Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Oui[40]40
  Да (франц.).


[Закрыть], – прошептала она, когда он другой рукой схватил её за задницу и сжал. – Forte. Сильнее. Oui.

Следуя своим инстинктам, он куснул её за полную нижнюю губку. Не так сильно, чтобы кожу прокусить, но всё же.

– О, oui, encore[41]41
  Ещё (франц.).


[Закрыть], давай, сделай мне чуть больно, покажи мне, чего я сто́ю...

Она его наставляла. Она его направляла; инструктировала, как сделать ей немного больно, и оба понимали, что им этого сейчас и нужно, это было у них внутри. Понимали также, что она – политическая феминистка, а Торренс абсолютно убеждён в женском равноправии. Но в то же время Бибиш требовала от него подчинить её. Он низринулся в эту роль с почти пугающей естественностью. Он чуть не порвал на ней одежду, раздевая, а сам раздеться не озаботился. Только ширинку расстегнул (ей это на сей раз тоже понравилось)...

Они рухнули на кучу сорванной одежды, и Торренс накинулся на Бибиш – резко, грубо, пока не кончил, осев на неё без сил, но вскоре услышал её шёпот: Сделай мне чуть больно, немного больно...

Нью-Тихуана, Мексика

В тот же миг, но при дневном свете, в ту самую минуту, как Торренс набросился на Бибиш, Жером-X лежал на спине аккурат посерёдке двойной королевской кровати Беттины, глядя, как складки её бробдингнеганской плоти надвигаются на него сверху, как её колоссальные, мягкие, но мощные бёдра и вся величественная колышущаяся туша оседают на него, почти скрывая от взгляда шоколадные, тёмные и сверкающе-розовые бифуркации вагины; небольшая тычинка, полускрытая меж плотных бёдер, словно сердцевина цветка орхидеи работы Класа Олденбурга[42]42
  Клас Олденбург (1929) – американский скульптор шведского происхождения, мастер провокативного поп-арта, для работ которого характерны гротескно увеличенные образы повседневных предметов.


[Закрыть]; орхидеи из набухшей плоти, сюрреалистично избыточной в своей огромности. Запах её мыла, мускусный аромат кожи, пот...

Надвигались на Жерома сексуальным апокалипсисом.

– Рот открой, – приказала она ему. Он покорно раскрыл рот.

– Ты что сказал? – бросила она.

– Я сказал: «Да, мэм».

И благодарность за подчинение возбудила его ещё сильнее, а Беттина опустилась ему на лицо и очень осторожно, с пленительной осторожностью, придушила...

Потом Торренс принялся нежно обнимать Бибиш и целовать ей веки, губы, успокаивающе ероша волосы, а она устроилась в его объятиях. Словно ребёнка, напуганного громовым раскатом, утешал.

– Я toujours[43]43
  Всегда (франц.).


[Закрыть] тобой восхищаюсь, – говорила она. – Я никогда не устану на тебя смотреть.

Она вздохнула, потом чуть напряглась и резко вздёрнула голову.

– Ты же никому не скажешь, о чём я тебя сейчас прошу? Нет?

– Нет, – ответил он. – Не скажу. – Лунный свет струился по её белой коже. – Ты кажешься... – Он чуть не ляпнул созданной из лунного света, но прикусил язык. – Ты такая красивая при луне, лунный свет тебе идёт.

Скажет ли он кому-то? Блин, да ни за что. Он был слегка ошеломлён тем, что с ней вытворял, собственными хищными порывами. Он никогда прежде таким не занимался... ролевыми играми, сексуальной доминацией, он даже грязных фразочек в сексе не отпускал. Ни разу. Он и не догадывался, что его это так возбуждает.

Господи, подумал он. Я что, болен? Я ли это или война меня сделала таким?

Но, формулируя этот вопрос, он уже знал ответ. Сексуальная доминация была укоренена в нём изначально, она всегда там присутствовала. До этого момента – скрытно. Возможно, он и вправду болен, однако чувство это пробивало его до мозга костей дрожью наслаждения, и он понимал, что оно выступает его неотъемлемой частью.

