Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Затем стали демонстрировать снимки счастливых парижан, работающих в волонтёрской службе по переустройству города; они расчищали разрушенные бомбардировками кварталы, весело болтая между собой, и оживлённо махали в камеру. Покрывали известковым раствором и заново красили повреждённые стены, работая весело, слаженно, по сути безвозмездно – за продуктовые талоны, которые можно будет потом отоварить. Когда-нибудь потом: дата не указана.

Затем – небольшой выпуск рекламы ОРЕГОСа, в котором представители Партии единства заверяли сограждан в «обретении Францией новой национальной мощи» под пятой этой организации. Затем – предупреждение простым горожанам остерегаться террористов и сообщать куда надо, буде такие террористы попадутся бдительным парижанам на глаза. Размытые снимки и цифровые фотороботы, многих Роузлэнд знал по НС. Большинство – чёрные, арабы, сикхи, индусы. Последняя пара – белые, один из них – еврей.

Это были Торренс и Роузлэнд.

Роузлэнда мороз прошиб, когда на экране показали двухэтажное изображение его самого, бегущего прочь от Центра переработки. Видеоредактор отрезал тех, кто бежал рядом – тех, кого ВАшники застрелили. Просто снимок Роузлэнда в профиль, а затем анфас, когда он оглянулся через плечо (он не помнил, чтобы оглядывался; может, компьютерная модель?), и наезд камеры. Изображение застыло и укрупнилось.

О Роузлэнде сообщалось, что этот преступник организовал масштабный побег из тюрьмы. Остерегайтесь его. Доложите о нём. Или доставьте в ближайшее отделение службы гражданского правопорядка. Сиречь – в лапы французских коллаборационистов, «коричневых рубашек», которые наводнили улицы в поисках козлов отпущения.

Они на такую группу наткнулись по дороге в лагерь. «Коричневые рубашки» оценивающе оглядели Хэнда, словно прикидывая, не надрать ли ему задницу за то, что азиат. Но потом пошли дальше, видимо, по какому-то другому делу. Узнай они Роузлэнда, наверняка повалили бы его на землю и забили ногами до смерти.

То ли они этого видео ещё не смотрели, то ли Роузлэнд изменился. Лицо его округлилось, он отпустил длинные волосы и бороду. Он собирался ещё долго их не стричь, чтобы лучше замаскироваться.

Следом возникли усиленные компьютерной обработкой изображения Дэниела «Остроглаза» Торренса. Торренс смотрел на двухэтажные цифровые копии самого себя – двухэтажные листовки РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПОЛИЦИЕЙ – с чувством, родственным не так паранойе, сколь восторгу.

О нём сообщалось, что этот террорист в ответе за жизни многих невинных, в том числе, вероятно, и президента Ле Пена. Убийца безумен, говорили о нём. Если заметите его, не пытайтесь задержать, а свяжитесь с полицией Второго Альянса. Он крайне опасен.

Роузлэнд немного позавидовал Торренсу, которого удостоили таким определением.

Роузлэнд покосился на товарища. Теперь на лице Торренса возникла та же смесь эмоций, что и обычно. Депрессия и самоненависть. Он всё время так выглядел с тех пор, как Второй Альянс принялся убивать невинных «за преступления, совершённые по сговору с террористом Остроглазом Торренсом». Казни – убийства непричастных.

Торренс дважды пытался сдаться Второму Альянсу, и дважды Смок, Роузлэнд, Беттина, Бибиш и Леспер его останавливали.

Выдай Торренс себя – или, говоря точнее, взорви он себя на пороге штаб-квартиры ВА, – должность полевого командира Сопротивления перешла бы кому-то другому. Стейнфельд просто вынужден был бы назначить такого человека. Поручить ему ту же работу. И казни возобновились бы. Во всяком случае, так они говорили Торренсу.

Конечно, следовало учитывать и экстракцию. Но Торренс настаивал, что, если перед уходом ему вырезать опасные воспоминания, если отправить на моссадовскую базу, чтобы там удалили память о Леспере и тайниках НС...

Но Смок говорил:

– Нет.

Торренс бормотал, что репрессии – это личное. Что у Уотсона и Ненасытного, социопата-бюрократа Гиссена, на него зуб.

Услышав это, отец Леспер обозвал его солипсистом и мегаломаньяком.

