Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Еврейские заговорщики, – вещал компьютерный Крэндалл, – подделали текст Нового Завета в так называемой Библии короля Иакова, изменив его так, чтобы создать иллюзию еврейского происхождения Иисуса. Более того, они удалили разделы, посвящённые Божественному Плану генетического очищения.

Гиссен внимал откровениям Крэндалла, раздув ноздри и сверкая очами, у него руки слегка подрагивали от возбуждения. Уотсон сам немного испугался, видя, какую власть над Гиссеном заполучил.

– А теперь, – продолжала на редкость реалистичная анимация Крэндалла, – у меня есть для вас бесценное откровение. Прямая цитата из писаний Самого Иисуса, сокрытая от нас две тысячи лет! Эта цитата явлена нам в Дамасских свитках, открытых нашей группой церковных археологов два года назад и лишь недавно переведённых. Повторяю, вы слышите слова Самого Иисуса Христа: Аз есмь искра, поджигающая Огнь Очищения. Да будут нечестивые извращенцы отторгнуты от света Моего. Омерзительны полукровки Божественному Плану. Истинно, истинно говорю вам: те, кто не признают господства Избранной Расы, суть клевреты диавола, и жаждут они посадить животных на престолы людские. В Огнь Очищения да будут ввергнуты расы животных. Почитатели лжебогов тщатся уравнять животных и людей; те, кто уравнивает животных и людей, суть почитатели диавола, каким бы именем того ни нарекали. Именем Моим привлеките их к Суду Господнему и ввергните в Огнь Очищения; ниспошлите на них гибель и отошлите на Суд Господень. Истинно, се есть слово Моё. Да будет оно записано в ваших сердцах.

В конференц-зале зашелестели вздохи – вздохи истинно верующих.

Уотсон позволил себе едва заметно, удовлетворённо улыбнуться. Он сам написал эти слова, и Дамасские свитки тоже сам сфабриковал. Разумеется, некоторые разоблачат подделку, и слухи распространятся, но разве помешает это верующим уверовать?

Крэндалл сделал паузу и значительно взглянул на них.

– Учения нашей церкви подтверждены Словом Божьим.

В другом месте Иисус предсказывает явление Сатаны из племени людей-собак, с юго-востока, из места, именуемого Меккой... Этот человек, которого он именует одним из пяти великих лжецов, отравит большую часть мира своей лживой доктриной. Очевидно, Иисус говорит о Магомете. Его предупреждение недвусмысленно, как и послание к нам о почитателях лжебогов и тех, кто возжелает уравнять животных – иным словами, Низшие Расы – с людьми. Ниспошлите на них гибель, говорит Господь Иисус, и отошлите на Суд Господень... Наша задача, полагаю, очевидна.

Уотсон глянул на Клауса и увидел, что у того желваки заходили. Клауса тревожил фрагмент, посвящённый великому лжецу Магомету.

– Мы не готовы к священной войне, – говорил ему Клаус. – Вполне вероятно, что мусульмане не станут дожидаться, пока мы им принесём слово Господне. Они сами к нам нагрянут. А мы ещё не подготовились.

– Белые христиане сомкнут ряды вокруг нас, – возражал Уотсон. – Это дополнительно поляризует мир и ускорит процесс – нам нужно, чтобы конфронтация связала нас, позволила людям чётко увидеть, кто враг, а кто друг.

– Это безумие. Уотсон, вы не справитесь. На наших испытайте, если хотите, но, умоляю, не транслируйте на публику...

– Неопровержимые доказательства аутентичности свитков, – говорил между тем Крэндалл, – в скором времени будут представлены. Я же до поры удалюсь от вас. Я отправляюсь медитировать над этими откровениями. Я вопрошу Господа, как именно следует принести их миру. В моё отсутствие, пожалуйста, полагайтесь на полковника Уотсона. Я буду держать с ним тесную связь. Да благословит Господь вас всех.

Запись окончилась. Уотсон старался не смотреть на Клауса. Он чувствовал на себе его взгляд.

– Вы намерены ретранслировать это миру? – спросил Гиссен как бы между прочим, изучая свои наманикюренные ногти.

– Всё, – ответил Уотсон, – кроме последней части, об уходе на покой и велении мне исполнять его обязанности.

Гиссен взглянул на него.