И понимал также, что оно бы не вынырнуло на поверхность, не попроси она его о том. Он слишком сочувствовал другим, чтобы стать настоящим садистом. У него просто чуть крыша съехала, вот и всё. Его малость... перекосило.

Поняв, что это Бибиш руководит процессом, он почувствовал некоторое облегчение. Она это начала, она его проинструктировала, в каком-то смысле Бибиш его всё время контролировала в подобии сексуального дзюдо.

– А ты знала, – спросил он, – что я на такое, э-э, пойду?

– Да.

– Откуда ты знала? В смысле... я и сам этого не понимал. И я... я не кажусь тебе?..

– Нет-нет! В бою ты силён, красив и эффективен, но не жесток и очень добр к другим. Пазолини и некоторые другие – они думают, что ты...

– Что я слишком мягок?

– Oui. Но ты... ты не такой. Ты добрый внутри. Не знаю, как я догадалась, что ты так поведёшь себя в сексе... не знаю. C’est subtil[44]44
  Это дело тонкое (франц.).


[Закрыть]. Наверное, кроме меня, не видит больше никто. Я вижу, потому что я сама такая, с другой стороны...

Он кивнул. Он продолжал испытывать некоторое отвращение к себе, но теперь оно смешивалось с облегчением.

Жером-X лежал в объятиях Беттины, отдыхая в её огромной мягкой влажной полноте. Она ерошила ему волосы, шептала ласковые слова. Он был счастлив. Но в бочке счастья распускалась ложка дёгтя.

Он что, больной? Он никогда раньше таким не занимался, и собственная реакция его поразила. Откуда знала Беттина, что он явится отличным дополнением к её наклонностям доминатриссы? Неужели он кажется другим сексуальным хлюпиком? Едва ли. Это более тонкое дело.

Его возбуждала не только доминация Беттины, но и её полнота. В сексуальном аспекте она для Жерома воплощала Мать-Землю, Виллендорфскую Венеру, она была сама богиня плодородия, она стала для него убежищем, где он мог блуждать часами, исследуя. Он понимал, что некоторых эта её лишняя плоть отталкивает, но Жерома-X она била точно в базальный ганглий – в центры сексуальности. Чем больше её тут было, тем сильнее он возбуждался. Ну и дела.

Откуда это в нём взялось? Эдипов комплекс? Фрейдовское учение дискредитировало себя, но... Жером плохо ладил с матерью – да нет, слишком простое объяснение.

Он пожал плечами. Наверное, никогда не узнает. Он понимал, что в известном странном смысле контролирует её, когда они занимаются любовью. Его это успокаивало.

– В следующий раз, – просипела она, – включим наши чипы и настроимся на одинаковую частоту. У меня частота есть, на которой никто не подслушает. И мы кое-что подстроим, и я тебе кое-что покажу.

Через несколько минут они подключились на одной частоте, трахаясь как телесно, так и электронно, он узрел её красоту и ужас, исходящий от неё; она распускалась перед его мысленным оком адской мандалой.

Щелчок нанотех-тумблера, и Жером влюбился по уши.

• 06 •

Архитектурно-экологический комплекс Бадуа, на глубине четверти мили под Каттарской впадиной, Египет

У Стейнфельда вспотели ладони, хотя кондиционер в комнате работал так, что вызывал почти болезненные ощущения. Напротив Стейнфельда, в вертящемся кресле, принимающем форму тела, за низким столиком в форме запятой сидел Абу Бадуа. Вид у того был сконцентрированный, он терпеливо, но без особого напряжения смотрел видео на выдвинутом из столика экране: ролики о преступлениях Второго Альянса, интервью с уцелевшими европейскими жертвами апартеида. Со стороны могло показаться, что он чью-то скучную видеозапись с домашнего праздника смотрит.

Ну а с чего бы Бадуа напрягаться? Он восседал в самом центре своей власти.

