Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

• 07 •

Париж

Они поднялись к отцу Лесперу, в его квартиру за церковью. Дом был старинный, каменный, с высокой ржавой узкой дверью, скорее уместной в соборе – такая она была тяжёлая и высокая. Потрескавшиеся стены потемнели от старости или пошли сепийными подтёками. Они прошли через парадное во флигель и поднялись по узкой винтовой лестнице. В сумрачном лестничном колодце гуляло эхо, и свет, по рачительной французской манере, выключался, стоило им миновать очередной пролёт. Тут воняло сыростью и было очень мрачно.

Квартира отца Леспера оказалась немного радостнее. Тесная, но с высокими потолками, отделанная в кремовых и бледно-жёлтых тонах; канделябры и старый раздвижной стол подобраны со вкусом, как и несколько шёлковых нарциссов в старинных фламандских вазах. Леспер принадлежал к городской элите, а это значило, что ему подключили газ и электричество. Консоль играла музыку. Моцарта. Мебель – аскетически простая. Распятие, само собой, фигурка Богоматери и стеллаж книг по теологии и архитектуре во всю стену. Книг много, но ничего такого, что возбудило бы подозрения у ВАшников. Леспер давно уже проредил свою библиотеку.

Бриан услышал, как они вошли, и посмотрел на них с лёгким изумлением. Старик сидел на древнем кухонном деревянном стуле и курил. Лицо его было серым от горя и траченным серо-белыми пятнышками от возраста. Он носил форму уборщика и мял в руках фуражку. На белом деревянном столе перед Брианом стояла китайская фарфоровая чашечка с кофе и лежал кусок хлеба.

Бибиш и Торренс выглядели, как строительные рабочие, словно весь день разбирали завалы: волосы в пыли, руки извазюканы. Пистолеты спрятаны под одеждой.

Отец Леспер облачился в рясу, точно для исповеди. В каком-то смысле так оно и было.

Они обменялись рукопожатиями и выпили немного кофе, жалуясь на морось снаружи. Через окно, за пеленой дождя, Торренс различал странный зубчатый ландшафт парижских крыш, которые в такую минуту казались ему надгробиями: серые шатровые черепичные крыши и мансарды – курганами и мавзолеями, дымоходы – бескрайним полем абстрактных могильных камней. Там и сям бесстыже влезали слуховые окна. Крыши блестели от дождя, небо хмурилось.

– Et bien[50]50
  Ну что ж (франц.).


[Закрыть], – произнёс отец Леспер, – если вы готовы выслушать, я просил бы Бриана приступить к рассказу.

Торренс кивнул, как заводной болванчик.

Стараясь не меняться в лице, он выслушал в переводе Бибиш рассказ старого француза.

– Они явились утром, когда все ещё спали. Я – нет, я очень рано встаю на работу, я один в доме не спал, я был рад, что этим утром мне удалось выпить чаю, difficile[51]51
  Тяжело (франц.).


[Закрыть] его достать... Потом зашумел грузовик, и машина выбила двери, и дом закачался, со стен всё попадало, а потом во все квартиры ввалились люди и похватали нас за шеи, но их лиц не было видно, потому что у них стеклянные шары вместо голов. Вы знаете этих солдат... они вытащили нас на улицу, все в соседних домах высунулись из окон. И они стали убивать. Вот и всё. Они убивали. Они вламывались много раз – много раз я видел, как они приходят и уводят людей, они говорили, это во имя Франции, во имя Партии единства, для безопасности, а у них оружие, не поспоришь, но на этот раз они никого не забрали в тюрьму, нет. Они их убили. Они убили их прямо на улице. Они сказали, это в наказание. За...

Она помедлила, потом попросила Бриана повторить имя. Бриан повторил, произнеся имя чётко. Торренс почувствовал, как невидимая рука схватила его за шею и сжала.

Остроглаз. Наказание за преступления Остроглаза. Террориста Остроглаза.

Сиречь Дэниела Торренса.

– Скольких они убили? – каркнул Торренс.

– Quatre[52]52
  Четверых (франц.).


[Закрыть], – отвечал старик. – Une petite fille[53]53
  И маленькую девочку среди них (франц.).


[Закрыть]. Торренс медленно, натужно, с дрожью выдохнул.

