Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Нет смысла пробовать. Зафиксировав помехи прохождению микроволн, на посту тут же заработают два пулемёта. Один управлялся человеком, который поливал территорию ковровым огнём, не разбирая цели, другой – наводился более точно, компьютером. Роузлэнд видел, как это работает.

Краем сознания он продолжал размышлять. Остальная часть сознания размышляла о еде и пыталась о ней не думать. Пайки снова урезали.

Не стоило думать о содержании белка в остатках старого дивана.

Он встряхнулся, потёр похолодевшие предплечья и придвинулся чуть ближе к Габриэль, сидящей на ступеньках. Его с недавних пор стало морозить. Может, анемия.

Прогулочный двор, как это называлось, тянулся меж двух высоких зданий. До войны тут обитали малообеспеченные алжирские, арабские и персидские иммигранты. Дома были построены на скорую руку, обслуживались плохо, в каком-то смысле став жертвами диверсий разочарования и отчаяния прежних обитателей-вандалов, и теперь на них жалко было смотреть: стены пошли трещинами, металлические конструкции проржавели и покрыты слоями граффити. ВАшники не позаботились расчистить бетонные высотки, а просто приспособили их под Двенадцатый и Тринадцатый центры обработки. У подножия домов громоздились кучи мусора и обломков, главным образом – вышвырнутой из разграбленных квартир мебели. Один из британских ВАшников по этому поводу заметил:

– Не, ну точно как грязные штаны шлюшки, когда она их до колен спустит, а этим вшивым вогам тут даже нравится, э?

В здании ютилось две тысячи временно перемещённых лиц, и в комнатушках без окон негде было яблоку упасть. Стены некоторых квартир обрушились, но места всё равно не хватало, даже чтобы вытянуться свободно. Приходилось спать посменно. Узников перестали мыть, туалеты забились, а прочищали канализацию редко, поэтому вонь стала труднопереносима, и недавно вспыхнула холера. Медицинской помощи людям никто не оказывал, порою в комнатах подолгу лежали трупы, выносить которые не разрешалось. У Роузлэнда свело кишки при воспоминании, как охранники раз за разом, сладострастно хрюкая, окунают узника головой в сортир за то, что беженец посмел пробить дыру в заколоченном окне.

Роузлэнд глубоко вздохнул, с наслаждением втягивая лёгкими свежий воздух. Наружу выпускали не более сорока узников за раз, дважды в неделю. Сейчас была очередь Габриэль и Роузлэнда, а тридцать восемь остальных «перемещённых лиц» сидели на верхних ступеньках крыльца или бесцельно меряли шагами прогулочный дворик шириной восемь футов.

Он обвёл взглядом прогулочный двор и посмотрел на здание Тринадцатого центра переработки, почти такой же этажности. На ступенях крыльца сидела почти идентично выглядящая группа, скорчившись за собственным микроволновым периметром.

(Как до безумия похожи мы стали друг на друга, по крайней мере внешне, пробыв здесь некоторое время, думал Роузлэнд. Одинаковые выражения лиц, одинаковые печати голода и болезней... И он сам тоже начинал воспринимать товарищей по несчастью одинаково: точно белых лабораторных мышек или тараканов. Это означало, что те, кто заточил их тут, добились своего. Они исказили его представление о самом себе и о других людях.)

Роузлэнд вздрогнул, прокашлялся и снова посмотрел на микроволновую ограду.

Микроволновые лучи сами по себе не обладали достаточной интенсивностью, чтобы кому-то повредить; они служили только триггерами и элементами системы ориентировки для двух высокочувствительных камер марки «Чабб», установленных на фасадах высоток, и сопряжённой с ними микропроцессорной системы сканирования «Сааб-Скания», контролирующей и наводящей четвёрку снайперских пулемётов калибра 7.62, по два на каждом здании, смонтированных на турелях с углом разворота сто восемьдесят градусов каждая.

Имелись тут и ВАшники, трое в офисе на втором этаже: обычно они резались в карты или проклинали скверный сигнал переносного спутникового телевизора. Они были в доспехах, но без зеркальных шлемов. Иногда они забирали к себе какую-нибудь женщину и насиловали по очереди. Тех, кто кричал, избивали. Тех, кто пытался воспротивиться, тоже.