Стейнфельд впервые встретился с Бадуа; он не мог судить, настолько ли арабский лидер уверен в себе, каким кажется. Но поза Бадуа выражала такую же собранность, как и одеяние. Бадуа носил безупречный однотонно-чёрный костюм из настоящей ткани с Броуд-стрит в Лондоне. Он учился в Хэрроу, и лоск этой школы, казалось, проступал в его короткой аккуратной чёрной бородке, безупречной стрижке и ониксовых глазах. Несколько пальцев правой руки были украшены платиновыми перстнями, в том числе – с крупным, дымчатого оттенка, алмазом, но короткая золотая цепочка на высоком воротнике с ними сочеталась не очень хорошо. Лицо у него было тёмное, моложавое, но Стейнфельд знал, что Бадуа никак не меньше пятидесяти.

Что ещё известно о Бадуа? Бадуа одни считали мутакаллимом, другие – воплощением Сунны Пророка. Не божеством, но человеком, у которого прямая линия к Господу проложена.

Бадуа, как хороший хозяин, налил чаю и себе, и Стейнфельду, лишь мельком отрывая взгляд от экрана.

Стейнфельд позволил себе отвлечься и взглянуть через поляризованное окно кабинета на ярко освещённые подземные просторы архитектурно-экологического комплекса Бадуа. Убежище от войны, джихада и бед глобального потепления: комплекс раскинулся на сто семьдесят пять квадратных миль, были тут подземный город, кварталы резиденций, экологически чистые производства и гидропонные фермы. Его построили в обширных пещерах под низинами Западной пустыни Египта, дополняя их при необходимости пещерами рукотворными, прорубленными в толще скал. Освещался комплекс электрическими светильниками и переотраженным через воздушные шахты солнцем. Солнце, щедро поливающее светом Сахару, обеспечивало комплекс энергией, и на ней же сновали туда-сюда, как детские игрушки, между приземистыми жилыми постройками и пирамидами матового стекла многочисленные электрические поезда. В двух местах городской ландшафт нарушался минаретами и мечетями, с характерными для них церемониальными изгибами, шпилями и сложной орнаментальной отделкой. Рядом с ними на флагштоках реяли жёлто-чёрные знамёна с исламскими цитатами, выполненными традиционным арабским шрифтом. Упрочнённый металлическими колоннами потолок пещерного комплекса располагался всего в полутора сотнях футов над крышами самых высоких зданий. Казалось, что мистический город под металлическим небом озаряет сотня миниатюрных солнц странных геометрических очертаний; по вечерам, когда освещение приглушали, комплекс представлялся метрополисом потустороннего измерения, мягко сиявшим под вечным облачным покровом. Однако, внимательно присмотревшись, можно было различить, что облака эти из пластика, гранита и металла. Высокие сверкающие стальные колонны, служившие заодно лифтами для связи с внешним миром, были расставлены по пещере с правильными интервалами; сквозная сеть высокопрочных пластеховых балок обеспечивала тройной запас устойчивости на случай самого сильного землетрясения.

Впервые прочтя о комплексе Бадуа, Стейнфельд подумал, что место это, вероятно, напоминает Космическую Колонию, ПерСт. Но теперь он считал более уместным сопоставление с Гизой; со сфинксами и великими гробницами фараонов, с чудесами древнего мира. Он испытывал известное восхищение перед Бадуа, который умудрился создать квазисепаратное исламское государство на территории Египта: шедевр негласной дипломатии и суперсовременных инженерных технологий, возникший по безжалостной необходимости. Египет трепетал на грани гражданской войны между исламистами и сторонниками умеренной светской политики, изоляционистами и интернационалистами.

Очевидна была политическая мудрость решения создать сакральный анклав умеренно-фундаменталистского ислама, идеи которого разделял Бадуа; в чём смысл тратить ради этого решения миллиарды, возводя под землёй архитектурно-экологический комплекс, понимали немногие.