– Они и с детьми так поступают, – тихо сказала Торренсу Бибиш, сжав его руку. – C’est psychologie[54]54
  Это психологическое давление (франц.).


[Закрыть].

Он кивнул.

– Они на любых чувствах играют. И на моих в том числе. Похоже, что это работает.

Она замотала головой.

– Non! Merde, c’est pas vrai![55]55
  Нет! Вот дерьмо, это же не может быть так! (франц.).


[Закрыть]

И добавила ещё что-то на пулемётно-быстром французском. Он кое-как разобрал, что Бибиш пытается отговорить его брать на себя вину. Звук её голоса раскатился по комнате, но Торренс его слышал, точно далёкое эхо, как вой сирены в отдалении, когда стоишь на поминальной службе.

Он представил, как обвязывается взрывчаткой и, вломившись в парижскую штаб-квартиру МКВА, взрывает всех, кого может: Ненасытного, Уотсона и других, сколько удастся.

– Месье Бриан, почему они выбрали ваш дом? – спросил Торренс.

На этот раз переводил Леспер.

– Наверное, просто так, а может, потому, – устало произнёс старик, – что у нас там кто-то ныл насчёт воды. У нас воды две недели как нет, а правительство ПЕ контролирует рационирование, ну они и сказали, что непатриотично жаловаться, когда страдают все. Но скорее всего, что просто так, низачем, выбрали квартал, где никто из их класса не живёт. Не знаю, месье.

Леспер развернулся к Торренсу.

– Вероятно, они выбрали этот дом, потому что жители им надоедали, но не стоит придавать этому большого значения. Их цель – вы, Торренс.

Не меняясь в лице, старик расплакался. Он продолжал говорить, а по лицу его струились слёзы.

– Симона, – переводила Бибиш, – была моей племянницей. Малышка. У меня больше никого не осталось. – И добавила, пожав плечами: – Он говорит, что хочет умереть.

– Тогда он явился в подходящее для этого место, – пробормотал Торренс.

– Вы себя жалеете? – осведомился Леспер.

Торренс покачал головой. Но потом внезапно отозвался:

– Да. О да. Я жалею себя и всех остальных, кто в это дерьмо вляпался.

– Оставьте Христову Христово. От вас требуется самопожертвование, но не мученичество. Это только начало. Вам стоит подготовиться к худшему. Ненасытный подвергнет людей всё более жестоким пыткам, чтобы выманить вас. Истина проста: от вас больше добра, нежели худа, если даже казни свершаются во имя ваше, Даниил[56]56
  Леспер отсылает к образу библейского пророка Даниила, друзья которого подвергались жестоким пыткам со стороны вавилонского правителя.


[Закрыть].

Бибиш кивнула.

– Exactement. C’est ça[57]57
  Именно. Точно так (франц.).


[Закрыть].

Торренсу казалось, что он превратился в урну, наполненную собственным прахом.

Une petite fille... пыткам, чтобы выманить вас...

– Больше добра, нежели худа? – бросил он. – Трудно поверить.

– Можете положиться на моё компетентное мнение, – сказал Леспер. – И оно таково: верить всегда трудно.

Клуб «Стеклянный ключ», Лондон

Баррабас и Джо Энн на первом свидании уже в третьем клубе оказались. «Стеклянный ключ» работал круглосуточно, что для них было кстати: оба, накачанные под завязку МДМА, спать и так не могли. «Стеклянный ключ» – местечко, идеально подходящее для подобных случаев: там можно остаться наедине с собой и в то же время побыть на людях.

По молчаливому взаимному согласию они двинулись в частные кабинки секс-клуба, делая вид, что просто оглядываются вокруг, подбирают себе место, но оба знали, что тут всё и закончится: сексуальное напряжение нарастало в них всю ночь, подогретое наркотическими коктейлями.

Для начала он прижал её к стене и взял, задрав юбку, пока она обхватила его ногами за бёдра. Во второй раз – на полу, на матрасе, оба разделись, хотя он забыл снять носки; она его безжалостно за это потом дразнила.

В третий раз – очень медленно, он толком так и не кончил, но это было не страшно.

Наркотик стал выветриваться, оба почувствовали усталость и, как следствие отходняка, лёгкую раздражительность.