Ещё двое охранников обязаны были дежурить в инста-бункере через улицу, но они частенько отлучались с поста свистнуть немного вина и сыра в дополнение к своим скудным пайкам у офицеров, расквартированных в старом пансионе вниз по улице, поэтому примерно половину времени бункер пустовал.

Но тройная система безопасности Philips/«Чабб»/«Сааб-Скания» никогда не выключалась, не брала перерывов, не отводила взгляда – и, насколько было Роузлэнду известно, не делала ошибок. Её интеллекта хватало, чтобы отличать ВАшников от узников. Иранец, чьего имени Роузлэнд так и не узнал, пытался перерезать провода питания турели. Но камера продолжала работать на встроенных батареях, поэтому управляемый микрочипом пулемёт на противоположной стороне улицы отследил иранца и послал в него пятьдесят пуль, срезав заодно и женщину, которой в этот момент случилось выглянуть из соседнего окошка.

– Думаешь, к нам сегодня снова приедут? – спросила Габриэль. Она учила английский в Лионском университете и Америке до войны. Её семье принадлежала сеть кондитерских, но приспешники Ле Пена объявили их ворюгами. Родители Габриэль, по утверждению ОРЕГОСа, принадлежали к «иммигрантам, укравшим деловые возможности у настоящих французов». На глазах девушки родителей погрузили в фургончик на колёсах, вроде миниатюрного ремонтного вагончика; шесть таких фургончиков были сцеплены вместе и прикреплены к управляемому микропроцессорной системой курсопрокладки тягачу.

– Да, – отозвался Роузлэнд, – они вернутся снова. Надеюсь, в следующий раз они меня заберут.

– Они людей в газовые камеры бросают? – спросила девушка без всякого интереса, словно спрашивая, найдётся ли у следующего моста свободный перевозчик. После знакомства с охранниками из её голоса исчезло всякое выражение.

– Нет, – сказал он, – не думаю, чтобы в этот раз у них были газовые камеры. Они людей на работу увозят.

Зная, что её родителей забрали тоже, он не стал рассказывать девушке всей правды: на пожизненную работу. В буквальном смысле пожизненную; так кусок мыла (вездесущая ирония) используют, чтобы оттирать грязь с... кого? может, с призовой свиньи... пока он не смылится без остатка и не исчезнет. Он не сказал также, что некоторых узников отбирают для медицинских экспериментов, и все они погибали так или иначе. Наверняка родители Габриэль тоже мертвы.

– Может, там лучше, чем здесь, на работе-то.

В голосе её не слышалось никакого интереса.

Он поразмыслил. Возможно, стоит притвориться перед ней, что так и есть. Ей тогда будет легче вспоминать о родителях. А может, и нет: тогда она попытается пробраться в один из фургончиков и вскоре погибнет наверняка.

– Нет, какое там, – сказал он. – По правде говоря, я думаю, что там нас убьют.

– Ну да, я знаю, что ma mama et môn papa[17]17
  Мои мама и папа (франц.).


[Закрыть] мертвы, но, может быть, там лучше, чем здесь.

Он ненавидел этот ровный бесчувственный голос. Такими голосами говорили старые компьютерные игрушки, стоило нажать нужные кнопки.

Он сглотнул слюну. Было сыро и холодно, но у него пересохла глотка.

Подростком он читал о Холокосте. Ужас был труднопереносим, поэтому он не вчитывался слишком подробно и не пытался запомнить деталей. Он думал, достаточно помнить, что такое случилось, и помнить, в каких масштабах. Такое не забудешь.

Потом он прочёл ещё кое-что. Он узнал, что некоторые утверждают, будто Холокоста вовсе не происходило, будто не было никаких массовых убийств, не было этой монументальной жестокости. Находились люди достаточно глупые – или политически неразборчивые, – чтобы этому верить. Он узнал, что во многих странах, даже странах-участницах Второй мировой, молодёжь практически ничего не знает о Холокосте, и многие не верят, что такое вообще имело место.

Колоссальная глупость, непереносимая аморальность подобного отказа от ответственности, забвения истории, вышибли из юного Эйба Роузлэнда дух.