Но Бадуа хотел, чтобы существование комплекса поддерживалось не только военными, но и экономическими способами. Подлинная экономическая самодостаточность равнозначна сельскохозяйственной; в Северной Африке же, краю пустынь, единственный вид самодостаточного сельского хозяйства – тепличное. А единственное место, где в стране переворотов, экстремистов и постоянного фракционирования возможна военная самодостаточность, – бункер. Кроме того, на территориях, принуждённых к постоянной борьбе за нефтяные ресурсы, добиться экономической самодостаточности возможно, лишь обеспечив энергетическую. Что же до культурной целостности, то в мире, пронизанном широкополосными передачами и изобилующем путешественниками, это дело более сложное.

Засим Бадуа начал с грандиозного проекта тепличного бункера. Подземное расположение комплекса осложняло доступ к нему по радио– и телеканалам; комплекс получал только то, что хотел получить его правитель. Комитету культурной цензуры Бадуа, впрочем, далеко было до Джамаат-и-Ислами: Бадуа не запрещал видеопередач или лекции, где участвовали женщины независимого характера, одетые нетрадиционно, и даже разрешал, в известных пределах, западный стиль: впрочем, власти архитектурно-экологического комплекса оставались нетерпимы к демонстрации насилия, сексуальности, гомосексуальности, а также проповедям теологов немусульманских вероисповеданий. Исламское воспитание в школах было безальтернативным, и в мечетях общину ориентировали на принципы салафизма. Бадуа строго воспрещал обрезание женщин и вообще любое насилие над женщинами, которые вели себя нетрадиционным образом. Воровство, впрочем, наказывалось отрубанием рук, а традиционные ограничения в пище, в том числе и в употреблении алкоголя, оставались в силе.

Путешественников также ограничивали так, как было бы немыслимо в обычном городе. Эти меры вызваны были необходимостью выявлять и обезвреживать потенциальных террористов, причём не только обычных фанатиков, но и тех, кто пожелал бы занести в комплекс декадентские идеи загнивающей западной цивилизации.

Подземные источники не обеспечивали потребностей систем водоснабжения комплекса, поэтому Бадуа недавно распорядился наладить обессоливание морской воды методом обратного осмоса; вода получалась достаточно чистая, чтобы продавать её другим государствам. Сахарская солнечная энергия представлялась неистощимой, а гидропоника, которой что естественный, что солнечный свет подходили равно, не знала ни засух, ни вредителей.

Там и сям довольно однообразный городской пейзаж оживляли пальмы и другие растения в маленьких парках. На них перенаправляли солнечный свет из шахт широкие панели отражателей.

Стейнфельд чуть изогнул шею, чтобы взглянуть вниз, и увидел, как по улице рядом с торговыми центрами идут люди – в традиционной бедуинской одежде, современных распечатках или хиджабах.

Место это поражало воображение обитателей всего исламского мира. Имея в виду город, его называли просто Бадуа. Подземный город Бадуа уже мог конкурировать по популярности с Меккой. Нефтяные шейхи со всего Ближнего Востока жертвовали миллион за миллионом на строительство комплекса, добавляя свои средства к грантам правительств Египта, Туниса, Сирии, Ирана, Палестинской Республики и Саудовской Аравии. Взамен им предоставлялось постоянное место жительства в Бадуа или право убежища на случай чрезвычайной ситуации. Призрак ядерной войны витал на горизонте – и это убежище могло пригодиться.

Грандиозная задумка, сказал себе Стейнфельд. Его немного пугала необходимость встретиться с создателем комплекса – да что там, не просто встретиться, а попросить его о помощи. Идея, сперва существовавшая лишь в разуме этого человека, теперь являла себя на ста семидесяти пяти квадратных милях, переделав местный мир по своему образу и подобию. Тут не было ни сверхбогачей, ни бомжей. Не было и загрязнения окружающей среды – убийственного для архитектурной экологии. Зато имелись суперсовременные госпитали и программы вакцинации.

