид космоса через астрономическую камеру на «северной» оконечности Колонии. Поле яростно сияющих звёзд, одна – немного крупнее и цветастее прочих. Венера. С одной стороны Колонии, где солнце чуть-чуть не доставало до края картинки, протянулась сияющая бахрома, а с другой – какая-то фиолетово-алая заря, похожая на размазанный снимок Крабовидной туманности: это солнечный ветер обдувал антиионизационный щит из взвешенного в гравитационном поле Станции льда, созданный из обломков ледяного астероида. Атмосфера эта для дыхания была непригодна, однако защитными функциями обладала, особенно там, где внешний покров Колонии подвергался воздействию солнца.

– Сегодня прекрасный вид. Этот новый экран совсем как настоящее окно, правда? Отличное разрешение.

– Угу.

Стоунер барабанил пальцами по ладони.

Тут вошёл Расс, и вид у него сделался малость самодовольный. Ну ладно, ладно, подумала Клэр, я сегодня дважды за ночь кончила, разве нет у него оснований возгордиться? Он сел рядом с ней за столом в форме буквы S.

Опустил руку под столешницу и стиснул её пальцы. Она с трудом подавила стремление страдальчески закатить глаза. Расс, оказывается, романтик.

Он уже два раза делал ей предложение. Брак? Чушь какая.

Но Клэр вернула ему рукопожатие.

Она сама себе удивлялась. Со времени радикальной жизненной перемены – когда она вынуждена была спасаться бегством с ПерСта и сражаться на стороне земных партизан, – она столько повидала, что реакцией на события эти послужил всплеск сексуальной активности, будто Клэр искала в сексе спасения. Дэн Торренс, Лайла – Лайла! – Каракос, Расс... На Расса она в буквальном смысле набросилась. Раньше для неё такая сексуальная необузданность совсем не была характерна.

Стресс превратил меня в шлюху, подумала она горько. Пора успокаивать нервы...

– Я решил немного понаблюдать за Уитчером, – сказал Стоунер и, подумав, добавил: – С разрешения Стейнфельда.

– С разрешения Стейнфельда? – Под взглядом Клэр Стоунер едва заметно поёжился. – Уитчер – зарегистрированный сотрудник Колонии. Как насчёт моего разрешения? Как насчёт разрешения Расса?

Расс извиняющимся тоном прокашлялся.

– Я с ним сотрудничаю в этих вопросах.

Она отняла руку.

– Вы за кого, блин, вообще себя принимаете, чуваки?

Расс поморщился.

– Клэр, я всё ещё глава СБ, так на всякий случай... Я прежде никогда не обязан был отчитываться обо всех своих действиях Админу.

– Но на сей раз вы вздумали каюту члена экипажа нашпиговать жучками?

– Не совсем, – вмешался Стоунер. – Мы подслушиваем его несанкционированные переговоры с Землёй.

Клэр вздохнула.

– И тем не менее... надеюсь, у вас для этого достойный повод?

Оба горячо закивали, как нашкодившие мальчишки.

– И что вам удалось подслушать?

– Уитчер вошёл в контакт с определёнными сотрудниками ВА через посредников, – начал Стоунер. – Он установил с ними торговлю. Не думаю, что сотрудники ВА отдают себе отчёт в личности истинного покупателя. Второй Альянс развернул своеобразную строго секретную программу вирусной селекции. Генноинженерными методами. Об этом неизвестно даже большинству высших чинов ОРЕГОСа и Партии единства. Вероятно, они пытаются вывести расоселективный вирус. Не знаю, насколько они в этом преуспели. Они, во всяком случае, разработали вирус, который не является расоселективным – но обладает одним из нужных им свойств. Он быстро теряет активность и распространяется по эпидемиологическим путям, которые, в целом, достаточно предсказуемы. Он называется S1-L. Вероятно, Уитчер приобрёл образцы S1-L. Кажется, он намерен ими воспользоваться.

Она моргнула.

– В Колонии?

– Вряд ли. Кажется, он распределяет их по определённым местам земного шара... мы полагаем, что он намерен выпустить вирус на Земле и переждать эпидемию в Колонии. Он же тут в безопасности будет, сами понимаете.

Она изумлённо покачала головой.

– Не верю я в это. Совершенно... безумный поступок. Выходящий за рамки мегаломании. А он вроде бы вполне нормален. Да, малость невротик, но... Что ж, а за каким хреном ему это потребовалось? Кого именно он собирается уничтожить? ВА?

– Не то чтобы, гм... – сказал Стоунер[68]68
  В оригинале стоит «Расс», что является явной ошибкой.