Он вернулся в библиотеку и погрузился в детали истории Холокоста, чтобы по крайней мере самому их запомнить.

Он прочёл о концентрационных лагерях и удивился, как до него удивлялись многие: отчего так мало было мятежей?

Нацисты с ружьями? Да. Но ружей было не очень много, гораздо меньше, чем узников. Почему бы не задавить тюремщиков массой, ведь так или иначе ты всё равно погибнешь?

Теперь он понял. Голод.

Голод влёк за собой слабость, а слабость перетекала в равнодушие. Трудно было собраться с мыслями, трудно было скоординироваться с остальными. Трудно было принять решение и найти в себе силы его воплотить. Голод был эффективнее тысячи охранников.

Ну и деградация личности: стрижка наголо, робы, обращение, как со скотом, случайные наказания. Техника эта работала для мужчин и женщин одинаково эффективно, вырезала из них мужество, как сердцевину из яблока. Вытягивала из людей жизненную энергию.

И не оставляла ничего, на крайний случай – призрачную надежду: а вдруг что-нибудь случится, вдруг американцы узнают, вдруг израильтяне вмешаются, вдруг НС поможет, вдруг Второй Альянс и ОРЕГОС поймут, что взялись за дело слишком борзо, и отступятся, а может, удастся выслужиться перед тюремщиками отличным трудом на рабской ниве, надо просто подождать... ещё денёк... ещё немного... это же лучше, чем бежать на их ружья...

Нет, не лучше.

– Нет, не лучше, – сказал он вслух.

Он встал.

– Нет, не лучше, – повторил он. И добавил ещё кое-что.

– Не в этот раз. Не сейчас.

Габриэль даже не подняла головы.

(Сколько месяцев он провёл здесь, пытаясь себя убедить, что всё не так, как представляется? Что это не началось снова? Но он знал, или, вернее, часть его разума поняла это с первого дня. Отрицание укоренилось в нём, высасывая силу воли и стремление к протесту. Осознание и стыд явились одновременно. И что же вырвало его из ступора, да ещё так резко, на этот раз? Габриэль? Да, пожалуй.)

Преодолев первый прилив гнева, Роузлэнд ощутил, как. у него дрожат колени. Подкашиваются ноги. У него остался батончик белковой пасты: он приберёг его на случай побега, чтобы немного восстановить силы. Тогда с ними ещё держали детей, и он чувствовал себя эгоистом, видя, как дети голодают, и ненавидел себя, но припрятал батончик всё равно.

Он принял решение. Нужно поесть, чтобы набраться сил и поговорить с людьми. Скоро выдадут дневную пайку, если вообще выдадут, и нужно поговорить с ними, пока не настало время кормёжки. С каждым из них.

Он переместился к наваленной прямо у крыльца куче мусора; перевёрнутый диван из синтетики, обожжённый кислотными дождями, спёкся в бесформенную груду коричневого вонючего материала. Он опустился на колени, ухватился за уцелевшую пластиковую раму, поискал батончик. Запаниковал: батончик исчез. Украден! Он перегнулся дальше, сунул голову в заплесневевшую отсыревшую кучу, зарылся глубже, стряхивая гниль с век... и увидел просверк пластиковой упаковки. Вот. Он вытащил драгоценный прямоугольничек в пластиковой упаковке, трясущимися пальцами нажал рычажок. Крышка откинулась. Он запихал часть содержимого в рот. Батончик на вкус отдавал протухшей курятиной и плесенью.

Возможно, подумал он, великое решение было просто поводом поесть. Стыдоба-то какая.

Он ощутил, как по телу растекается тепло, и настроение под воздействием углеводов улучшается: порция белков взбодрила его, как летний тёплый ветерок; он смял обёртку в пальцах и подумал: Сейчас.

Он развернулся и побежал к Габриэль, желая поделиться с ней, потом сказал себе: не беги. Нужно беречь энергию. Он потрусил к ней, оглядываясь на камеры и зная, что охрана может за ним наблюдать. Еду прятать не разрешалось, это приравнивали к контрабанде. Он увидел, как лисье личико Диндона повернулось в его сторону. Диндон внимательно оглядел его и заметил пластиковую коробочку.