– Вы совершенно уверены, что он этого хочет?

– Совершенно, – холодно ответил Уотсон.

– Но... насчёт Магомета... это подольёт масла в огонь. С политической точки зрения...

Клаус хмыкнул, словно говоря: Да это любому здравомыслящему человеку понятно.

– Вы утверждаете, что интерпретация Новоявленных Писаний преподобным Крэндаллом ошибочна? – требовательно вопросил Джебедайя тоном седобородого догматика.

– Вовсе нет! – торопливо отозвался Гиссен. – Он лишь подтвердил то, что я всегда чувствовал сердцем! Но... можно же обсудить, как и когда обнародуем...

– Об этом вам беспокоиться нет нужды, – резко перебил Уотсон. – Вы вообще-то полицейский инспектор, говоря начистоту.

– Я считал, что такова и ваша роль, – ровным тоном ответил Гиссен.

– Уже нет, – бросил Уотсон. – Вы не в курсе моего продвижения по службе.

Он вскользь улыбнулся Клаусу. Тот просто смотрел на него.

Надо умаслить Клауса, подумал Уотсон. Лучше бы мне никто не втыкал кнопок под зад...

– Мир изменился, – внезапно сказал Джебедайя. Все обернулись к нему. Глаза его сверкали, как у орла. – Так же достоверно, как было в ту пору, когда дождь шёл сорок дней и ночей. Всё теперь новое. Мы впервые услыхали Слово Божие, истинное Слово Божие.

Твою мать, а я вообще его контролирую? с тошнотным чувством подумал Уотсон, услышав это.

Но слова мальчика явственно убедили Гиссена. Гиссен, как истинный немец, был не чужд мистицизма, уравновешивая им пунктуальность и прагматизм.

Гиссен – Ненасытный – поднялся и проговорил:

– Я... я пристыжен, что мною сделано так мало. Пока Рик Крэндалл в уединении, мы обязаны взять на себя его работу.

– Работу Бога, – поправил Джебедайя.

Гиссен кивнул.

– Да. Работу Бога.

Он оправил пиджак, вернул сбившийся на сторону галстук в нужное положение и посмотрел на часы. Всё говорило за то, что у Гиссена сейчас случится приступ активности.

– Работу Бога. Некоторых узников я ещё не допросил. Сейчас я с ними разберусь. Я чувствую, что один из них выведет меня на след животного, прозванного Остроглазом Торренсом.

Он поспешил к двери движением целеустремлённым, как взмах клинка.

Архитектурно-экологический комплекс Бадуа,

Египет

Когда – спустя неделю после первой беседы – Стейнфельда снова привели к Бадуа, у него появилось чувство, что разговор продолжается с того же места, на котором прервался арестом. Примерно то же время суток, та же тележка с чаем, Бадуа – в более или менее идентичном костюме, с тем же выражением дружелюбной задумчивой отстранённости.

– Пожалуйста, садитесь, друг мой, – сказал Бадуа. – Мне прежде всего хотелось бы извиниться перед вами за этот... домашний арест. Мы проинформировали ваших людей, что вы задержитесь, но я уверен, что тем создали вам большие неудобства.

Стейнфельд пожал плечами и сел на прежнее место.

– Я как в отпуске побывал, знаете... Я ходил в спа, смотрел кино и телевизор. Жил в комфортабельных апартаментах, хорошо питался, мог плавать и посещать массажиста.

– Но вам же пришлось перенести унизительную процедуру мозгового обыска на экстракторе?

– Это не больно. Я сам согласился. Ничего страшного. Потому что я был готов открыть вам свой разум, своё сердце, о шейх Бадуа.

Бадуа едва заметно усмехнулся и налил им кофе.

– Вы сама вежливость. Отлично: считаем, что вы меня простили. Давайте начистоту: вы прошли испытание на экстракторе блестяще. Экстракция показала, что вы совершенно искренни. – Он усмехнулся снова, но так широко и ярко, что в комнате словно лампочка вспыхнула. – И ни в коей мере не ставите перед собой цели подорвать мою организацию изнутри. Некоторые мои советники полагали, что... ай, ладно, неважно. Параллельное расследование подтвердило всю сообщённую вами информацию. Вы и вправду удивительно честный человек для моссадовца.