Короче, они его отговорили.

Но, глядя на Торренса, Роузлэнд вдруг подумал, что Второй Альянс в каком-то смысле уже победил. Торренс не стал сдаваться им в плен. Однако внутренне он уже сломлен.

– Иисус и Будда в борделе! – выдохнул Хэнд, созерцая размытые снимки. – Это же...

– Заткнись, – прошипела Бибиш.

– Они же вас заметят, – прошептал Хэнд и затрясся, как осиновый лист.

– Мы слишком далеко, – возразил Роузлэнд. – Охрана не узнает нас на таком расстоянии. Даже если ближе подберёмся, то, наверное, тоже не узнает. Я изменился. А наш Дэнни-бой старается не светиться попусту.

Хэнд глубоко вздохнул. Роузлэнд видел, как репортёр с трудом подавляет панику.

– Не могу поверить, что этот экран в центре всего... Чёрт, вы гляньте!

Телеэкран крутил старое кино. Французский фильм о героическом полицейском комиссаре, который борется с арабскими террористами. Из халуп, щурясь на солнце, выбрались несколько человек и стали смотреть кино.

– Кино! – воскликнул Хэнд. – Невероятно! Люди голодают, живут в хибарах, построенных из натурального дерьма, а им подсовывают вот это! В смысле, это же дорогущая штука.

– А в городе их добрая дюжина, плюс ещё в лагерях, – добавил Роузлэнд.

– Контролировать умы важнее, чем обеспечивать жильём и едой, – отстранённо проворчал Торренс.

Бибиш заметила:

– Mais, они кое-кого обеспечивают жильём. Они выгоняют из домов арабов и евреев, чтобы заселить туда белых. Простое решение. А по ту сторону лагеря всё иначе. Там металлические дома... – Она развернулась к Торренсу. – Как ты их назвал?

– Квонсетские ангары. Там вода есть, биотуалеты, душевые кабинки. Там кормят. По сравнению со здешними лачугами – вполне пристойное жилище.

Он мотнул головой в сторону юга; там солнце сверкало на серых металлических крышах ангарообразных построек.

– Ну, значит, не всё так плохо, – сказал Хэнд. – Делают хоть что-то.

– Это только для белых беженцев, Хэнд, – устало пояснил Торренс. – И только для тех, кто лоялен властям. Но, попадая сюда, белые беженцы довольно быстро становятся лояльны ВА и Партии.

– Есть ли у вас доказательства? – спросил Хэнд.

Торренс кивнул.

– А мы вас сюда за этим и доставили. Поговорите с ними.

– Я бы хотел снять видео...

– Когда немного устаканится, сможете.

Хэнд нервно посмотрел на него.

– Что значит – когда немного устаканится?

– Я думал, вам охота на НС в действии поглядеть.

– Сегодня? Ой, я думал, мы... э-э, ну да, хотел, но не так же сразу. Мне бы снимать откуда-то поблизости. Из безопасного места. Я журналист, а не солдат. У меня и аппаратуры нормальной нет, только камерафон.

Торренс взглянул на Бибиш.

– Ты ж вроде сказала, он не прочь с нами смотаться? Ты разве не...

– Ой! – Бибиш притворилась смущённой. – Я забыла. Merde!

Торренс чуть не рассмеялся. Роузлэнд зафыркал. Хэнд обвиняющим взглядом пронзил Бибиш.

– Вы меня подставили! Это вы так прикольнуться решили?

Она удивлённо посмотрела на него. Хэнд ей явно не нравился.

– Вы о чём?

Торренс вздохнул и покачал головой.

– Не надо было так поступать. Он для нас важен. Он принесёт людям правду.

Она надула губки.

– Ладно-ладно. Пускай сначала живым отсюда выберется.

– А если нет, – весело добавил Роузлэнд, – мы из него чучело набьём. Оно тоже сможет выступать на камеру.

– Очень смешно, – ледяным тоном отозвался Хэнд.

– Ну ладно, не обижайся.

Хэнд развернулся к Торренсу.

– Вы что это задумали? Я что, стрелять должен?

– Если повезёт, то нет. Наверное, потому Бибиш и решила вас с собой взять. Да ну, не бойтесь, мы не могли упустить такой возможности. Это место так часто обыскивают, что следующего шанса могло и не...