– Поделись со мной, а не то я охране скажу, – потребовал Диндон.

– Да пошёл ты, – ответил Роузлэнд. – Если ты им хоть слово скажешь, я убью тебя во сне. Хотя нет. Я тебя сперва разбужу, гнида.

Положительно, ораторские способности к нему возвращались.

Он опустился на колени рядом с Габриэль и предложил ей поесть. Она некоторое время смотрела на пасту. Он взял её за грязную руку и опустил её пальцы в коробочку, потом вложил в рот. Спустя миг она слизала пасту и с отсутствующим видом принялась посасывать пальцы. Он вытащил её руку изо рта и скормил Габриэль остаток порции полностью, если не считать тонкого белкового ободка по краю коробочки. Швырнул коробочку Диндону, почувствовав, что тот и ещё один желтолицый ливанец сейчас кинутся на него, развернулся и пошёл в здание.

Он услышал чей-то голос:

– Если сейчас вернёшься, охрана тебя никогда больше не выпустит наружу.

Он не удосужился ответить. Взял Габриэль за руку и потащил за собой, вдохнул забивавшую все запахи вонь и аж задохнулся на секунду (теперь, когда у него было больше сил, запах удавалось переносить легче), взлетел по лестнице, ворвался в комнату, и все уставились на него. Он замер, глядя на них с неожиданным изумлением: было похоже, что он этих людей впервые видит. Исхудавшие лица, тупые глаза, бледные щёки, головы как бильярдные шары: отупляющее однообразие отчаяния. Он знал, что не отличается от них.

Он начал речь. Через некоторое время, понукаемая Роузлэндом, Габриэль взялась переводить. Они почувствовали его настроение, его требовательную настойчивость; каким-то образом бесстрастный голос Габриэль ухитрялся эти эмоции передавать.

Сперва никто особо не слушал. Лица были пусты и равнодушны: так в больничной палате больные раком детишки смотрят мультики (лысые от химиотерапии, истощённые болезнью), время от времени оборачиваясь поглядеть, кто пришёл. Но примерно через час, уже к закату, пришли охранники и принесли пайки, и узники немного набрались сил, снова ненадолго повзрослев, и сил этих оказалось довольно, чтобы услышать, встать, поразмыслить, и как только охранники свалили, Роузлэнд продолжил выступление. Его подгонял гнев на самого себя за шестимесячную деградацию в узилище – и священная память о Холокосте. Он говорил и говорил. Он переливал в узников свои чувства, оживлял их эмоции, как мог бы делать умирающему искусственное дыхание. Он говорил и говорил, продолжая двигаться по комнате, чувствуя, как его несёт адреналиновая волна. Он говорил о чести. О том, что быстрая смерть во славе лучше медленного гниения.

– Кто согласен погибнуть вместе со мной сегодня? – спрашивал он. – Кто умрёт со мной за свободу? Кто готов отдать жизнь, чтобы мерзавцы увидели, чего мы сто́им? Кто умрёт за то, чтобы остаться в памяти людской? Кто пойдёт за мной?

Некоторые утянулись за ним в соседнюю комнату, и следующую, а он всё говорил и говорил. ВАшники не позаботились установить тут прослушку, так что говорить можно было о чём угодно, если найдутся силы, и он позволял себе такую роскошь, продолжал говорить, говорил, пока не охрип и не потерял дар речи.

Теперь загомонили остальные, озвучивая то, о чём уже говорили прежде, но не осмеливались воплотить. Роузлэнд стал искрой, от которой возгорелось пламя, и он чувствовал, как ширится великий пожар, черпая силу в единстве выбора и общности убеждений. Люди ощущали, как электризуется воздух, и собирались вместе, готовясь к Моменту.

Момент настал, когда два штурмовика забрели в первую квартиру на первом этаже и крикнули:

– Эй, чего такой шум? А ну все заткнулись! Свет выключайте!

И тогда от коридора к коридору, от комнаты к комнате, от этажа к этажу пронёсся крик:

– Maintenant! Сейчас!