– Да мне для работы в гребаном мозгобанке ни хрена не останется, – сказала она резко, – если и дальше буду так себя ухайдокивать.

– А я б фяс вызнь отдал за пинту пивка, – пробормотал Баррабас заплетающимся языком. Прирождённый акцент его от усталости усилился.

– Угу, я бы тоже с радостью чего-то выпила без наркоты, – ответила Джо Энн, неловко натягивая колготки. Оба в молчании оделись, пошли в бар – а там было закрыто.

– Блин! – сказали они хором.

Снаружи, куда они опрометчиво сунулись, утреннее солнце пробивало через облака, и от сочетания солнечного света с уличным шумом у Баррабаса голова пошла кругом.

Но свежий воздух чуть взбодрил его, а прогулка промыла сенсорные системы. Спустя несколько минут, по дороге к станции метро, они сцепили руки и почувствовали себя чуть ближе друг другу. Так и пошли дальше, завистливо поглядывая на снующие вокруг черномордые электрические такси – денег на такое удовольствие не осталось.

Остановились перед какой-то витриной, где камеры уловили их изображение, оцифровали и спроецировали на безликие робоманекены – теперь по ту сторону стекла возник мужчина с его лицом, в мешковатых брюках, флисовой красновато-коричневой рубашке и приталенном чёрном кожаном пальто, и женщина с её лицом, в облегавшем фигуру спиральными извивами платье. Манекены даже их движения сымитировали, подобно зеркальным отражениям. Оба рассмеялись.

– Это что, они так меня раскрутить на покупку пытаются? – спросил Баррабас. – Да ни за какие коврижки.

Он показал манекену палец, а фигура в чёрном кожаном пальто и флисовой рубашке добросовестно вернула ему движение, улыбнувшись его же лицом.

Джо Энн рассмеялась, но отвернулась.

– Ай, ладно, не смеши меня.

Они пошли дальше.

– Ночка выдалась что надо, – констатировал Баррабас, когда они достигли затянутых цифровой рекламой ограждений рядом со станцией метро.

Она остановилась и улыбнулась ему. В глазах снова мелькнула почти светозарная живость натуры, так привлёкшая его.

– Ага.

Четвёрка молодых пакистанцев, наверное, студенты по дороге в универ, поднялись из метро и прошмыгнули мимо Баррабаса с Джо Энн, но один задел девушку. Баррабас нахмурился. Пакистанец, толкнувший Джо Энн, остановился рядом с Баррабасом и оглядел её с головы до ног. Вид у неё после приключений в секс-клубе был изрядно помятый.

Пакистанец ухмыльнулся.

– Извините, мисс. Жаль, у меня нет времени извиниться как следует. Но вы ж маненько потаскались нынче ночью?

Баррабас отреагировал инстинктивно. Рука сжалась в кулак и метнулась вперёд. Вог от удара отлетел назад и врезался в дружков.

Самым ледяным голосом, на какой оказался способен, Баррабас бросил:

– Ты, мерзкий вогишко, да как ты смеешь, скотина?

Его пронизало облегчение. Он подумал, что наверняка впечатлит Джо Энн, приятно удивит своей готовностью постоять за её честь, отогнав всякую шваль.

– Убирайся к чертям собачьим отсюда, гребаный вонючий вогишко, – продолжал он. – Желательно – назад в Пакистан.

Глаза вога сжались в щёлки, он было нацелился полезть в драку, но студенты, издевательски поржав над Баррабасом и изобразив положенные неприличные жесты, потащили дружка от греха подальше.

– Наверное, ВАшник, – уговаривали они его проигнорировать фашистского болвана.

Баррабас осознал, что Джо Энн смотрит на него. Краснинка усталости в её глазах исчезла, отбелённая ледяным гневом.

– Поверить не могу, – медленно, недоверчиво произнесла она. – Ты вынудил меня принять тебя за человека. Ты меня одурачил. Ты же гребаный нацик. Разве нет?

– Я? Наци? Чёрт подери, нет. Нет!

– Ты расист-убийца!

– Я просто... Я просто хочу, чтобы они убрались из Англии, воги. Тут места мало. Работы и еды не хватает, мы сами еле справляемся...

– Ты правда в эту хрень веришь? Ты своей собственной головой не пробовал подумать?