– Я не моссадовец, – возразил Стейнфельд, пожав плечами. – Трудно в это поверить, я знаю. Я с ними немного сотрудничаю. Но по сути я всего лишь организатор антифашистского движения.

– А-а. – Это прозвучало неубедительно. – Вы упомянули просмотр телевизора. – Он передал Стейнфельду кофе и бисквит. – Вы это видели? Про Дамаск?

– Выступление преподобного Крэндалла? Дамасские свитки? О да. Я был поражён. А нападки на Магомета... самоуверенность этих людей удивительна. Они совершили крупную ошибку. Они обнаглели. И поглупели. Вероятно, они считают, что остальной мир ещё тупее.

– Совершенно верно: фальсификация означает крупную ошибку с их стороны. И не менее крупную ошибку допустили они, начав злословить на Пророка. Эти события породили во мне уверенность, мой друг. Вас отпустят. Вам предоставят помощь, о которой вы просили... в известных пределах.

– В каких же, шейх Бадуа?

– Для начала вы можете рассчитывать на четыреста тридцать миллионов во всемирной валюте – на нужды вашего Сопротивления. Либо можете получить их в ценных бумагах, золотых слитках, банковским переводом на любой указанный вами счёт. – Он пригубил кофе. – Впоследствии я надеюсь удвоить эту сумму.

ПерСт, Космическая Колония

Расс Паркер и Клэр Римплер стояли на подиуме под перевёрнутой колыбелью искусственного неба – или искусственной земли, если забраться достаточно далеко. Они ждали, пока закончится церемония.

Временная платформа была изготовлена из сжатой переработанной макулатуры – искусственной целлюлозы, – как и распечатанная одежда. Под весом Лестера она немного просела. Тот переместился к ним, пожал руки на камеры Колонии-ТВ и утянулся к торчавшей из подиума тростинке микрофона. Он обратился к толпе техников на техниглише, сообщив, что именно усилиями Клэр и Паркера Снаружи завершён проект сооружения новых домов для технарей, что Паркер спас его жизнь, а Клэр Римплер понимает нужды рабочего класса и искренне ратует за его благополучие. Что жилища Снаружи – в парке перевёрнутой экосистемы сферы Бернала, заполненном воздухом, солнечным светом и благодатной фауной, – станут символом нового уважительного отношения Админов Колонии к рабочим всех уровней.

Паркер не очень хорошо понимал техжаргон и большую часть речи Лестера пропускал. Он услышал своё имя, выхватив его из крошева гласных и согласных, где каждая фраза казалась уху Паркера одним длиннющим словом. Паркер немного стыдился похвал в свой адрес, но и радовался, понимая значимость своих достижений. К тому же они сближали его с Клэр.

Иногда она его раздражала. С Земли она вернулась сама не своя. Она там такое видела и в таком участвовала – палец в рот не клади. Но в минуты счастья в ней проступала женская суть, яркая, как звёзды Техаса, и, Господи, как ему хотелось...

Расси, ты для неё слишком стар, говорил он себе.

Когда Лестер закончил, Клэр толкнула локтем Паркера; Расс неловко вышел к микрофону, развернул записи, морщась от шума бумаги, и зачитал речь на стандартном английском. Клэр демонстративно выступила на техниглише. Потом они перерезали ленту и устремились к новым домам, чтобы отпраздновать пуншем завершение проекта.

Клэр и Паркер стояли рядом, болтая с Китти, женой Лестера; Лестер протолкался к ним, и Клэр пробормотала:

– Ох-хох. Кажется, он намылился нам политинформацию прочесть.

Китти хихикнула. Паркер внутренне застонал.

– Вам известно, – сказал Лестер, смерив Паркера оценивающим взглядом, – что в настоящее время нами движет стремление к реформам, и на этом пути мы достигли определённых успехов. Возможно, стоит использовать энергию момента. Реформировать экономику Колонии.

– Лестер, ты вправду думаешь, – ответил Паркер, – что люди проголосуют за социалистическое государство в Колонии, если выставить этот вопрос на референдум? Да ну. Большинство технарей в той или иной мере демократы, а не радики.

– Особенно в свете недавних перемен, – добавила Клэр. – Мы для них много делаем, как ни крути.