И здание словно оползло потоками лавы, только была это не лава, а людской поток, извергнутый со всех этажей высотки; первых двух охранников повалили на пол и обезоружили, стали срывать с них доспехи, пока броня не поддалась, а после этого ВАшники успели только убить двух узников и истошно завизжать, когда толпа разорвала их на куски. Тем временем остальные пронеслись мимо по лестнице и вырвались наружу, скандируя брошенный Роузлэндом клич:

– Jamais plus! Jamais plus! Jamais plus! Jamais plus!

Никогда больше! перекатывался нескончаемый дикий крик двух тысяч истощённых глоток, пока узники выбегали из высотки.

Некоторые швыряли дерьмом в камеры, пытаясь ослепить линзы, и частично преуспели в том, но пулемёты всё равно находили цели по сенсорам микроволновой ограды.

Однако яростный напор отчаявшейся толпы повалил перегородки, прорвал микроволновые барьеры и заглушил сирены; камеры дёргались, пулемёты издавали треск, подобный собачьему рыку, люди кричали и падали, но те, кто оставался жив, помнили то, что вложил им в головы Роузлэнд.

Не поворачивайтесь, когда начнётся стрельба, иначе все погибнем. Что бы ни происходило, не останавливайтесь. Умрите со мной сегодня. Вместе.

Увидел, как падает рядом твоя сестра, сражённая выстрелом в спину? Не останавливайся.

Увидела, как твой муж спотыкается и падает? Не останавливайся.

Увидел, как твой лучший друг плюётся кровью и молит о помощи? Не останавливайся.

– Не останавливайтесь! – взывал Роузлэнд из центра толпы, волоча за собой Габриэль. – Jamais plus! Никогда больше!

Затихали голоса сотни людей, двухсот, трёхсот, ибо в грохочущих пулемётах был боеприпас на сотни тысяч выстрелов... автоматические, компьютеризированные пулемёты, способные нацеливаться самостоятельно и вести огонь дни напролёт, были бы пули...

Роузлэнд боковым зрением видел, как наблюдают за ними узники другой высотки, через улицу, как высовываются они из дыр в заколоченных окнах и выглядывают с крыльца; быть может, это первые приметы начинающегося восстания?.. Но тут они видят, как брызжет кровь из тел упавших...

Роузлэнд продолжал бежать, миновал пустой бункер, поволок Габриэль дальше, слыша, как пули свистят рядом с головой, слыша её крик...

Он обернулся и увидел, как мозги Габриэль вылетают через рот.

Он отпустил её и задохнулся от горя, но...

Не останавливайся.

Автоматические пулемёты работали без устали, методически и почти безошибочно выкашивая мужчин и женщин ряд за рядом, точно зерноуборочные комбайны...

Но система безопасности периметра была не без огрехов. Пулемёты программировались так, чтобы основной огонь пришёлся на периметр; сконцентрируйся они на крыльце, почти никто не ушёл бы живым.

А так из пятнадцати сотен узников, решившихся на побег, прорвались четыреста; одиннадцать сотен остались лежать мёртвые и умирающие, резервуаром страдания и крови, на этой бойне. В стенах высоток эхом отдавались сирены, скрежетали выстрелы, но этого шума всё же не хватило, чтобы заглушить крики раненых и скандирование:

– Jamais plus!

Тогда появились бронемашины СБ, три противопартизанские установки «Моваг-Роланд»: шестиколёсные, камуфляжной расцветки, формой как толстые топорища, оснащённые режущими лезвиями и турелями, с которых сыпались пули, гранаты и газовые бомбочки, пока операторы управляли движением по экранам внутри; по корпусам был пропущен ток, а конструкция люков позволяла блокировать ударные волны от взрывов мин.

Бронеколёсники врезались в толпу из четырёхсот выживших и стали перемалывать, прессовать, давить её, тесня беглецов обратно. Из динамиков прозвучали команды столь оглушительные, что у людей вблизи полопались барабанные перепонки:

НЕ ДВИГАТЬСЯ, И ВАМ НЕ ПРИЧИНЯТ ВРЕДА! НЕ БЕЖАТЬ, ИНАЧЕ ВАС УБЬЮТ! НЕ ДВИГАТЬСЯ, И ВАМ НЕ ПРИЧИНЯТ ВРЕДА...