– Всегда думаю. А ты как можешь нам тут указывать, что ты про нас знаешь, дура америкосовская!

– Та-ак. Отлично. Иди к чёрту.

Она развернулась на пятках и кинулась на станцию.

Ему захотелось устремиться за ней, но он не смог.

В голове у него поднялся оглушительный рёв. Но это был только поезд, прибывший на соседнюю открытую платформу. Поезд остановился наверху, за следующим пролётом лестницы. Его поезд. Спустя миг он потащился туда.

Париж, Франция

Егернаут крушил улицу, сотрясая здания, так что выбитые кирпичи и обломки карнизов дождём сыпались в переулки. Уотсона, по счастью, укрывала бронированная кабина армейского бусика. Они приехали сюда всего минутой раньше егернаута, а теперь следили за его работой по мониторам в кабине: камеры были куда безопаснее окон. Ощущения были, как при скором запуске межконтинентальной баллистической ракеты. Оборудование слежения коротко пикало, бесстрастные техники в гарнитурах направляли егернаут и сканировали развалины в поисках саботажников. Хорошо, что есть экраны – слишком поражала воображение картина при прямом наблюдении с улицы. Слишком напрягала нервы. Всё равно что при извержении вулкана присутствовать или смотреть, как массивный, скреплённый балками подвесной мост отрывается от опор и начинает пьяно гулять в воздухе...

Эта модель егернаута обладала модулем дистанционного управления. Она двигалась с неумолимой методичностью автомата, не так грациозно, как предыдущие, но неостановимо, направляясь прямо к старому дому. Уотсон обрадовался, что адрес совпадает. Несколько раз они разрушали не тот дом, и это создавало кучу проблем для партийных пиарщиков: нелегко объяснить зряшную гибель нескольких сотен.

Кое-кто из обитателей дома, завидев приближение егернаута, успел выскочить наружу. Остальные – нет.

Они начали было прыгать в окна, надеясь спастись. Но тут обрушился молот. Разящая коса егернаута, закреплённая на несокрушимых опорах, вгрызлась микроволновыми лучами в здание, глубоко прокусила размягчившуюся крышу, проникла сквозь черепицу и чердак, словно птичий клюв – внутрь раковины улитки.

Уотсон подумал, что жители дома немногим отличаются от таких улиток. Они стояли на подоконниках, кричали и махали руками, точно надеялись этим остановить тысячетонную громаду кристаллосплава, которая на них опускалась.

Нет, ну правда, что за глупость? Если тебе суждено умереть, умри же с достоинством. Что проку истерить?

Егернаут вгрызся в здание ещё глубже: Уотсон чувствовал, как вибрация от столкновения с домом расходится по улице, проникая внутрь броневика. Менее чем за минуту восьмиэтажное здание сложилось, как раздавленная скорлупа, обрушилось, и на его месте встал вихрь пыли и дыма. Ревущий скрежет егернаута заглушал вопли раненых и умирающих. Стоило косе повернуться, подобно лезвию газонокосилки «Рототиллер», как с её краёв закапала красная жидкость.

Уотсон бы, конечно, в нормальных обстоятельствах наслаждался зрелищем, но Гиссен – Ненасытный – портил ему всю обедню. Гиссен выглядел совершенно обычно, ничем не оправдывая свою пафосную кличку. Как въедливый королевский налоговый инспектор.

Они сидели рядом в тесной кабине, сразу за водительским местом. Кроме них, сюда втиснулся ещё и наводчик, на голове которого торчал видеошлем; этот человек был всецело занят работой с егернаутом. Уотсон попивал чай из пластикового стаканчика, Ненасытный – кофе со шнапсом. Гиссен слушал по гарнитуре переговоры команды ВАшников, которая обыскивала квартал, с пилотом хоппера.

– Есть что-нибудь? – спросил Уотсон. Он превосходно знал, что ответ будет отрицательный, но хотел уколоть Гиссена. Ненасытный покачал головой. Ничего.