Торренс свернул в лабиринт лачуг, кольцом окружавших поляну с телеэкраном, и завёл группу в дерновую хибару – в буквальном смысле построенную из полос дёрна и пластика, скрепляемых кирпичами и металлическими дрынами, с гудроновыми листами вместо черепицы. Двое босых тощих мужчин, которых Роузлэнд не узнал, на вид – пакистанцы или индийцы, появились на пороге с самодельными булавами – вениками, утыканными девятидюймовыми гвоздями. Кивнув Торренсу, они опустили веники и убрались в сторону.

– Уходите, – сказал Торренс, – и забудьте дорогу сюда.

Они не поняли его, поскольку он говорил по-английски, но жест уразумели. Казалось, они не спешат уходить, чего-то ожидая. Торренс полез в карман, достал оттуда две консервных банки из американских армейских запасов.

– Чуть не забыл.

Те взяли у него консервы и растворились в лабиринте разношёрстных лачуг.

Дыра, служившая тут дверным проёмом, выходила на тыльные стороны остальных хибар. Никто не видел, как Торренс отодвигает заслонку из мешковины и пропускает остальных внутрь.

В хибаре было темно, только полоска солнечного света падала через вентиляционную дыру в дерновом потолке. На утоптанной земле стояли портативный видеотранслятор и ещё какое-то оборудование. Роузлэнду эта аппаратура была незнакома. Она напоминала гибрид коротковолнового передатчика со старым лэптопом. На задней стенке виднелся испачканный грязью или дерьмом логотип Dell.

Хэнд приложил к носу надушенный носовой платок, перебивая жаркую вонь. Роузлэнд пожалел, что у него таких нет. В Париже дорогие духи сейчас дефицитом не были. Консервная банка бобов ценилась выше.

– Чёрт побери, – пробормотал Торренс, – могли бы эту хрень хоть закамуфлировать. Чем-то накрыть.

– Или в полиэтиленовую плёнку обернуть, – услужливо подсказал Хэнд.

– Легко сказать, – ответил Роузлэнд. – Тут так жарко, что они, верно, не рискнули. Чтобы влага не сконденсировалась.

Бибиш присела рядом с передатчиком и включила его. Батареи, похоже, не разрядились. Устройство загудело, маленький дисплей и некоторые другие части налились зелёным светом. Торренс вытащил из кармана флэшку и передал Бибиш. Та воткнула флэшку в передатчик. Просмотрела выдачу каких-то утилит, что-то настроила, наклонила антенну – тень антенны спроецировалась на стену, словно покосившуюся крышу подперла.

– C’est marché[58]58
  Работает (франц.).


[Закрыть], – заключила Бибиш.

– Что, – проговорил Хэнд, – мы тут делаем? Если мне будет простительно такое навязчивое любопытство, господа.

– Мы готовим пиратскую трансляцию, – ответил Торренс.

– А разве они не отследят всё, что вы передадите? В смысле, не выйдут на наш след?

– Тут генератор помех, который должен помешать им осуществить триангуляцию, – рассеянно пробормотал Торренс, глядя на Бибиш с некоторым благоговением. Роузлэнд знал, что Торренс в хайтеке слабо рубит.

Вдруг Хэнд подскочил, ударившись головой о потолок, и принялся скрести рукой затылок, вопя:

– Снимите это с меня! Снимите!

Бибиш хихикнула. Торренс нетерпеливо сунул руку за воротник Хэндова свитера, извлёк оттуда здоровенного таракана, размером не меньше большого пальца, и швырнул за дверь. Хэнд содрогнулся, плотно запахнул воротник и с подозрением осмотрел потолок.

– Да тут этой гадости полно!

– Они, как правило, в мелких дырках живут, – сказал Торренс, снова садясь рядом с Бибиш. – Просто держитесь подальше от мелких дырок.

– А что это за танец ты пытался исполнить, дружище Хэнд? – поинтересовался Роузлэнд. – Кукарачу?

Хэнд злобно глянул на него. Торренс произнёс:

– Роузлэнд, хватит дурака валять. Иди на часах постой. Ты тут за этим и нужен.

Роузлэнд с удовольствием подчинился: у двери воздух был свежее. Он сел на корточки у порога и стал смотреть через прорезь в мешковине наружу. Никого, если не считать парочки детей на крыше одной хибары. Те тупо созерцали огромный цифровой видеоэкран в двадцати ярдах.