– Нет, – сказал Лестер. – Вы просто упрощаете им жизнь. Это не значит, что вы играете честно. Тут сохраняется классовая структура, тут по-прежнему налицо классовый дисбаланс, а также неравенство в окладах. Админы больше не понукают их, как приготовишек на кабальном договоре, а скорей... как обычных слуг «либерального» нанимателя.

– Реформы продолжаются, – ответила Клэр. – Я хотела бы их расширить. Возможно, нам и вправду не помешает какой-нибудь вариант демократического социализма. Умеренный. Думаю, медстраховка должна полностью оплачиваться администрацией, а субсидии на жильё – увеличиваться. Но социализм сам по себе слишком архаичен для этой среды, Лестер.

– Социализм архаичен не более, чем принципы инженерного строительства – они оттачиваются по мере того, как мы учимся строить всё лучше и лучше, но базовые...

Ну и так далее, и под конец все согласились подумать. Лестер, судя по виду, не обиделся, но по его виду вообще мало о чём можно было судить; он это умел.

Жена Лестера пришла им на выручку, оттащив его помочь с ребёнком. Клэр сказала:

– Хватит с меня политики на сегодня, Расс. Пойдём прогуляемся?

А то!

В Колонии была погода. Худосочная, но какая уж получилась. Кое-какие проявления её целенаправленно вносились системами жизнеобеспечения, другие возникли случайно, из сочетания внутренних циклов с особенностями дизайна Колонии. Случались тут, Снаружи, слабая облачность и морось, иногда – лёгкий смог, от несовершенной работы воздушных фильтров. Колония вращалась, солнечный ветер хлестал её по бокам, температура менялась, и смещение воздушных масс порождало бризы. Сегодня окна отрегулировали так, чтобы пропускать внутрь больше солнечного света, а утренняя роса успела испариться, и стало скорей душно: Паркеру эта погода напомнила Даллас.

– Я бы щас... мороженого съел, – заявил он Клэр, прогуливаясь с ней по тонкой рощице и глядя, как толстобрюхие «атлеты» швыряются друг в друга фрисби-тарелочками на травяном поле за линией деревьев.

– Может, и получится, если ты правильно сдашь свои карты, – сказала она.

– У тебя мороженое было? Откуда? Корабли уже давно не швартовались.

– Не было. Я сама сделала. От папы ручная мороженица осталась.

– И ты от меня её прятала! Как тебе не стыдно. К чему эти выкрутасы между Админами? Где моя доля декаданса, блин...

– Тебе вес надо сбрасывать, а от мороженого полнеют. В такую влажную погоду я обычно в комнаты невесомости ухожу и тренируюсь там, просто аэробикой занимаюсь некоторое время. Но там одной скучно. Пошли со мной?

– A-а... э-э... я там только однажды был, так что да.

– В этом конце рощи лифт.

Паркер свернул за ней на перекрёстную тропинку и уткнулся в закруглявшуюся стену, совсем недавно расчищенную от граффити. Коридор из прозрачного пластика, словно пуповина – плаценту, сочленял Наружную зону с прихотливо проработанными инженерными внутренностями Космической Колонии.

Клэр казалась немного меланхоличной, а учитывая, что комнаты невесомости часто использовались для любовных игр, он осмелился подумать: А вдруг мне повезёт.

Не дури себя. Ты для неё слишком стар.

В центре связи Админской-Центральной секции Пер-Ста Стоунер потягивал из бумажного стаканчика «Кока-Колу-9» и ждал звонка с Земли. Экраны консоли были пусты, на трёх из них по центру высвечивалось: ОЖИДАНИЕ ВЫЗОВА.

Первым пробился Стейнфельд, из Израиля, и его изображение, померцав, утвердилось на экране слева; затем Смок из Лондона, на правом. Средний экран остался пустым.

– Наш спонсор, – начал Стейнфельд, имея в виду Бадуа, – пожелал воздержаться от видеосвязи. Он слишком параноидально настроен – а может, просто мудрей меня. Но всё в порядке, он с нами. Я получил деньги. Думаю, он окажет нам и силовую поддержку для определённых действий...

За вычетом лагов на пересылке сигнала, остальная часть конференции свелась к:

– Смок, ты слышишь нас обоих?

– Так точно.

– Стейнфельд?

– Ага.

– Стейнфельд, ты уверен, что наша беседа не прослушивается?