Уотсон усмехнулся. Он испытывал противоестественное удовлетворение, видя, что НС в ловушку не попалось. Он же говорил придурку Гиссену, что приём не сработает. План Гиссена словно взят со страниц старого романа Дюма или из фильма про Зорро – чтобы выманить партизан, дайте им знать, что следующая казнь состоится в арабском квартале. Они явятся туда, чтобы защитить бедолаг. Гиссен и Уотсон не стали разглашать конкретных координат или даже района называть – но позволили инфе просочиться к партизанам. Они надеялись, что Новое Сопротивление, бойцы которого наверняка следят за районом, где хранятся егернауты, последует за машиной к месту сноса и атакует её «стингерами» или каким-нибудь иным бронебойным оружием. И, может, этот мерзавец Торренс тоже окажется здесь, командуя операцией?..

Разумеется, трюк не сработал. Стейнфельд не дурак, а Торренс – не сопляк. Их на такую простую наживку не поймаешь. Особенно если учесть, что против егернаута мало можно сделать с таким оружием. Впрочем, снос здания, где, по слухам, гнездились симпатики Нового Сопротивления, и сам по себе полезен. Для этого егернауты и применяются. В конечном счёте, однако, егернаутам настанет пора выехать на поле боя и атаковать фалангой вражеские города. Когда придёт время расширять сферу господства...

Гиссен снял гарнитуру, пожав плечами.

– Я вообще и не думал, что это сработает. Но надо же было попробовать, протестировать их реакцию.

Уотсон безмолвно вскипел.

– Я же вам говорил, как они отреагируют. Ваше подчёркнутое неуважение к моим советам поистине возмутительно. В конце концов, за безопасность здесь отвечаю я.

– Я вас безусловно уважаю, герр Уотсон. Но мне нужно исследовать проблему собственными методами. Я полагаю, что тут сработают старомодные методы. Казни в знак возмездия за теракты Торренса – это древний, проверенный временем способ. В конечном счёте он позволит нам обзавестись информаторами и создаст рычаг давления на этого человека. Я намереваюсь также применить и более современные технологии. У нас появились новые устройства слежения... очень полезные для условий метро и канализационных коллекторов, где прячутся партизаны.

– Что, часовых будете там расставлять?

– Нет. Я намерен выслать туда дроноптиц.

– Они теряют сигнал под землёй! Они не смогут оттуда передавать!

– Эти новые модели более автономны. Они не передают, только записывают. Они могут работать в инфракрасном диапазоне. Они исследуют туннели. И найдут их.

Торренс и Роузлэнд с винтовками в руках стояли спинами к стопке заплесневевших картонных ящиков с книгами, наблюдая за входом. Комната была мрачная, пыльная, холодная и провоняла мочой. Старая мебель, хранившаяся здесь, покрылась известковой пылью, облетевшей с потолка, когда дом сотрясался в пору обстрелов Парижа артиллерией Нового Советского Союза. Единственным источником света служил установленный в глубине помещения химический фонарь, да ещё через окно подвала немного проникало. Старый фургончик они припарковали за углом, но ВАшники могли его заметить и догадаться, что прежде его тут не было. Это могло случиться в любую минуту. Каждый миг следовало ожидать атаки.

Торренс, впрочем, полагал, что атаки не произойдёт. ВАшники сосредоточились на домах и улицах, близких к той, что подвергалась сегодня разрушению.

– Можно было бы что-то предпринять, – безжизненным голосом сказал Роузлэнд.

Торренс отметил, что Роузлэнд в депрессивной фазе. В маниакально-энергичной стадии Роузлэнд шутил, поддразнивал друзей, отпускал колкие реплики. Давал себе и другим пар выпустить. Но стоило эмоциональному напряжению одолеть его, как сейчас, когда он глядел прямо в морду чудовищу, и голос Роузлэнда, а с ним и личность, становились безжизненными, монотонными. Могло показаться, что он соскальзывает в какую-то разновидность типажа узника ЦП, у которого голос и взгляд потускнели от безнадёги; слова Роузлэнда лишены были всякого выражения, даже когда он произносил самые горькие фразы вроде:

– Нам бы стоило умереть вместе с ними. Мы этого заслуживаем, раз тут сидим сложа руки и глазеем, как они гибнут.

– Мы не в силах были это остановить, – сказал Торренс. – Нельзя было угадать, какой именно дом они выберут. И они оцепили весь квартал. Счастье, если нас хотя бы тут не достанут.