Но у комплекса наличествовали и слабые места. Постоянная рециркуляция воздуха требовала колоссальной энергии. АЭК разрастался быстрее, чем его сельскохозяйственные и энергетические компоненты, и тут становилось людно. Приходилось расширять некоторые участки – а это было дорогим удовольствием. Ограничения на иммиграцию вводились драконовские, исключения делали только для тех, кто лопался от денег. Вопреки успешному экспорту свободной от пестицидов продукции, чистой воды и высококачественных сплавов, а также достижениям самого Бадуа на нефтяном рынке, комплекс его имени пока что не вышел на устойчивую самодостаточность. И, пожалуй, уже пора было задуматься, не повлечёт ли за собой проблемы культурная обособленность комплекса, накладываясь на пределы свободного расширения и отсутствие свободы вероисповедания.

Но всё же, думал Стейнфельд, мастерская организация этого комплекса, то, как здесь был сотворён порядок из хаоса, то, как на всех его уровнях соблюдается экономическое равновесие – о, место это воплощает саму суть достижений человеческой цивилизации.

– Достаточно, – вдруг сказал Бадуа.

Стейнфельд опомнился и мигом нажал кнопку остановки видео. Он посмотрел на Бадуа: вид у того был задумчивый, но ничуть не удивлённый.

– Если вы сомневаетесь в подлинности записей, – сказал Стейнфельд, – проверьте на компьютерную анимацию. Могу вас заверить, что эти улики подлинные. Если хотите послать на место событий кого-нибудь из своих людей, чтобы сами проверили, как обстоят дела, я с радостью предоставлю им необходимые сведения. И они увидят, что нарушения прав мусульман систематически допускаются во Франции, Италии, Германии...

– Нет-нет, – нетерпеливо махнул рукой Бадуа. – Я совершенно уверен в подлинности записей. Вы что, думаете, мои люди до сих пор сами не проверили, как обстоят дела? Само собой. У нас обширные источники развединформации. Нам известно, что эти дьяволы из Второго Альянса преследуют членов европейской исламской общины...

– Преследуют? Это ещё мягко сказано.

– Да. Но мы не были уверены, что дело зашло так далеко, а ваши материалы позволяют судить об этом с известной уверенностью. Проблема не в том, что с этим надо разобраться. Проблема в том, какими именно средствами. – Он помолчал, отстранённо улыбаясь. – Я заметил, что вы, кажется, равнодушны к чаю. Тогда, может, кофе? Кофе у меня всегда готов.

– Да, пожалуйста. Кофе.

– Разумно. Я шестнадцать лет провёл в Англии и приобрёл там привычку пить чай по вечерам. Но если чай – моя привычка, то кофе – моё пристрастие.

Бадуа развернулся к интеркому и отдал короткое приказание на арабском.

Стейнфельд размышлял, что у Бадуа в голове творится. Судить об этом по его лицу не удавалось. Возможно, он слишком опасен. Может ли человек настолько могущественный быть откровенным даже с близкими? Он – создатель нации, градостроитель, президент микрогосударства, которое сотворил сам: человек, который ни разу не сошёл с избранного пути. Визионер – притом безжалостный. У него крайне, крайне серьёзные требования к союзнику.

Стейнфельду вообще повезло попасть сюда. Он был евреем, а между евреями и мусульманами установился относительный мир после того, как Израиль – уже давненько – признал Палестинское государство. Бадуа же считался умеренным мусульманином, сторонником сближения и даже альянса с евреями. Впрочем, повидаться с ним лично немусульманину было трудно, если этот немусульманин не являлся главой какого-нибудь государства. Бадуа поддерживал контакты с Моссадом, интересуясь деятельностью оппозиционных себе исламистских фракций. Эти заядлые фундаменталисты угрожали Бадуа-человеку и Бадуа-городу, а Моссад, разведслужба Израиля, помогала Бадуа держать ухо востро. Взамен он согласился удостоить аудиенции Стейнфельда, который, как было всем известно, если не агент Моссада, то по крайней мере представитель.

– Вы прибыли сюда попросить меня о военном содействии – живой силой и оружием. Мне кажется, вы недооцениваете важность политических каналов и не используете все их возможности, – сказал Бадуа. – Вы предпочли перейти сразу к военным решениям – не слишком ли поспешно?