– Не останавливайтесь! Jamais plus!

Роузлэнд продолжал кричать и бежать вперёд. Он прорвался через облако выхлопных газов бронемашины, которая проехала мимо и скосила одним ударом лезвия десяток человек; вторая, сзади, вела заградительный огонь разрывными пулями.

Роузлэнд почувствовал, как содрогается земля под ногами. Он замер и обернулся. Он увидел, как над горизонтом воздвигается гаргантюанских размеров устройство из кристаллостали, как взлетают и опускаются его металлические косы; то был егернаут десяти этажей в высоту, утыканное лезвиями колесо без обода, огромная стальная свастика, газонокосилка «Рототиллер» размером с небоскрёб, крушившая всё на своём пути и укрытая до времени в развалинах рядом с высотками. Егернаут доехал до высотки, где располагался Двенадцатый центр обработки и откуда вырвался Роузлэнд, и стал ровнять её с землёй. Пятьсот человек, оставшихся внутри, кричали так, что Роузлэнду было слышно.

Это была показательная акция устрашения для узников Тринадцатого центра. И для тех, кому об этом расскажут в других местах города.

Гороподобный гейзер пыли взметнулся над бывшей высоткой, и пыльные метёлки закружились вокруг рассекавших ночное небо кос.

Это было даже не убийство: убийство – недостаточно сильное в данном случае слово.

Надо было мне умереть вместе с ними...

Но когда вниз по улице зафыркали броневики СБ, разворачиваясь на поиски Роузлэнда, он только припустил ещё быстрее.

Он бежал куда глаза глядят. А может, какая-то часть его разума решала, куда бежать ногам. А может, ему просто повезло.

Как бы там ни было, тридцать минут спустя, когда он выбился из сил и упал на колени в высоких зарослях мёртвой парковки, под дождём, который смывал с тела брызги крови Габриэль...

...то обнаружил, что остался жив. Он был один. Он уцелел.

Минуло почти пять часов (под непрестанный шум поисковых машин на охоте за беглецом), прежде чем Роузлэнд нашёл в себе силы двинуться с места.

Он сел и застонал. Мир вокруг завертелся колесом.

Когда карусель остановилась, выяснилось, что тучи разошлись, и в небе видны звёзды. Он сидел очень прямо, среди грязи, на холоде, в доходящих до подбородка зарослях жёлтой травы, и не двигался. Запах мокрой травы забивал все остальные.

Неужели ему одному повезло вырваться?

О Боже, нет. Умереть бы, если это так. Пускай бы его кто-то убил, если это так.

И другая мысль. Сначала не оформленная словами, а только картинкой, размытым периферическим образом: вокруг взрываются от пулемётного огня людские тела. Спустя некоторое время он нашёл слова.

Я привёл тысячу с лишним человек к смерти. Я их на бойню загнал.

Он ждал, пока накатит вина. Габриэль была лишь одной из тысячи с лишним жертв. Он повинен в том, что завлёк её и остальных на гибель. Вина должна ударить его, как небесный молот.

Он ждал. Он не двигался.

Ничего.

Ну почувствуй же. Лицом к лицу с виной. Может, стоило подождать? Может, кто-нибудь явился бы их спасти? Может...

Нет. Так лучше.

Он испытал следующий приём самоуничижения. Он выжил. Он должен был бы погибнуть вместе с Габриэль, с остальными. Не потому, что он повёл их под ураган пуль, а просто оттого, что был среди них. Нечестно это, ему выжить, а им – нет. Несправедливо это.

Он сидел совершенно неподвижно, осторожно удерживая позвоночник в вертикальном положении и прикидывая, не упадёт ли вперёд или назад, рискнув шевельнуться. Он размышлял.

Все эти смерти. Большинство погибли.

Ну и что? Так лучше.

Его окутала серая пелена, и он перестал думать.

Спустя какое-то время что-то пробежало по его ноге.

Он шевельнул одними глазами, некий инстинкт направил его пальцы, в ожидании...

Снова. Движение. Что-то движется к нему. Исследует. Это что-то приняло его за добычу. Это крыса.

Она взбиралась по его ноге.