Один из них вдруг выдохнул от изумления и ткнул пальцем в экран. Роузлэнд поднялся, вылез из лачуги, пробрался к повороту и тоже посмотрел туда. Партизанский передатчик заработал. Они подменили сигнал собственным. Время от времени изображение на экране мерцало и дёргалось, но не исчезало. Убийцы из Второго Альянса избивают детей; егернаут крушит здание. Люди пытаются спастись бегством и гибнут, как раздавленные ботинком жуки. Записанный голос вещал по-французски о том, как неонацисты подчиняют себе Европу, и о том, как с ними нужно бороться. Мелькнул синий флаг Нового Сопротивления. И ещё один кадр фашистских зверств...

И тут Роузлэнд услышал автотанк. Он узнал его издалека по звуку. Высокий стонущий рёв. Он их уже видел. Там никого нет, и столкновение с автотанком почему-то страшило его больше, чем, например, с броневиком СБ. Эта штука – не человек, ей ничего не нужно, кроме охоты и убийства.

Обещанный Бибиш генератор помех не работает. Может, коррозия его проела. Они засыпались. Фашисты знают, где их искать: они отследили сигнал.

Наверняка отследили: Роузлэнд уже видел их. Два автотанка сходились к ним с противоположных концов лагеря. Ехали прямо на них.

Лондон

Проведя в ожидании два дня, Баррабас увидел Джо Энн на Портобелло-роуд, в крольчатнике мелочных лавок и лотков всевозможных барыг. Она пыталась выторговать дешёвый билет на самолёт до Нью-Йорка. В антикварной лавке.

Билет не относился к предметам антиквариата. Он пришёл с чёрного рынка. Хотя война утихла, трансатлантические полёты ещё толком не возобновились, а теми рейсами, что уже были открыты, пользовались в основном госслужащие да крутые бизнесмены. Клерки МИДа иногда выбрасывали на чёрный рынок билеты, от которых отказались по каким-то причинам, вынужденно отменив поездку. Говорили, что тут эти билеты можно приобрести дешевле. Ну, слухи ходили.

Баррабас стоял на краю толпы, колыхавшейся туда-сюда по переулкам, и смотрел, укрывшись под тентом, как Джо Энн торгуется с седовласым человеком, у которого были крохотные глазки и нос картошкой. Джо Энн от него отделяли футов тридцать, она стояла в антикварной лавке спиной к Баррабасу; он знал, что она пришла сюда не антиквариат покупать, а билеты: в этом квартале торговали в основном ими. Той ночью в баре, подвыпивши, она сболтнула, что, если Купер не поможет, она попытается искать помощи на чёрном рынке. Судя по тому, как она резко качала головой и сердито махала руками, цена оказалась для неё высоковата.

Воскресенье выдалось тёплым, и Портобелло переживала эпоху возрождения. Там и сям шастали зеваки и завсегдатаи лавок, музыканты и жонглёры, слонялись мимо ларьков под открытым небом и старых витрин, выглядывая всё подряд – от эксклюзивных редкостей до дряни на вес. Большую часть войны жизнь на Портобелло-роуд едва теплилась. Но теперь новосоветчиков отогнали за их границы, коммерция потихоньку восстанавливалась. В скором времени наладится регулярное авиасообщение, и в Хитроу яблоку негде будет упасть. Но Баррабас знал, что Джо Энн тошнит от Лондона и от ожидания.

Она полезла в сумочку. Пора было вмешаться.

Баррабас ввинтился в толпу, получив вдогонку несколько язвительных замечаний, распихал очередь локтями и ввалился в лавку. Тут было сыро, темно и тесно. Вся мебель – старомодная, не такая, как в новых лавках, где антиквариат раскладывали по новеньким витринам под мягкими точечными светильниками в атмосфере постмодерна. Эта лавка помнила ещё середину двадцатого века, накапливая пыль и сомнительного происхождения доходы.

– Я бы не советовал, Джо Энн, – сказал Баррабас.

Она напряглась, потом бросила на него озлобленный взгляд через плечо.

– Оставь меня в покое.

– Если билет тебе по карману, значит, это фальшивка, – пояснил Баррабас. – Сколько бы ты за него ни заплатила, это явная фальшивка.

– А теперь слушай сюда, парень, – начал человек за конторкой. – Я в этом деле уже...