– Большинство политических каналов для нас отрезаны, – сказал Стейнфельд. – В ООН нас слушать не станут – а мы пытались. В Европе медиа под колпаком. Американцы, как правило, считают нас алармистами. Вооружённое сопротивление – вот единственный вариант, который представляется мне практичным. Естественно, мы пытаемся расшевелить политиков, пробудить общество, скажем, Америки. Используя те самые политические каналы. Заинтересовать медиа – но лишь с переменным успехом. А резня тем временем продолжается.

– Вы действуете на многих уровнях, – ответил Бадуа, – но кое-где – скорее шаблонно.

С оттенком самодовольства в голосе он принялся перечислять известные ему направления деятельности Нового Сопротивления.

– Вы педалируете спорные аспекты деятельности так называемой Организации Европейского Государственного Самоуправления. – Название неофашистского государства он произнёс с явственной насмешкой. – Вы сеете недовольство в массах историями о тайной организации, которая накачивает государства ОРЕГОСа деньгами и ресурсами. Вы указываете, что немецкие корпоративные функционеры Второго Альянса более влиятельны в ОРЕГОСе, чем французы, и ресурсы Франции перенаправляются на германские нужды. Вы используете граффити, Интернет, пиратское радио, листовки – даже анекдоты распускаете.

Он процитировал:

– Сколько французов нужно, чтобы составить французское правительство? Ответ: пять французов с французским акцентом и девятьсот девяносто пять – с американским и немецким... – И усмехнулся, хотя и невесело. – Вы связались с американскими медийщиками и международными сетевиками, в том числе молодым Норманом Хэндом. – Он пренебрежительно дёрнул плечом. – Но вы ничего не делаете на политическом уровне. Ваши усилия... несущественны.

Стейнфельд кивнул.

– Мы делаем лишь то, что можем. Я сторонник политических методов там, где они возможны. Но у нас просто нет времени на подготовку политических акций в глобальном масштабе – людей убивают, даже пока мы с вами разговариваем. Ваших и моих сородичей.

Дверь открылась, и в комнату с негромким шумом вкатился кофейный столик на колёсах. За ним шёл слуга. Тележка остановилась у конференц-стола, и слуга налил им крепкого сладкого кофе в маленькие китайские фарфоровые чашки. Принёс он также и серебряный поднос со сладостями.

Когда слуга удалился, они некоторое время пили кофе в молчании. Стейнфельд почувствовал, как у него розовеют щёки и начинает побаливать голова – такой крепкий был напиток.

Откинувшись в кресле, Бадуа наконец сказал:

– Я согласен, что военное вмешательство необходимо. Но вы предлагаете, чтобы я осуществил его под прикрытием НС. Действительно, я испытываю потребность воспользоваться услугами какой-либо организации этого рода – я не хочу посылать туда своих людей на верную смерть. Без вашей помощи перебросить их в Париж будет сложно. Но... с политической точки зрения это мина замедленного действия. Договор с вами. С неверными, если позволите мне употребить это выражение. Кое-кто мог бы воспользоваться этой информацией, чтобы дискредитировать меня. Меня поддерживают многие, но не все.

– Вы можете мне доверять...

– Можем ли? – перебил Бадуа. – Можем ли мы доверить вам командование нашими отрядами? Вы же понимаете, у вас волей-неволей появятся определённые властные полномочия. Это очень тонкий вопрос, мне нужно абсолютно увериться, что вам можно доверять. Нельзя полагаться на случай, не исследовав вас более тщательно.

– Что вы имеете в виду под более тщательно? – спросил Стейнфельд.

Бадуа что-то быстро сказал в интерком по-арабски.

Тут же в комнате появились четверо вооружённых людей. Бадуа повернулся к Стейнфельду и, сделав иронически широкий пригласительный жест, произнёс:

– Это значит, что вы на некоторое время задержитесь у меня в гостях. Но ведь различие между гостем и пленником определяется лишь манерой обращения хозяев, разве не так?

Исследовательские лаборатории Купера, Лондон

Её звали Джо Энн Тейк. И этим утром, по её утверждениям, нечто всплывшее в сознании её напутало.