Рука рванулась сама собой. Он с некоторым удивлением наблюдал, как его рука дёрнулась, точно пружина капкана, и схватила крысу. Сдавила, удушила и разодрала. Он закрыл глаза и предоставил работать рукам и зубам.

Спустя время Роузлэнд почувствовал, что способен двигаться. Он поднялся и побрёл на юг, в город.

Вскоре после рассвета он сидел, скорчившись, у дверей какого-то парижского дома, и тут заметил женщину, которая брызгала на стены клеем и шлёпала туда листовки. В переводе с французского листовки сообщали:

ОНИ ВАМ ЛГУТ. ЛОЖЬ ПОРАБОЩАЕТ. ВСТУПАЙТЕ В СОПРОТИВЛЕНИЕ. Над словами имелось изображение небесно-синего знамени.

Он поспешил за нею.

– Эй! Эй!

Она застыла. Он видел, что женщина готова сорваться с места и убежать. Она приняла его за шпика.

Он хрипло закричал:

– Пожалуйста! Мне... Я из центра переработки сбежал!

При слове пожалуйста она бросилась бежать. Но теперь остановилась. Он прочёл в её движениях, в том, как обрисовало её силуэт светом зарождавшегося дня на фоне синего утреннего тумана, что она отдаётся на милость судьбы, медленно разворачиваясь взглянуть на него. Она пошла к нему – и вдруг подбежала, ухватив его запястье. Оглядела с головы до ног, и по лицу её проскользнула тень омерзения.

Она повела его в переулок, оттуда на другую улицу и в заваленный мусором вестибюль станции метро. Довольно долго они ползли, карабкались и брели во мраке (на каждом шаге Роузлэнду казалось, что следующее движение его прикончит, но он каким-то образом неизменно находил силы для этого следующего), потом оказались в разрушенном доме, и она провела его через какие-то двери. У дверей с женщиной заспорили по-французски, но его пропустили.

Роузлэнда привели к худощавому безухому человеку. В этом человеке Роузлэнд немедленно определил американца. Хотя не смог бы объяснить, как.

– Месье Торренс, – представила незнакомца женщина.

Роузлэнд произнёс:

– Моё имя Абрахам Роузлэнд. Дайте мне пушку. Дайте мне гребаную пушку.

И упал без сознания.

Мерино, остров в Карибском море

Джек Смок, высокий человек с ястребиным носом и резкими чёрными глазами, шёл к транспортнику, подволакивая длинные ноги на гудроне ВПП; передвигался он чуть медленней, чем ему было бы удобно, потому что рядом шла девочка с вороном. Девочку звали Алюэтт, ей было лет десять. Кожа ребёнка имела оттенок отполированной оболочки кокосового ореха, чёрные кудряшки были перехвачены небесно-голубым шарфиком. Смок носил на шее такой же шарф. Ещё оба носили белые футболки с короткими рукавами, шорты и сандалии.

– Ты же сказал, что мы успеем поплавать, пока самолёт не прилетел, – заявила девочка. Констатация факта приравняла эти слова к упрёку.

Смок подумал, что Алюэтт уже выучила много уловок взрослых теть. Есть определённое преимущество в том, чтобы воспитывать умную девочку, но есть и некоторые недостатки. Но он ни разу не пожалел, что удочерил Алюэтт.

– Мы ещё не садимся в самолёт. Мы успеем поплавать, прежде чем улетим с острова, – пообещал он, глядя в небо. День был жаркий, но над субтропическим островом сгущалась облачная вуаль, и задувал ветерок. Синоптики прогнозировали бурю; он надеялся, что та грянет и затушует его ложь. – Мы не сядем в самолёт, пока не встретимся с репортёром «Медиасата».

– А. Ты мне об этом не сказал.

– Ты была слишком занята, со своим чипом возилась.

– Не подтрунивай.

– И ты не.

– Я не. – Она взяла его за руку и поцеловала. Сидящий на сгибе локтя другой руки Алюэтт ворон издал надсадное карканье.

– Тихо, Ричард, – сказала девочка птице. – Мы с человеком из телевизора поговорить должны.