– Заткнись, – бросил Баррабас.

Джо Энн, раскрасневшись от гнева, обернулась.

– Ты продолжаешь задирать людей, распуская передо мной хвост?

Неправильный подход, подумал он и сменил тактику.

– Ты права, – сказал он и развернулся к владельцу лавки. – Прости. Я за девушку распсиховался. Никаких претензий к тебе лично.

Набить бы тебе толстую морду, добавил он мысленно.

Джо Энн поглядела немного на лежащий перед нею билет, хмурясь.

– Да пошёл ты, Патрик.

Она застегнула сумочку, резким движением повесила на плечо и протолкалась мимо Баррабаса к двери.

– Но мисс!.. – начал было торговец.

Баррабас усмехнулся.

– В следующий раз тебе повезёт, я уверен!

И вышел следом за Джо Энн. Она что-то крикнула ему через плечо. Рядом выступала группа из одного человека: он руками играл на банджо, коленями – на цимбалах, губами – на гармонике, а ногами – на педалях ударной установки, добавляя существенную долю шума к уличному гудению электроавтомобилей, фырчанию метанольных грузовиков и шипению внедорожников на топливных элементах, так что Баррабас не расслышал слов Джо Энн. Но уловил суть.

– Ладно-ладно, я сейчас отвалю, прочь из твоей жизни, клянусь! – крикнул он, догоняя её. – Только выпей со мной чаю, может, чипсов погрызи. А? И потом, если твоё мнение не изменится, я печально отвалю из твоей жизни раз и навсегда. Прости за то, как я себя повёл тогда ночью. Пожалуйста.

Она остановилась, обернулась и намеренно громко выплюнула ему в лицо:

– Я не трахаюсь с расистами!

– Послушай, меня таким вырастили, понимаешь? В смысле, я над этим думал... Я решил, что ты, наверное, права. – Он задумался, убедительно ли солгал. И понял, что не уверен, лжёт ли вообще. – Просто посиди со мной немного и послушай, что я тебе скажу.

Она смотрела на него.

– Я добьюсь разрешения стереть тебе те воспоминания, – добавил Баррабас. – Пойдём. На чашку чая.

Она неохотно тряхнула головой.

– Ладно. На несколько минут, не больше.

Лагерь беженцев, окрестности Парижа

Автономное орудие ВА пёрло прямо на дерновые лачуги, вертя пушкой; танк утюжил хижины, завывая турельными сиренами. Он был цвета хаки, ехал на блестящих гусеницах из нержавеющей стали, а формой напоминал тупую мотыгу с передовой турелью, напичканной электронными сенсорами. Обитатели лагеря разбегались прочь с его пути, дети кричали и улюлюкали, кто-то – испуганно, а кто-то – радуясь перерыву в монотонной жизни. Матери хватали их на руки или тащили за собой.

На роботанке с передка виднелось изображение Триумфальной Арки, нового символа Партии единства, а по бокам – крест и глаз, символы Второго Альянса. На пути танка очутился какой-то старик и уставился на машину в тупом недоумении; та переехала его вместе с деревянной лачугой, так что кровь фонтаном брызнула на Арку из раздавленного рта.

– Как обычно, неотразимы в борьбе за умы и сердца, – бормотал Роузлэнд, заходя танку слева.

Пушка извергла пламя. Во все стороны раскатился оглушительный грохот, и прямо перед хибарой партизан разорвался снаряд. Земля задрожала. Полетели обломки и осколки. Поднялось облако сине-чёрного дыма, удлинилось на ветру и окутало Роузлэнда. Он закашлялся, во рту возник вкус химикатов и нефти. Куски гудрона и дерева, полыхая, падали с неба. Следующим выстрелом танк наверняка поразит саму лачугу.

Он слышал, как Торренс орёт на беженцев, призывая их спасаться. Он видел, как солнце сверкает на шлемах ВАшников, отряд которых, построившись шеренгами по шестеро, осторожно приближался к хижине; штурмовики держались за первым автотанком.

Торренс занялся вторым автотанком в тридцати ярдах справа от Роузлэнда; петляя между лачугами, он принялся стрелять короткими бездумными очередями, чтобы отвлечь машину-убийцу на себя. Роузлэнд побежал ко второму, думая: Это безумие. Мне бы сейчас драпать прочь отсюда.