[Закрыть]. – Не в особенности ВА. Инструкции, отданные им по распространению вируса... Я бы предположил, что он намерен уничтожить значительную часть населения планеты. Без оглядки на расы.

– Ты что это имеешь в виду – значительную часть? – спросил Расс. – Что это значит?

– А то и значит. Бо́льшую часть.

– Срань Господня, – вымолвил Расс.

Клэр на миг обмякла, потом выдавила:

– Ну... тогда предупредите людей на Земле. Арестуйте его!

– Мы вынуждены попросить вас об ордере на арест, – официальным тоном проговорил Расс, вытаскивая из кармана лист бумаги и ручку.

Она просмотрела распечатку и подписала её.

Стоунер грыз ноготь большого пальца.

– Но что касается попытки предупредить людей... наша информация недостаточно конкретна для этого. В общем, слухи. Мы собираемся их уведомить, но... насколько серьёзно они отнесутся к нашему предостережению? – Он мрачно пожал плечами. – Я просто не могу сказать.

Комплекс Бадуа, Египет

– Меня ранило в ногу? – сонно пробормотал Торренс. – А я думал, только в голову.

– Нет. В ногу тоже. Но рана в голову, – ответил Левассье, – более существенна.

– Не помню, как меня в ногу ранило. Я не почувствовал.

– Тебя ранило в левую ногу, сзади и вверху, – сказал Левассье. – В бедро у ягодицы.

– Пошевели ногой, Торренс, – сказал Стейнфельд с некоторой хитринкой в голосе.

Торренс попытался. Боль распространялась от раны, словно горячие круги на холодной воде, – по всему телу.

– Ай! Блин! Теперь чувствую. Но тогда... ничего.

– Так бывает иногда, – сказал Левассье. – А теперь всё ещё болит?

– Нет. Пока я не шевелю ногой, мне почти комфортно.

Койка в палате частного госпиталя была маленькая, но мягкая, чуть наклонная. Тут имелся телевизор, до ванной можно было спокойно доковылять. Температурный режим идеальный. Медсестра-арабка (как теперь увидел Торренс, когда она меряла ему кровяное давление) была в парандже и длинном чёрном халате, так что он понятия не имел, красива ли она, однако фигурка показалась ему идеальной.

Впрочем, он не испытал никакого возбуждения. Он теперь понимал Роузлэнда. Стыд выжившего.

– А с Хэндом всё в порядке? – спросил он.

– Да. Его ассистент убит. Техник. Случайное ранение. Но Хэнд прорвался. И все цифровидео с ним, он всё забрал.

– А у меня... ой, чё-ё-ё-ёрт! – Голову Торренса прострелила белая болевая молния – и тут же исчезла. Он испытал странное ощущение нереальности. – У меня что, мозговая травма?

– Не думаю, – ответил Левассье, осматривая глаза Торренса через маленький цилиндрический оптический инструмент. – Конечно, некоторая вероятность сохраняется, у тебя была лёгкая контузия, но рана в голову... c’est seulement un[69]69
  Это всего лишь... (франц.).


[Закрыть]... как это по-английски? Ссадина. Незначительная травма – мы её нимодипином сгладим. Ты себя... нормально чувствуешь?

– По большей части. Хреновато, конечно, однако сойдёт.

Он только что пришёл в себя и всё ещё испытывал лёгкую дезориентацию. Полёт на Мальту, а оттуда в Египет, прошёл как в тумане. Он о чём-то забыл. О ком-то. Оставалось вспомнить, кто этот важный человек, кто плакал рядом с ним, кто стонал от боли...

Бибиш.

Он ухватил Стейнфельда за запястье. Крепко.

– Где она?

Он понял ответ по усталым глазам Стейнфельда ещё до того, как услышал его.

– Она умерла, Дэнни. Она умерла этим утром в реанимации. Они всё испробовали. Бадуа предоставил нам лучших врачей, они готовы были сделать для неё всё возможное. Но в неё шесть пуль попали...

Торренсу жгло глаза, но слёзы не приходили. Захлёбываясь словами, он произнёс:

– Стейнфельд, не верю, чтобы вся эта херня того стоила. Скорее всего, мы потерпим поражение. Нас слишком мало. А вирус?.. Что с вирусом делать, ядри твою мать? Всё пропало. Она погибла зря. – Он испытал глубокое облегчение, произнося это, но в нём тут же образовалась и начала разрастаться пустота. – Она погибла зря. Рикенгарп погиб зря. Юкё погиб зря. Данко погиб зря. И все остальные. Сколько было в том поезде? Сорок? Пятьдесят? Мы всё равно конченые люди. Стоило бы забиться в какой-нибудь спокойный уголок мира и доживать там свои жизни. Пока вирус не...