Хэнд был журналистом цифрового телеканала. Смок просмотрел досье, собранное на него сотрудниками Уитчера. Настоящее имя Хэнда было Нгуен Хинь. Он считался многообещающим молодым склочным экспертом сравнительно новой компании «Медиасат»: стартапа, вознесённого на гребень волны великим цунами в широковещательной нише Worldtalk. Подписчики знали Хиня как Нормана Хэнда.

Нгуен Хинь. Гражданин США. Отец был вьетнамцем, мать американка. Тридцать два года. Окончил Нью-Йоркский университет по специальности «медиакультура», числился в демократической партии и голосовал за умеренных её представителей. Красивая посадка головы, волосы колоритно расписаны на потребу уличным идентификаторам. Глаза почти круглые, кожа светлая, лицо мальчишеское; говорят, что гей, но на камеру даже отдалённо женоподобного поведения не зафиксировано. Костюм из принтера, но не трафаретный. Высококлассный дизайн, для такого нужна платиновая кредитка. Хинь горазд пошиковать, но не такой сноб, чтобы настоящую ткань носить.

Крайне амбициозен. Вероятно, историей Нового Сопротивления интересуется не для прикрытия.

Хэнд стоял в тени вынесенного вперёд крыла толстобрюхого бело-синего самолёта, оживлённо говоря что-то в маленькую, размером с кулак, камеру на выдвижном тонком штативе. То и дело его ассистент, техник-негр, заглядывал в видоискатель и слегка корректировал позицию.

За спиной Хэнда нанятые сотрудником Уитчера островитяне перетаскивали пластиковые ящики, прибывшие в грузовике, на ленту конвейерного транспортёра, уходившую в недра самолёта. Оттуда опускалась роботизированная рука, огромная, с тремя металлическими пальцами, одним махом захватывала все ящики и водружала на место. Ящики опасно ёрзали в хватке автомата, но машина каким-то образом умудрялась разместить их в точно оптимальной конфигурации упаковки. Люди работали в точном синхроне с кибернетическим рабочим, напрягая блестевшие от пота мышцы голых спин, как крестьяне на рисовом поле с запряжённым буйволом.

Смок сделал знак Алюэтт притихнуть, и двое, стоя у оператора за спиной, дождались, пока Хэнд закончит диктовать.

– Вы видите, – говорил Хэнд, – небольшой фрагмент исхода; последние приготовления к исходу с острова (точное название которого требуется сохранить в тайне), который долго служил укромной гаванью этой интригующей компании партизан, вынужденной теперь, как они заявляют, скрываться от преследования нелегальной международной армии криптофашистов. Их цель далека и засекречена, их расписание составлено в отчаянии, на скорую руку. – Голос его был глубоким, убедительным, непоколебимо уверенным.

Он сделал паузу и сказал технику в сером прыжкостюме:

– Давай упрощенку.

– Елно, – ответил техник. Есть, сделано. Он подъюстировал камеру и добавил: – Давай.

– Партизаны НС – делают ноги, и быстро. Бегут, как племя Моисея, но теперь в роли армии фараона – фашисты. Куда направляются мятежники? Не знаем, куда, но знаем, когда. Сейчас. И в охрененной спешке.

Он сделал паузу, кивнул технику, тот повозился с мышкой.

– Вниз, – кивнул техник в ответ.

Смок знал процедуру записи. Одна версия для подписчиков высшего среднего класса, которые составляли наименьшую демографическую прослойку: зрители класса C. Потом упрощенка для нетерпеливой, голодной до новостей Америки среднего класса, A-зрителей: таких было больше всего. Последняя версия – для полуграмотных и технарей, B-зрителей. Другие варианты будут сгенерированы компьютерным переводом на кантонский китайский, японский, немецкий, фарси, арабский и афроамериканский английский.

– НСпарзаны, – говорил Хэнд на техниглише, – смудочки, прячпокживы, атужебут. И хуп!

Он сделал паузу и кивнул технику.

– Порядок.

Повернулся к Смоку, улыбнулся ему, затем Алюэтт – ещё шире. За его спиной продолжала щёлкать и клацать конвейерная линия.

– Мистер Смок, рад встретить вас во плоти.

Голос его без эфирного усиления казался слабее и привередливее.