Она явилась в исследовательский центр Купера, жалуясь, что они ей что-то не то в мозгах «понарассчитывали», и теперь эта штука её пугает. Она хотела, чтоб её стёрли. И Баррабас почти сразу понял, что запал. Он только не понял, почему. Она была лет на десять старше, светлые кудрявые волосы не уложены ни в какую причёску, а просто падали на плечи свободно, глаза – бледно-голубые, черты лица отчего-то навевали мысль о голландских предках. Но акцент – американский.

Они стояли, испытывая взаимную неловкость, в приёмной Лаборатории 6 комплекса исследовательских лабораторий Купера, в помещении, которое за все недели, что Баррабас тут проработал, ни разу не использовалось. Лаборант вызвал Баррабаса, потому что Джо Энн просила поговорить с Купером, а этим утром на работе из ассистентов доктора обнаружился только Баррабас.

– Доктора Купера нет, – сказал он. – Он в Париже. Завтра вернётся, я так думаю. Я с ним могу по телефону...

– Правда? Меня это реально донимает, вы знаете. Мозгобанк не расценит этот случай как страховой. И мне не заплатят за стирание, а у меня таких денег нет. Я стараюсь на всём экономить, хочу вернуться в Штаты. Билет до Нью-Йорка чрезвычайно дорог, потому что аэропорты после войны ещё толком не восстановлены, ну и...

Она продолжала что-то нервно тараторить. Баррабас, слушая вполуха, кивал, когда это казалось уместным. Он глядел на неё и размышлял, в чём секрет её привлекательности. Она ведь не то чтобы красива. Он представил её в старомодной белой шляпке, похожей на докторскую – такие раньше у голландок были обычны. Ничего сексуального. Симпатичная, да. Груди маленькие, бёдра чуть широковаты. Но от неё веяло чем-то неопределимым. Энергией. Потребностью. Некая женственность в тёплом, но слегка отстранённом взгляде...

Сексуальность, да, хотя она её не подчёркивала. На ней был порядком поношенный сине-чёрный костюм из принтера и синие сандалии из прозрачного пластика. Он радовался, что она без каблуков: ростом Джо Энн по крайней мере на три дюйма его превосходила. Ещё радовался, что в лабораториях нет нужды носить униформу МКВА. Люди иногда реагировали на ВАшников враждебно. Те, кто видел ВАшника на улице, либо подмигивали с безмолвным одобрением, либо прожигали его взглядом, давая понять, что с охотой бы послали ко всем хуям, но не смеют...

– ...то есть, – говорила Джо, – вы же понимаете, что это проблема, не так ли?

– А? А, да... – Он осёкся и смущённо улыбнулся. – В общем-то нет. Я что-то недопонял с этим Мозгобанком. Они людей для расчётов нанимают, так? Вы математик?

– Нет. Нет, я художница, или была ею. Я американка.

Что, неужели? подумал он. Американский акцент её был явственен, как триумфальный марш победоносной армии.

Она продолжала:

– У меня тут была галерея до войны, ну я и застряла в Лондоне. Мои клиенты... короче, в большинстве своём погибли. Остальные разбежались, и я их не нашла. Галерея сгорела в продовольственные бунты, и все работы погибли. Цифровые картины.

– Правда? Я тут, э-э, цифровым видео тоже промышляю. Просто монтаж, ничего творческого. У нас система «Сони Ампекс». Мы вроде документального фильма об исследованиях делаем.

Прикусил бы ты язык, подумал он. И, развернувшись к видеокартине на стене, указал туда рукой: стеклянный прямоугольник не толще вафли демонстрировал закольцованную последовательность цифровых картинок, душещипательные пасторальные сцены, изображения североанглийской крестьянской жизни, овеянной безмятежным спокойствием.

– Как вам?

Её, казалось, обозлила его попытка изобразить арт-критика. Раздражённо глянув на видеокартину, она ответила:

– Это не картина, а предмет интерьера, только и всего. Не более чем поверхностная дизайнерская фоновая затычка.

– Ясно, – протянул Баррабас, придав себе критический вид. Хотя он не понял, о чём она.