Но он не мог. Их окружили. А Бибиш занята чем-то важным...

Теперь Роузлэнда отделяло от роботанка сорок футов, и он вообразил, как камера танка поворачивается к нему, сводя перекрестье пулемётного прицела на голове партизана. Автотанк снёс очередную лачугу, давя и круша всё на своём пути, уминая гусеницами мусор; машинерия завывала и плевалась пылью. Он один раз выстрелил в танк из «ингрэма», выбив из скошенного носа машины сноп искр; ничего не добился, только краску оцарапал.

И машина его заметила.

Пушка и пулемёт плавно повернулись к нему. Роузлэнд дёрнулся влево, уходя от дерновой лачуги Бибиш. Услышал скрежет – и свист; один из штурмовиков ВА наудачу выпалил в него. Он ощутил на груди тёплый импульс микроволновых лучей: танк выцеливал Роузлэнда.

Он нырнул за что-то металлическое, ржавое. Бам. В том месте, где Роузлэнд стоял мгновением раньше, разорвался снаряд. Ударная волна вздыбила дёрн, Роузлэнд содрогнулся. Он разглядел, что укрывается за проржавевшим корпусом старой «ауди», от которой остался один скелет, набитый мусором и лохмотьями, словно гнездо огромной птицы; наверное, здесь какой-то беженец тоже прятался.

Он слышал, как автотанк, издавая высокий свист, ползёт к старой машине. Поднял голову и взглянул через дыры в корпусе «ауди»: автотанк всего в тридцати футах, заключён в рамку окна другой машины. Далеко позади вяло тащились ВАшники, надеясь, что автотанк сделает за них всю работу.

На полпути от Роузлэнда к танку, на импровизированном матрасе, сделанном из обивки сидений старой «ауди», кто-то лежал. Сиденья раньше выдрали из машины и вытащили на солнце. Роузлэнд увидел, что это женщина, неопределённого возраста; она явно чем-то болела, возможно, холерой. Слишком ослабела, чтобы бежать, и просто понадеялась, что автотанк её не зацепит. Но Роузлэнд, на её несчастье, укрылся прямо за машиной, и автотанк теперь пёр на беженку, завывая сиренами.

Она перевернулась и, что-то бессловесно простонав, попыталась отползти в сторону. У неё не оставалось сил подняться на ноги: она именно ползла.

Танк набирал скорость.

Он её объедет, подумал Роузлэнд. Выбираться из-за машины ему не хотелось.

Танк продолжал катиться прямо на беженку – то есть на Роузлэнда.

Он не собирался её объезжать.

ВАшники его остановят, подумал Роузлэнд.

Танк продолжал надвигаться, накрыв беженку тенью, и её стон перешёл в крик. Вопль.

– Да пошло оно к чёртовой матери! – заорал Роузлэнд, выскакивая из укрытия. Он обстрелял танковую турель и прыгнул влево, стараясь отвлечь машину на себя. Поздно.

Танк без колебаний переехал женщину.

Машина сломала ей хребет, раздавила голову, перемолола гусеницами и размазала по земле. Это нельзя было назвать запрограммированной жестокостью или карой. Беженка просто подвернулась танку на пути, а устройство не собиралось отступать от оптимальной траектории перемещения ради такой мелочи.

Роузлэнд застыл, замер, как вкопанный, глядя на танк. Один из ВАшников выстрелил в него, пули вонзились в грязь рядом с левой ногой Роузлэнда. Тот не пошевелился.

Он стоял и смотрел на танк.

Автотанк воплощал Международную корпорацию охранных услуг «Второй Альянс». Всех фашистов. Всю нетерпимость, всю негибкость; расизм, ксенофобию, абсолютизм. В одной машине слились они все. В машине, запрограммированной фашистами. На охоту за партизанами, которой случайные гражданские не помеха. Машина просто ехала и ехала вперёд, к заданной цели – выкорчевать ростки сопротивления.

Она была твердолобой, безжалостной, неумолимой, смертоносной и эффективной. Смертоносно эффективной. Механическое воплощение врага, вот что это такое.

Он снова видел центр обработки беженцев. Электронные заборы. Серые унылые часы в грязи и нищете комнатушек Двенадцатого центра. Побег и раздавленных узников. Взорванную выстрелом голову своей подруги Габриэль.