Говоря, он поглядывал на монитор КПК, где высветился бы тревожный сигнал, случись рядом пролететь дроноптице или иному электронному устройству слежения. Но сканеры были не слишком надёжны.

Дом содрогнулся, с потолка снова посыпалась пыль. Егернаут продолжал трамбовать улицу в трёх кварталах отсюда.

Торренс посмотрел на Нормана Хэнда, который сидел на спинке перевёрнутого дивана, пока его техник-оператор, скорчась под самым подвальным окном, возился с камерой. Они пытались снимать через окно.

– Ну как, получается, Хэнд? – спросил Торренс.

Журналист кивнул. У техника была длиннофокусная камера с цифровым усилением. Они не осмеливались подобраться ближе.

Репортёр ни слова не произнёс с тех пор, как начался снос улицы. Он смотрел на экранчик своего коммуникатора, где отображалось поле зрения камеры. Время от времени у него подрагивала челюсть.

Торренса это радовало. Хэнд ошеломлён увиденным. Он видит то, что отрицать не получится, не получится просто взять и стряхнуть с себя. Если повезёт, то он наберётся смелости ретранслировать свои впечатления по Сети. Видео частично подтвердит его слова. Возможно, удастся взять интервью у кое-кого из выживших. По крайней мере, мужчины, женщины и дети в том квартале погибнут не зря. Впрочем, они будут умирать снова и снова в Сети, на глазах у миллионов.

И Торренса опять проняло чувство собственной дурацкой беспомощности, когда он подумал о том, что там творится.

Роузлэнд топтался на месте.

– Но можно же хотя бы снять нескольких ублюдков из винтовки.

Торренс покачал головой.

– Нельзя рисковать нашим выходом на Сеть. Мы сейчас, можно сказать, уже атакуем их, поворачиваем против них их же собственную жестокость. Ты понял, чувак?

– То есть мы просто снимем видео и вернёмся к себе.

– А потом используем видео.

– Люди скажут, что это компьютерная анимация.

– Ролик можно проверить. Кроме того... он просто вызовет слишком реалистичные ощущения, чтобы отрицать его подлинность.

Голос Роузлэнда стал ещё монотонней:

– Оно того не стоит. Я пошёл. Пойду кого-нибудь убью.

Торренс ответил тоном, которому научился, став офицером парамилитарного формирования:

– Нет. Нет, ты не сделаешь этого.

Роузлэнд двинулся к двери.

Торренс подумал, не пригрозить ли, что застрелит его. Но он не был уверен, что угроза подействует.

А если придётся его убить?

– Роузлэнд, – произнёс он.

Роузлэнд положил руку на шишак ручки двери.

– Если ты это сделаешь...

Роузлэнд повернул ручку.

Торренс снял оружие с предохранителя.

И сказал:

– Если ты это сделаешь, я вышвырну тебя из НС. Мы тебя отправим в Штаты, где ты будешь жить со своей семейкой долго и счастливо.

Роузлэнд помедлил и медленно обернулся.

– Я же доказал, чего сто́ю.

– Конечно.

Торренс отвёл дуло в сторону.

– Но, клянусь, я так и поступлю.

– Тебе охота свой ранг подтвердить?

– Я хочу, чтобы Сопротивление действовало слаженно, Роузлэнд. Если ты это сделаешь, тебя тут больше не будет. Ты всё равно что умрёшь. Ты больше не сможешь убивать фашистов. Не здесь. А они просто пришлют новых.

Роузлэнд смотрел на него глазами, утонувшими в пятнах теней. Он был похож на зомби.

И голос у него был как у зомби:

– Ладно. Твоя взяла.

Он вернулся на место и сел. Опёрся на винтовку и уставился в никуда.

Дом снова вздрогнул. Хэнд застонал, плечи его обвисли, и журналист разрыдался. Торренса начало тошнить.

Исследовательские лаборатории Купера,

Лаборатория 6, Лондон

– Что ты хочешь сказать: потерял с ней контакт? – Голос Купера дрожал на грани истерического визга.

– Спокойно, – сказал Баррабас. Они стояли в монтажной, плотно закрыв дверь. Тут было тесно и душно. – Да, я признаю, что облажался. Но она так или иначе снова на вас выйдет. Ей нечем платить за процедуру удаления воспоминаний.