– Вернёмся к делу. Если вы не знаете, что такое Мозгобанк... – Она устало взмахнула рукой, подбирая слова. – Это... в общем, они часть мозговой ткани напрокат берут. Для фирм, которые не могут себе позволить дорогое время на мейнфреймах. Или просто хотят сэкономить. Нанимают «пассива» – это я и есть, с точки зрения Мозгобанка, – вставляют ему дермоконтактный разъём и подключают. Лежишь себе и даёшь собой пользоваться, и та часть мозга, которая обыкновенно бездействует, работает на них. Можно думать о чём-то ещё, а вся эта хрень жужжит себе фоном... где-то очень далеко. Очень.

Он удивлённо сморгнул.

– Они... врубаются в мозг?

– Именно. Человеческий мозг кое в чём превосходит компьютеры: голография, моделирование определённого сорта, ну и всякое такое, для чего пытаются разработать искусственный интеллект. Различные сложные мыслительные процессы. Взаимодействие через биочип позволяет, м-м, произвести эти достаточно сложные расчёты и сохранить их в не используемой при обычных обстоятельствах части мозга. «Пассивы» эту часть, так сказать, в аренду сдают. Как доноры крови. Платят лучше, но не намного.

– И что, просто сидите там подключённой, а все эти данные?..

– Они проносятся через мозг. Так быстро, что не успеваешь распознать. Потом обычно ничего не помнишь. Остаётся только дурной привкус во рту и головная боль. Как правило. Но, вероятно, в некоторых случаях оператор зачищает данные спустя рукава – и какая-то их часть застревает в мозгу. Потом они поднимаются в сознание и начинают беспокоить. В смысле, иду я себе по улице, а потом – р-раз! – вижу триллион чисел в дорожном трафике вместо машин и молекулярные модели вместо домов. Это так странно. Словно машины стали числами, а здания – молекулами. Я каждый раз в стенку лбом или что-нибудь такое. Я просто слепну. Я просыпаюсь по ночам. Такое чувство, будто кто-то тебе всё время на ухо статистические данные зачитывает. Спать не могу...

– И доктор Купер нанял вас, э-э, для мозговых вычислений? – спросил Баррабас.

– Угу.

– Странно... – Бюджета Купера хватило бы для аренды мейнфрейма высшего класса. С какой бы стати скатываться до дешёвых мозгобанков? – М-м... а вы помните, для каких целей использовали ваш мозг?

– Я несколько лет назад семестр молекулярную биологию изучала. Я кое-что узнаю. Похоже на модели, которые нам показывали на лекциях по генной инженерии микроорганизмов. Вирусы типа «сделай сам». Только это, конечно, не те же самые вирусы, ну, если это вообще вирусы...

Она пожала плечами. Но не из равнодушия. Казалось, она догадывается о предмете исследований – и напугана.

Баррабаса мороз продрал по коже. Программа, о которой вспоминает Джо Энн, явно имела отношение к разработке биологического оружия Второго Альянса. Строго говоря, не Купера это было дело, а группы молекулярной биологии, но Купер, как руководитель исследовательского центра, распределял компьютерное время. Они бы ему принесли программу и его бы попросили разрешить тесты. Купер, очевидно, решил прогнать её на другом оборудовании. Мейнфреймы, к которым они обычно обращались, были вполне надёжны – МКВА их практически для всего использовала. Вот придурок!

А теперь обрывки данных всплывают у неё в голове. Фрагменты молекулярных цепочек, индексы, модели. Стоит ей проболтаться об этом не тем людям – или угодить к ним на экстрактор, – как вся история выйдет наружу.

Баррабас молча покачал головой. Лично его вирусная программа страшила. Он не знал, каковы её точные цели – но вирусная атака возможна, это точно. Он на периферии проекта, но в случае чего тоже попадёт под трибунал. Баррабас твердил себе, что вирус на самом деле не собираются применять, что это не более чем оружие устрашения врагов на время борьбы ВА за власть. Купер на это намекал, во всяком случае.