– Если только кем-нибудь из наших врагов не достигнут очередной технологический прорыв. Такой возможности никогда нельзя исключать.

– Ладно, поехали, – сказал Стоунер. – Мне нужно с вами поговорить кое о чём. Смотрите. Если Спонсор действительно нас поддержит, то Уитчер нам не нужен. Верно?

Стейнфельд помедлил с ответом. Изображение заполосило и на миг расплылось (наверное, какая-нибудь солнечная вспышка навела помехи на этой волне), словно телеэкран подчеркнул этим его неуверенность. Потом стабилизировалось, и он кивнул.

– Да. Мы всегда можем рассчитывать на Уитчера, но теперь, полагаю, на крайний случай обойдёмся и без него, не утратив эффективности. А что, там поплохело?

– Угу, – сказал Стоунер, – поплохело. Я практически уверен, что Уитчер утаивает от нас разведданные.

– Это не обязательно означает, что он скрывает от нас информацию из злого умысла, – возразил Стейнфельд. – Возможно, он боится экстракторов.

– Каких ещё экстракторов? В Колонии? Сомневаюсь. Впрочем, я уже в курсе. И знаете что? Этой информацией он совершенно точно обязан был поделиться.

Стоунер задумчиво воззрился на свой напиток. Прямая видеосвязь с Землёй обходилась дорого, и системное время не следовало тратить впустую, но он подбирал нужные слова.

– Он вышел на одного из наших технарей и предложил ему крупную сумму за частный заказ. Установить трансмиттер, который бы управлялся из каюты Уитчера. Он заплатил этому парню за выход в космос и работы по установке коротковолновой антенны – теперь он может при необходимости получать и передавать информацию независимо от наших основных приёмников и излучателей... Ну, техник поразмыслил и сходил к Паркеру. Расс Паркер – местный начальник СБ и помощник Админа. Паркер поделился со мной. Я ему сказал, чтобы немножко подправили антенну... и чтобы Уитчер не узнал, как именно.

– Ты за ним шпионил? – спросил Стейнфельд. – Это достаточно рискованное занятие. Если он пронюхает, а мы останемся без спонсора...

– А кто его знает. Я просто не устоял.

– Ты всё ещё до мозга костей цэрэушник, Стоунер, – заметил Смок.

Стоунер гневно зыркнул в камеру на Смока. Это не был комплимент.

– Что сделано, то сделано, – сказал он. – Я перехватил переговоры с вице-президентом его компании насчёт определённых расследований, которые проводятся там. ВА нанимает экспертов по генной инженерии вирусов. Уитчер связался с ними и попросил поделиться с ним спецификациями...

– У меня такое впечатление, что он работает для нашего же блага, – заметил Стейнфельд. – Мы и так уже беспокоились насчёт биологического оружия фашистов.

– К чему же такая секретность? Его передача ничуть не безопасней наших. Мы с Паркером...

Стейнфельд пожал плечами.

– Он параноик. Может, сам покопаться решил, никому не доверяя.

– Я так не думаю, – сказал Стоунер. – Это противоречит моему опыту. Опыту сотрудника ЦРУ.

– Ладно, продолжай наблюдение, – ответил Стейнфельд. – Если хочешь. Риски...

– Возможно, – сказал Смок, – его следовало бы допросить на экстракторе. Если дойдёт до этого.

– Ты сдурел, Смок? – спросил Стейнфельд. – Уитчера?

– Я всегда подозревал, что у него какие-то свои цели, – сказал Смок.

– Возможно, он играет и чёрными, и белыми, – добавил Стоунер, – против какой-то третьей силы. За НС против ВА – по каким-то причинам. Может, просто выгоды ищет для своего бизнеса.

– О нет, – возразил Стейнфельд. – Ты его не знаешь. Он идеалист, хотя и странноватый. Если он играет за нас против них, на то есть нематериальная причина.

– Тогда я её выясню.

– Да. – Через тысячи миль пустоты в тоне Стейнфельда слышалось сожаление. – Выясни.

Женская эмансипация на Земле, думал Расс Паркер, штука регионально специфичная. В большей части Штатов и европейских стран это дело обычное, на Ближнем Востоке и в некоторых частях Индии – редкость, что неудивительно, ведь там же наблюдались и самые скверные формы угнетения женщин. Недавно суфражистки с удивительной лёгкостью завоевали Африку – во многом, вероятно, стараниями первой негритянки-президента Южной Африки и председательницы Африканского Национального Конгресса.