– Наша деятельность имеет смысл! Мы освобождаем людей из концлагерей. Мы даруем им надежду. Это имеет смысл. А Расоселективный Вирус? Насколько нам известно, они пока не готовы пустить его в ход. Время ещё есть. Дэнни, мне понятны твои чувства. Мы все время от времени испытываем нечто подобное. Но мы спасли много жизней. Мы спасли много жизней, уничтожив их файлы. Мы их серьёзно тормознули. А Бибиш спасла Хэнда с его доказательствами и других свидетелей. Они очень важны, особенно Хэнд. Он может всё изменить. Его бы ни за что не удалось протолкнуть через блокаду, не поступи Бибиш так, как поступила. Они бы сбили транспортник в воздухе, и всё тут: к ВАшникам уже прибывало подкрепление. Нас бы всех убили, а собранные Хэндом доказательства были бы утрачены, если б не её вмешательство. Она единственная нашла в себе силы отреагировать достаточно быстро. Она не зря погибла, Дэн. Её самопожертвование имеет смысл.

Торренс откинулся на койке и закрыл глаза. Он постарался в это поверить. Стейнфельд продолжал:

– Послушай, она попросила тебя кое о чём, когда её увозили на операцию. Это... немного гротескная просьба. Но ей показалось важным это высказать. Она сказала, что, если не выживет, то...

Торренс открыл глаза и увидел, что Стейнфельд смущён и обескуражен.

– Ну?

– Она попросила пересадить тебе одно из её ушей.

– Чего-о?

– В знак её любви.

– Её ухо?

– Она что-то про Ван Гога бормотала. И про то, как ты потерял ухо. Она говорила, что ты на драчливого кота без уха похож. Я имею в виду, что она хотела подарить тебе одно своё ухо, чтоб тебе его пересадили взамен отстреленного. Чтобы у тебя было два нормальных уха. Хирурги его присобачат так, что оно будет выглядеть симметричным родному, обработают подавляющими отторжение органов препаратами и всякое такое. Как только тебе его имплантируют... Ты пойми, это действительно было бы очень кстати. Мы так устали тебя одноухим видеть. Если честно... – он мрачно усмехнулся, – нам страшно смотреть на твоё лицо.

Нью-Йорк

– Вероятно, я вовремя убрался из Парижа, – сказал Смок. – У них возникли проблемы сразу после моего отбытия. Через день.

– Ты в порядке? – Изображение Алюэтт сжималось и расширялось на экране, словно им играли на баяне, покачиваясь то влево, то вправо. Затем стабилизировалось. В Мексике видеофонная связь оставляла желать много лучшего.

– Да, я в порядке. В меня даже не попали. Но кое-кого... – Он осёкся, раздумывая, что именно ей можно рассказать. Она ведь по-прежнему всего лишь девочка. Она оставалась с ним в госпитале, пока Смока выхаживали после вашингтонского покушения; она понимала, что ему – и всему Сопротивлению – грозит опасность. Но, вероятно, пока что не следует рассказывать ей о бойне в поезде. – В общем, мы осуществили всё задуманное, – закончил он неуверенно.

Смок сидел в принадлежащем Бадуа сравнительно скромном номере нью-йоркского отеля «Фудзи-Хилтон», откинувшись в удобном кресле и глядя через прозрачную стену, как над Манхэттеном угасает закат. В профильтрованных смогом сумерках город казался скоплением тлеющих окурков. Он устал, из-за перелётов у него сбились циркадные ритмы, но со сном он боролся. Столько ещё работы. Он даже не распаковал вещи. Рядом с креслом на сервировочном столике стояла консоль, и Смок отстучал заказ на чашку эспрессо. Пластиковая чашка возникла в отверстии, и автомат налил в неё горячего чёрного кофе.

– А ты-то как, Алюэтт?

– Я в порядке. Я по тебе скучаю. Тут ещё кое-кто хочет тебя видеть.

Она пощёлкала языком и позвала кого-то невидимого на меринском диалекте. Ей на руку опустился ворон, скосив голову характерным дёрганым движением персонажа скверной анимации: недостаточно кадров в секунду.

– Ну, привет, Ричард, – сказал Смок.

Ворон встряхнулся и каркнул. Смок усмехнулся ему. Он вспомнил, как птица прибилась к нему на террасе разрушенного амстердамского здания. Они оба с тех пор многое пережили. Ворон связывал его с тем Джеком Смоком, которого нынче легко было принять за видение из кошмара: полубезумным бомжем, говорящим с птицами.