Он видел Гитлера; он видел нацистов. Он видел Холокост.

Каким-то образом все эти ужасы слились в одной машине.

Внезапно он нашёл в себе силы сорваться с места и устремиться к ней, петляя из стороны в сторону, стреляя в топливный бак и выкрикивая проклятия. Пули только поцарапали корпус топливного бака: клак-клак-клак-клак. Танк выстрелил в ответ, но попал по ржавой «ауди». Роузлэнд швырнул в машину единственную свою взрывчатку, намагниченный металлический диск. Граната прилипла к передку автотанка. Бумпп! выстрелила пушка. Кррак-БАММ! взорвалась граната. Осколки полетели во все стороны и через лачугу, за которой укрылся Роузлэнд. Что-то подкинуло его в воздух и ударило о землю. Шрапнель рассекла бедро и правую кисть.

Тут Роузлэнд на мгновение отключился, а когда пришёл в себя, оказалось, что он лежит на земле перед автотанком и смотрит через пыль и дым, как поворачивается в его сторону пулемёт.

Взрывчатка не остановила танк – может, корпус поцарапала, сенсоры одурачила. Но танк продолжал надвигаться.

Он встал на колени. Это было больно. Он поднялся. Это было как взбежать по лестнице, утыканной осколками стекла. Он поднял оружие и попытался закричать, сбросить накопившееся нервное напряжение. Но не смог: во рту булькала кровь.

Он чувствовал, как пульсируют на груди микроволновые лучи, как сходится на его теле перекрестье прицела.

Он выплюнул кровь и прохрипел:

– Будьте вы прокляты, безмозглые нацистские свиньи! Увидимся в Геенне!

И выстрелил.

Танк продолжал движение вперёд, а Роузлэнд всё стрелял и...

Танк остановился.

Клацнул и остановился. Издал нерешительное фырчание.

Роузлэнд проморгался, закашлялся и замер, глядя на танк. Неужели повезло зацепить какой-нибудь важный электронный узел смешным маленьким пистолетом?

Он видел в дыму, как приближаются вражеские солдаты. Их было полдюжины.

И вдруг турель автотанка развернулась к штурмовикам: так сова поворачивает голову, сидя на ветке. Пушка трижды выстрелила. Роузлэнду показалось, что пальцы божества хаоса подцепили ВАшников, смяли и презрительно отбросили прочь.

Она это сделала.

Бибиш влезла на Плато из дерновой лачуги. Договорилась с Волками. Использовала микрочип в своём передатчике. Получила коды доступа через бэкдор в программах автотанка. Перезаписала управляющую последовательность.

Охрана брызнула врассыпную. Танк открыл огонь по своему сородичу. Баммммм. Второй танк повалился набок, бессильно задрав гусеницы.

Торренс, лыбясь до ушей, бежал к Роузлэнду и кашлял от дыма. Весь квартал лагеря горел.

– Порядок?

– Да. Это Бибиш?

– Она, блин, сделала это! – прохрипел Торренс. – Моя девочка!

– Как ей удалось так быстро?.. – спрашивал Роузлэнд, пока они бежали обратно к дерновой лачуге. Автотанк обстрелял ещё один отряд ВАшников, ополовинив его и отогнав выживших. Прекрасное зрелище.

– Она уже некоторое время над этим работала, много дней – с нашими чипированными агентами. Алюэтт, ну, та умненькая приёмная дочка Смока, вместе с остальными докумекала, как это сделать. Бибиш послала им запрос – типа, нам пипец, вы ничем не поможете? Они помогли, прикинь! Нам просто повезло.

– Хэнд, надо полагать, обоссался.

Торренс рассмеялся.

– А наверняка.

Ему нужно было сейчас отвлечься, чтобы не думать о казнённых. Отвлечься на танец с доктором D[59]59
  Отсылка к песне группы «Rolling Stones» Dancing with Mr. D. из альбома Goats Head Soup (1973). D – первая буква в английском слове death (смерть).


[Закрыть].

Автотанк встретил их на месте, преобразившись до неузнаваемости. Он теперь смахивал на дружелюбного ручного носорога, ждущего команды укротителя. Тепло двигателя казалось ласковым, телесным.

На севере завывали сирены.

Бибиш вылезла из лачуги со своей аппаратурой в обнимку. Норман Хэнд появился следом; он дрожал и был бледнее мела, но продолжал что-то говорить в диктофон.