Но в Техасе, откуда происходил Паркер, с этим дело обстояло туго.

Паркер верил в женское равноправие, но уживаться с ним почему-то не умел. Поэтому напористый подход Клэр сбил его с толку. Смутил.

Хотя нельзя сказать, что ему не понравилось, когда она схватила его в объятия, крепко поцеловала в губы и обвила ногами бёдра.

Конечно, он понимал, к чему она клонит. Они много говорили по дороге туда. Он рассказывал про свою прежнюю подругу на Земле, она – про Торренса. Расс полагал, что обмен впечатлениями об экс-возлюбленных – неплохой способ наладить новые отношения, не беря быка сходу за рога. А для Клэр это стало чем-то вроде исповеди – она виноватила себя за Торренса. За то, что прогнала себя от него. Разговор об этом, признание вины вслух, он расценил как попытку оправдаться – авансом.

Через десять минут невесомости они замолчали. Звуковая система играла музыку японского композитора Танаки: широкие раскаты синтезатора и вечные кафедральные хоралы сплетались воедино, пронизанные мягким, но настойчивым перкуссионным импульсом желания, подавленного либидо. Он наблюдал, как Клэр изящно разворачивается в воздухе, подобно восточноевропейской гимнастке-чемпионке: движения её прокручивались у него перед глазами, будто в замедленном повторе – ни одного лишнего изгиба тела, безукоризненная интерпретация музыки, лишённая самодовольства и навязчивого позёрства. Он наблюдал за балетными взлётами и падениями её грудей, следил за плавными движениями в воздухе...

Тут она сгребла его в объятия, крепко поцеловала и обвила ногами. Они закрутились медленной каруселью по просторной, почти круглой комнате; освещение померкло. Рядом проносились обитые мягкой тканью стены; у Паркера забурчало в желудке – он терпеть не мог покушения на свой вестибулярный аппарат, и с каждым годом переносить такое было всё тяжелей, – но возбуждение превозмогло, и член напрягся. Он позволил Клэр расстегнуть ширинку и мельком поёжился, ощутив прилив холодного воздуха к промежности. Она выскользнула из одежды грациозным движением фантастического животного, сбрасывающего шкуру в воздухе. Он раздевался неуклюже, жалея, что свет не настолько тусклый, чтобы скрыть его неловкость. Потянувшись к стене, он остановил взаимную карусель, и Клэр вроде бы согласилась на заякоренный секс. Он никогда не занимался сексом в невесомости и слышал, что тут нужна сноровка. Но, зацепившись за стенные крючья и уравновесив себя, отыскав центр масс системы переплетённых тел – в гениталиях, – они быстро открыли, что такой метод избавляет от всех недостатков секса в свободном полёте, не лишая преимуществ. Он вспомнил, как однажды на Земле пробовал что-то в этом роде: секс в бассейне, когда пришлось держаться за бетонный край. Но тут вода не мешала. Сопротивления не было никакого. Гравитация такая слабая, что это уже практически невесомость, и тела словно бы сплетались теснее, а кровь бежала свободнее. Он пронизал собой гравитационное поле Клэр, гравитационный колодец, как это зовётся, и вообразил, что они превратились в двойную планету, как Земля и Луна...

Кончив, он увидел, как семя ускользает из её вагины и разлетается вокруг опалесцирующими, подрагивающими от потенциальной жизни бусинками.

Ну ладно, подумал он, обняв её; они немного отплыли от стены, отдыхая в объятиях друг друга, кружась в послевкусии секса...

Она взяла его за голову обеими руками и поцеловала долгим, медленным поцелуем.

Ну ладно, раз она и старпёров не прочь...

Париж

– Они знают, что я тут, – сказал Торренс.

– Не дури, – ответил Роузлэнд. – Так просто совпало.

Торренс, Бибиш и Роузлэнд смотрели из кафе на площадь Клиши. Тут было людно. Они сидели, отвернувшись спинами к окнам, за одним из самых дальних столиков, и от солнечного света, падавшего сквозь стекло, у них потели затылки. Под скульптурой в центре площади, напротив разбомблённого старого магазинчика фильмов для взрослых, солдаты Партии единства выстраивали шеренгой узников. Новые и новые пленники, появляясь из грузовиков, моргали на ярком свету. Скольких же они намерены казнить?