– А почём знать? Если сообразила, что там данные по биологическому оружию, с тем же успехом может переметнуться к гребаным радикам. Куда угодно.

– Она не знает, что там.

Но ответ Баррабаса прозвучал неуверенно.

– Именно. И я хочу, чтобы ты...

– Так, стоп, – перебил Баррабас. Он успел всё обдумать. – Давайте сначала поговорим.

Купер облизал синюшные губы.

– И о чём же ты хочешь, э-э, поговорить?

Баррабас колебался. Ему пришло в голову, что кое-какая имевшаяся у него информация может послужить рычагом давления на Купера. Взамен можно что-нибудь выторговать. Но Куперу вряд ли понравится шантаж, даже по мелочи. Баррабас рисковал нажить себе лютого врага... однако ему во что бы то ни стало требовалось выйти сухим из воды.

– До меня дошли слухи, доктор Купер. О том, что вы наркоман.

Купер открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.

– Ну и что? – окрысился он. – Я начал гораздо раньше, чем...

– Насколько сильно ваше пристрастие? – покивал Баррабас. Балансирующие инжекторы. Своего рода наркотический рыболовный крючок, имплант, который по утрам вводит стимулирующие препараты, потом транквилизаторы, чтобы сгладить острые углы, затем – ближе к вечеру – зачастую нелегальную дозу средства, вызывающего прилив чистого наслаждения, а напоследок – успокоительное и снотворное. Накачивает и выводит из-под кайфа, следя за балансировкой ощущений... постоянная балансировка, микроскопические кровеанализаторы, выверяющие уровни дневного потребления наркотиков. Вот только... до определённого момента аддикцию это устройство попросту игнорирует, а потом само по себе становится притягательней и дороже любого наркотика. Человек без него так чувствителен к переменам настроения, что и минуты в здравом уме не протянет. А через пять минут – покончит с собой.

Поэтому применение балансирующих инжекторов было запрещено. Это означало, что цена на них постоянно росла. Кто не хотел лечиться, вынужденно платил всё больше и больше. В итоге соломинка ломала хребет верблюду... или вынуждала наркомана ступать на стезю воровства. Как в случае Купера.

– Я полагаю, – сказал Баррабас, – что вы растратили средства, предназначенные на аренду высококлассного, надёжно защищённого мейнфрейма, и пустили их на оплату услуг своего барыги. А потом стали просчитывать, как бы обойтись дешёвыми мозгосдатчиками. Провели беглые прикидки... – Пастозный язык Купера снова облизал синюшные губы.

– Ты строишь предположения. Это серьёзное обвинение. ВА не потерпит...

– А то. ВА не потерпит неповиновения. И не потерпит серьёзной растраты своих средств. Ы? Кстати, я не наугад бью. Я провел... расследование.

Баррабас блефовал, но Купер попался.

– Ладно. Чего ты хочешь? – захныкал доктор. – Ты же знаешь, денег у меня нет.

– Я хочу, чтобы меня отпустили. Хочу уйти из проекта. Перевестись... ещё не решил, куда. Я вам дам знать. И ещё я хочу рекомендацию на повышение. Это вы можете мне обеспечить.

– Да, да, думаю, что да. Это так. Но послушай, дружок... – Он соскочил на приятельски-навязчивый, заговорщицкий тон, который явно счёл подходящим для беседы с человеком такого социального положения, как Баррабас. – Ты должен оказать мне ещё одну маленькую услугу. Чтобы спрятать концы в воду.

Чтобы прикрыть твою задницу, хочешь ты сказать, подумал Баррабас.

– Хорошо, дружок, поладили. Но если тебе нужно, чтоб я отыскал девушку... – Он покачал головой. – Нелёгкая задача. Мы разругались.

– Найди её. Извинись. Сделай, что должен. Найди её и скажи мне, где она. Приведи её сюда, мы с ней... поговорим. Ладно?

Баррабас пожевал нижнюю губу. Поговорит с ней? Купер?

– Да, – медленно произнёс он, подавляя сосущее ощущение в животе. – Я найду её.

В десяти милях от Парижа,

возле международного аэропорта Орли

В лагере беженцев одним становилось хуже, а другим – лучше.