– Я слышу сирены, это приближается полиция ВА...

– Они на другом конце лагеря, – заметил Торренс. – А на этой стороне мы возле старого НПЗ, до него четверть мили на юг. Думаю, было бы неплохо спрятать там танк, ну а сами сделаем вид, будто сдёрнули на запад.

Он уже включал гарнитуру и запрашивал поддержку, чтобы те выманили ВАшников на запад от лагеря.

Роузлэнд прислушался к сиренам. Похоже, Торренс прав. Время ещё есть. Времени как раз достаточно. У командиров ВА уйдёт это время, чтобы разобраться в случившемся. Но они догадаются: на текущем этапе войны основные стратегии разворачивались как раз в области передачи сигналов, электронного саботажа и интерференции.

Они залезли на автотанк и устроились за турелью, пока Бибиш отдавала машине новые команды, а Хэнд что-то бубнил в свой диктофон. Танк взвизгнул и с ворчанием покатился на юг, набирая скорость.

Роузлэнд усмехнулся. Автотанк надо спрятать. Он им ещё пригодится, ой как пригодится.

В общем-то пригодился он очень скоро, при возвращении из лагеря. Уезжая, они скомандовали танку расстрелять исполинский телеэкран.

Танк так и сделал. И зрелище тоже получилось прекрасным.

Париж, штаб-квартира ВА

Джебедайя вставил видеодиск в плейер и обернулся к небольшой аудитории в конференц-зале. Уотсон, Гиссен, Клаус и дюжина функционеров рангом пониже сидели вокруг стола, глядя на большой экран. Комната была белая, без окон, ярко освещённая: тут мог стоять любой час дня или ночи. Было десять вечера.

Нашему Джебедайе, подумал Уотсон, полагается в постельке сопеть, а не тут перед экраном лектора изображать.

Он начинал побаиваться мальчика.

Экран, мигнув, ожил, и Уотсону отчего-то припомнилась пиратская передача, выведенная на большую часть функционировавших в Париже телевизоров передатчиком из лагеря беженцев, а потом он вспомнил, как украденный партизанами автотанк разнёс огромный телеэкран на осколки. Куча денег в трубу слита.

Что ещё хуже, пропагандисты не могли сладить с пиратскими передачами. И тот паразит из Сопротивления ушёл живым...

Лагеря беженцев – инкубаторы потенциальной смуты. Их надо было зачистить. Отделить зерно от плевел и переместить в зернохранилище, а от остального избавиться.

– Преподобный Крэндалл, – сказал Джебедайя, – пожелал выступить с обращением, которое вскоре будет явлено вниманию всего мира.

Голос его звучал благоговейно, однако уверенно. Форма – без единого пятнышка. Осанка безукоризненная. Уотсон предполагал, что это его папочка натаскал для речуги.

– Он коснётся вопроса, который может показаться имеющим лишь академическое значение. Остальные, однако, придут в дикую ярость. Так или иначе, а в конечном счёте все поймут смысл открытия. Мы вынуждены изменить своё мнение насчёт Бога и Божественного Плана, а также своего места в нём.

Он величественно оглядел слушателей и нажал кнопку воспроизведения.

– Мы получили подтверждение... – начал Крэндалл.

Конечно, это не Крэндалл говорил. Уотсон и Клаус убили настоящего Крэндалла, организовав дворцовый переворот. Из всех присутствующих они одни знали, что наблюдают за идеальной анимацией живого человека; лишь им двоим было известно, что Крэндалл мёртв.

Уотсону речь Крэндалла была совсем не интересна: он её сам написал, и она ему оскомину набила. Он вручил распечатку Джебедайе с отцом и поздравил себя с успехом, увидев, какие у тех сделались лица. В то же время фанатичная вера мальчика действовала ему на нервы. Джебедайя принимал всё сказанное лже-Крэндаллом так глубоко к сердцу, что Уотсона одолевало ощущение, будто он теряет бразды правления, а мальчишка каким-то образом перехватывает их и подрывает замысел.

Уотсон отвёл взгляд от Джебедайи и исподтишка оглядел остальных, следя за их реакцией. Переопределение христианства – важный этап в борьбе за власть над миром. Им нужно перехватить философские вожжи, а не только политические...