– Они должны знать, что я тут, – повторил Торренс.

– Откуда бы? – спросила Бибиш. – Nous arrivons[60]60
  Мы тут бываем... (франц.).


[Закрыть]... – Она осеклась, когда Роузлэнд мотнул Толовой в её сторону. Без особого удовольствия Бибиш пригубила кофе со льдом.

Они заглянули в кафе, прослышав, что тут подают настоящий кофе. Теперь, когда война окончилась, поставки первосортных товаров в Париж возобновились, но в открытом доступе эти товары, кажется, ещё целую вечность не появятся. Может, какие-то коррумпированные бюрократы ПЕ сливки снимают, выжимая последние барыши из чёрного рынка?

Сорок, подумал Торренс, когда солдаты захлопнули двери кузова. Они собираются убить сорок человек. Они знают, что я здесь.

– Это сверхсолдаты ПЕ, – прошептала Бибиш.

Торренс молча кивнул. Правительственные элитные войска расово чистых французов. Сверхсолдаты. Эсэсовцы Партии единства. Они носили кевларовую броню серебристого и чёрного цветов, с плечевыми нашивками, на которых изображён был символ ПЕ: Триумфальная Арка на фоне французского знамени.

– Дэн, пойдём, – сказала Бибиш. – Давай.

Он покачал головой. Он как будто примёрз к стулу. Духовная инерция. В желудок разом ухнула такая тяжесть, что подняться стало невозможно. Ему показалось, что он весит теперь полтонны. Столько, сколько весили разом сорок оголодавших узников.

Некоторые из них были неграми, некоторые – хасидами, попадались также французы, уличённые в «подрывной деятельности». Они сбились кучно, потеряв остатки индивидуальности во внезапном шоке от осознания неизбежной судьбы. Охранники окружили их живым кольцом. Человек, в котором Торренс узнал Гиссена, Ненасытного, отвернулся, изучая толпу на площади.

Не шевелись. Не двигайся. Не кричи. Он тебя заметит.

– Я всё равно не смогу пошевелиться, – прошептал Торренс.

Бибиш глянула на него.

– Quoi?[61]61
  Что? (франц.).


[Закрыть]

Торренс не ответил.

Гиссен отдал негромкое приказание старшему офицеру отряда французских эсэсовцев. Последний развернулся к толпе и возгласил, что казнь «преступников, связанных подрывной деятельностью в составе организованной группы» осуществляется в знак возмездия за террористические акты «Остроглаза». Потом отвернулся к солдатам и гаркнул. Те навели автоматы. Узники закричали и съёжились. В толпе кто-то заплакал. Офицер эсэсовцев открыл рот, готовясь скомандовать: «Пли!»

Торренс встал, сам не осознавая, что делает.

Он начал смещаться к Гиссену, открывая рот для крика.

Но Гиссен не смотрел в его сторону. Тем временем Роузлэнд с Бибиш, сообразив, что происходит, схватили Торренса под руки и поволокли обратно. Роузлэнд крепко зажимал Торренсу рот, Бибиш что-то шептала по-французски официанту – своему другу.

Роузлэнд пробормотал:

– Пора нам меняться ролями, Торренс. Моя очередь прикрывать твою задницу.

Ещё трое бойцов НС, закрытые от взгляда Ненасытного толпой на площади, присоединились к Роузлэнду и дружными усилиями оттащили Торренса через кафе в подсобку, а оттуда по лестнице – в переулок.

Торренс сдавленным голосом пытался объяснить им:

– Они в любом случае знают, что я тут, это уже неважно. Они это делают, чтобы помучить меня, прежде чем доберутся до меня. Они знают. Они знают. Это моя кара!

– Нет, – сказала Бибиш. – Нет. Тсс.

Торренс услышал, как офицер СС отдаёт финальный приказ.

Но уже не услышал, как разрывные пульки со свистом – ссс-ссс-ссс – впились в тела узников.

Торренса там не было, чтоб это услышать и увидеть.

Однако это зрелище ещё очень долго маячило у него перед глазами.