– Ты не собираешься прилететь меня повидать? – спросила Алюэтт таким тоном, словно вот-вот расплачется.

Смок ответил:

– Скоро! Как только смогу... У меня тут намечается медиаблиц, попытаюсь пробиться в большую Сеть... – Он помедлил, задумавшись, насколько безопасна эта линия. Особенно учитывая, что номер записан на Бадуа. У Бадуа своих врагов полно. Он даже не осмеливался упомянуть Хэнда по имени. – Я предприму кампанию с целью рассказать людям, что в действительности там творится.

Она кивнула.

– У тебя охрана есть?

– Да. Телохранитель.

Он отхлебнул эспрессо. Неплохо для кофе из кредитного автомата.

– Он проверяет соседнюю комнату.

Он солгал. Не было у него телохранителя, да и не должно было быть. В присутствии телохранителей он становился подозрителен, а это чувство доставляло ему больше неудобств, чем риск обходиться без охраны вовсе. Кроме того, едва ли враги пронюхали, что Смок здесь.

– Ладно. Ты скоро прилетишь меня повидать?

– Да. А ты продолжаешь усердно заниматься?

– Я много всего учу. Хочешь, я тебе покажу, как мой чип работает? Спроси у меня что-нибудь по математике. Я тебе скажу, каким днём недели будет любой день любого года... например, двенадцатое апреля 3503-го.

– Да ладно, пустое. – Он подумал, что чипы превращают людей в подобия аутистов-савантов. – Я тебе верю. Я слышал, у тебя трансатлантический канал к Жерому-X протянут.

– У них в Лондоне никого нет, чтобы нормально с генетическими структурами поработать, ну я и взялась.

– А ты в курсе, что это за структуры?

– Не-а. Микроорганизмы какие-то.

– Угу.

Хорошо. Он не хотел доверять ей больше информации, чем требуется. Она и так знает достаточно, чтобы за неё опасаться. Он отхлебнул ещё эспрессо. Солнце окончательно опустилось за горизонт, закат утягивался туда же, словно рак-отшельник под панцирь; по всему городу стали заметны признаки подступающей ночи: огни стали ярче, засверкали из городских глубин, словно зрачки зверей джунглей на картинах Руссо. Всё новые и новые огни, теперь явственно электрические; каждый отмечал человека или группу людей.

Он размышлял, насколько близко подошли учёные ВА к созданию Расоселективного Вируса. Он раздумывал, сколько таких огней может погаснуть, если вирус будет пущен в ход.

Вскоре этот город может окутать тьма.

– Спутниковые новости говорят, что у вас там прошёл кислотный ливень, – сказала она. Вид у неё был скорее возбуждённый, чем встревоженный.

– Да. Ливень задержал посадку. Какой-то особенно кислый шторм. Я слышал, что такие вот ливни бомжей убивают за считанные часы. Впрочем, дожди в этом году не такие скверные, как в прошлые лет пять. Наверное, химия наконец устаканивается в биосферном круговороте. Глобальное потепление осложняет ситуацию, так что с уверенностью сказать тяжело...

– Они долгонько тянули с принятием законов.

– Да. С такими законами всегда долго тянут. У тебя там есть с кем играть?

– Со мной Джулио играет. Он мне показал, как скорпионов в пустыне ловить.

– Что?! За детьми там вообще присматривает кто-нибудь? Беттина?

– Она ещё не вернулась из Лондона. Завтра.

– Скажи, чтобы отзвонилась мне. И не смей играть со скорпионами в пустыне, Алюэтт.

Да, подумал он, не смей играть со скорпионами в пустыне. В каком угодно смысле.

Париж

Роузлэнду хотелось ударить Пазолини. Прикрикнуть на неё. Она такая, блин, самоуверенная. О Господи, как же она наслаждается своим командованием.

Они сидели в старом отсеке станционного наблюдения станции метро. Переносные электролампы висели над притолокой, подсоединённые длинными оранжевыми проводами к старой системе кабелей питания, которую техники НС обнаружили уцелевшей в потрескавшемся бетонном потолке платформы станции. На полу, скрестив ноги, расположились Роузлэнд, Пазолини и двое других бойцов НС. Они расселись вокруг маленького монитора, настроенного на единственный работавший городской канал интернет-вещания. Они смотрели новостной выпуск, в котором функционер Партии единства комментировал «неподтверждённые слухи о поимке террориста по прозвищу Остроглаз». Фашисты надрывали глотки, вопя о своём всемогуществе. Никто не сбежит от длинной руки полицейского правосудия и бла-бла-бла.