Торренс, Бибиш, Роузлэнд и Хэнд брели по изрытой грязной дороге через лагерь, щурясь на солнце и тихо переговариваясь. В центральной и северной Франции наконец наступило лето. Одеты они были не по погоде, но это ничего не значило: беженцы, как правило, одевались в то, у кого что было. Торренс и компания – в грязную драную одежду, типичную для беженцев. Роузлэнд носил рекламный видеосвитер на солнечных батареях, и на груди его в данный момент демонстрировался трейлер Психопата Сэма, человека-пилы. Бибиш влезла в испачканный, покрытый пятнами спортивный костюм, а Торренс нацепил на себя в несколько слоёв драную военную форму разных армий с содранными знаками различия – для такой погоды жарковато, зато оружие удобнее прятать. Хэнд был в шерстистом синем свитере, драных брюках цвета хаки и армейских ботинках не по размеру.

Роузлэнд полагал, что по сравнению с обитателями бараков и палаток вокруг их отряд ещё роскошно вырядился. Особенно тягостно было ему видеть голодных детей, с лицами отупевшими и безразличными, словно морды телят на скотоферме.

Дети, думал он, отличаются от взрослых только тем, что личность их ещё не до конца оформлена: вероятно, глупо относиться к ним по-особому, сентиментальничать, мысленно отделяя от страдавших тут взрослых. Страдание есть страдание. Но ничего не поделаешь: при виде маленьких узников концлагеря его охватывало особенно бурное чувство насилия и неправильности происходящего.

А сколько в Париже бездомных детей, а сколько их ещё по всей Европе: дети умирают, не достигнув порой и двенадцати лет, или ожесточаются, решив во что бы то ни стало выжить. Нация без корней, народ без родины.

Разумеется, здесь воняло. Сперва в лагере работали биотуалеты, доставленные сюда волонтёрами Красного Креста. Но когда сотрудники организации стали жаловаться на ВАшников за жестокое обращение с беженцами, доступ им сюда был воспрещён. Немногочисленные санузлы были переполнены отходами и не справлялись с такой массой людей, поэтому тем приходилось рыть ямы по соседству и оправляться в них. Там кишели мухи, огромные, чёрно-синие, и казалось, что вонь каким-то образом спонтанно порождает их. Средневековое представление, вспомнил Роузлэнд, но, с другой стороны, средневековые понятия тут и без того торжествуют.

Лагерь беженцев имел лоскутную планировку, его нелегко было сразу охватить взглядом. Общее впечатление: тысячи и тысячи людей скучены между горами мусора и ковыряются в них, словно чайки, слетевшиеся на разложенную по палубе баржи рыбу. Дорогу сперва размывали дожди, затем пропекало солнце; в итоге получалось нечто цементно-твёрдое, усеянное отпечатками ног и прослоённое мусором. Торренс и остальные двигались по лагерю, отгоняя мух и стараясь дышать ртом.

И тут перед ними возник огромный цифровой видеоэкран.

– Поверить не могу! – выдохнул Хэнд. – Какого чёрта эта штука тут делает? Она же этажа два высотой!

Так и было. Торренс надвинул мятую кепку на глаза, стараясь заслонить лицо. Они приближались к расчищенной полянке посреди лагеря, где был установлен экран. Высотой с два поставленных друг на друга рекламных щита, шириной с гумно. Абсурдная аномалия в лагере для перемещённых лиц. Хромированный, сверкающий под защитным стеклом фрагмент Сети, забранный в раму из прочных, как скала, инстапластовых балок, и перед ним – ряды складных металлических стульчиков. Стулья пустовали, если не считать старухи, неустанно бормотавшей проклятия себе под нос, да чумазого ребёнка, возившегося с собственными гениталиями. Четверо штурмовиков Второго Альянса охраняли исполинский монитор, двое спереди, двое сзади; они стояли, разведя ноги широко в стороны, в кондиционированных доспехах из высокопрочной чёрной кевларовой ткани, с анонимизирующими, придающими жучиный облик, зеркальными шлемами на головах.

На видеомонолите появилась говорящая голова президента Франции высотой в два этажа и стала что-то трендеть про Партию единства. То и дело реявшее за его спиной французское знамя сменялось картинками из тех немногочисленных районов Парижа, которые ВА и ОРЕГОСу по своим причинам понадобилось привести в порядок и расчистить.