Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Джон Ширли
Затмение: Корона

MORE FАНТАСТИКИ

Трилогия «Песнь под названием Юность»

Книга 3

John Shirley – Eclipse Corona

© John Shirley, 1985-2012

© Е. Клеветников, перевод на русский язык, 2015

© А. Драгунов, иллюстрации, обложка, 2015

© М. Курхули, иллюстрации, 2015

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Фаворит»

https://mamonbook.ru

mamonbook@mail.ru

Автор хотел бы поблагодарить нижеперечисленных людей за содействие в исследовательской работе и другие виды помощи, порою трудноопределимые:

Корби Симпсон, Уильям Гибсон, Брюс Стерлинг, Джуди «Святая Джуди» Мильон, Микелина Ширли.

Благословенна будь спичка, что сгорела, пламя порождая.

Благословенно будь пламя, что пылало в тайниках сердец.

Благословенно будь сердце, что сумело остановиться чести ради.

Благословенна будь спичка, что сгорела, пламя порождая.

Стихотворение, написанное участницей еврейского Сопротивления Ханной Сенеш в ночь перед тем, как её казнили нацисты

Пролог

В центре звезды торчал зуб.

Это сооружение действительно напоминало сломанный зуб: коренной, сколотый у самой челюсти. Развалины Триумфальной Арки в центре площади Звезды, где величественные проспекты Парижа сходились вместе, образуя в плане звезду. На руинах Арки копошились люди в грязных оранжевых рабочих комбинезонах, расчищая место, готовя его к новой застройке, следуя отрывистым указаниям инженеров и архитекторов, долетавшим из маленьких алюминиевых трейлеров вокруг. Глаза рабочих запали, кожа сделалась болезненно-жёлтой, бородки покрылись грязью, а тремор при движениях выдавал недоедание. Трудились эти люди под неусыпным надзором солдат в зеркальных шлемах и чёрной броне, охранявших территорию. Так трудились до них люди тысячелетиями: рабы, что таскали камни на строительстве пирамид, и люди бронзового века, возводившие Стоунхендж; без перчаток и кибернетического содействия. Руки кровили от порезов об острые каменные края, а колени – от ссадин при случайных падениях. По другую сторону рабочей зоны стояли два бульдозера, предназначавшиеся для более грубых действий по расчистке: пластеховые механизмы содрогались, чихали и дымили.

Вокруг поблёскивали в неверном солнечном свете ружейные стволы. Арку предстояло восстановить. Но будет это, как шептались между собой инженеры, всего-навсего скан низкого разрешения.

Второй Альянс, неофашисты двадцать первого века, действующие под прикрытием международной частной военной корпорации полицейского толка, уничтожил Арку, когда её захватили Рикенгарп с Юкё, бойцы Нового Сопротивления. Американец-командир ВА хватил лишку, мало что понимая в политике или французской истории. Он приказал уничтожить Арку только затем, чтобы выкурить спрятавшихся на её вершине мышек НС из норы. Для него Арка была всего-навсего не лишённой изящества каменной громадой, где нашли укрытие враги. Кости врагов обнаружили при расчистке развалин и швырнули в мусорный бак.

Истину донесли до остального мира через международную медиаСеть; особенно через ту её часть, что называлась Интернетом и содержала социальные сети. Но в Европе, подвластной ВА, царило информационное затмение. Французы слышали лишь то, что им говорили неофашисты. Второй Альянс утверждал, что так называемые террористы Нового Сопротивления уничтожили Триумфальную Арку. Французы сетовали об утрате памятника, но вопросов почти не задавали. Разрушению легко было затеряться в череде безумств Третьей мировой войны. Слишком много вопросов, а ответы, как и многое другое, выжившим выделяли дозированно.

Третья мировая война не переросла в ядерную. После того, как переворот старых кагэбэшников в Центральном Комитете покончил с тем, что начиналось как перестройка и гласность[1]1
  В первом романе трилогии упоминается, что неокоммунистический переворот в России произошёл на каком-то этапе экономической рецессии между текущим моментом и серединой 2030-х гг. Тем не менее этот фрагмент, кажется, пришёл неотредактированным из первоначального варианта книги, написанного до распада СССР.


[Закрыть], Новые Советы и НАТО схлестнулись над Западной Европой. Но технологическое и инфраструктурное отставание Новых Советов не позволило им победить; к счастью, недостало им также воли – или безумия – перевести войну на атомный уровень.

Внутренние раздоры, подпитанные военными неудачами, вынудили новосоветских сторонников продолжения войны отступить. Отступили и войска Новосоветской Республики, а новое партийное руководство сложило оружие. Но не в одностороннем порядке. Огромный ядерный арсенал Нового Советского Союза исключал такую возможность. Им оставили контроль над НСР и некоторыми странами Варшавского пакта, хотя они потеряли Польшу, Чехословакию, Болгарию и Югославию[2]2
  Отсюда следует, между прочим, что действие пролога происходит в том варианте реальности, где распада Чехословакии и Югославии не произошло. Похоже, редактура в сводном издании трилогии 2012 г., призванная приблизить её к текущей исторической калибровке, пролог третьего романа по какой-то причине не затронула: данное отнесение несколько противоречит сказанному о политической географии Европы будущего в первых двух книгах.


[Закрыть]. Новосоветчики согласились открыть границы и выплатить репарации. В тамошнем обществе вовсю бурлило недовольство, а реформисты при поддержке военных пробивались к власти.

Ядерную войну удалось предотвратить. Но и обычная оказалась опустошительна. Криптофашисты, действуя под маской международной полицейской силы, призванной-де наводить порядок в тылах, улучили выгодный момент. Расставив марионеток по местам, они создали иллюзию националистического подъёма в изнурённых войной странах Европы, подчинив себе Францию, Испанию, Италию, Бельгию, Австрию, Грецию, а в Британии и Германии это должно было случиться совсем скоро. Волна национализма катилась по Европе, от государства к государству сохраняя странно идентичные идеологические черты, отмечал один американский наблюдатель. В закрытой от медийщиков плотным колпаком Европе сторонние наблюдатели были редкими гостями, да и этим немногим не показывали ни погромов европейского апартеида, ни заточённых в гетто евреев, азиатов и темнокожих, ни «центров переработки», куда бросали всех, кто смел публично возмутиться новой гетто-политикой.

Мощь Второго Альянса в Соединённых Штатах была низвергнута в основном стараниями Джека Брендана Смока и прочих активистов НС. Но в Европе ВА консолидировал силы и продолжал работу, опираясь на чудеса технологии... и психологии. Именно по психологическим соображениям французские неофашисты первым делом взялись реконструировать Арку.

Триумфальная Арка была воздвигнута как памятник эго Наполеона Бонапарта. Призванная воплощать его власть и военное могущество. Конкретизировать мегаломанию. Формально – затем, чтобы почтить заслуги французской армии, в действительности же – польстить амбициям человека, бросившего эту армию на завоевание Европы. Человека, который бросил сотни тысяч солдат в топку войны, пожертвовав ими тщеславия ради. Арку начали возводить в 1806-м, а закончили только в 1836-м. Она имела в высоту сто шестьдесят четыре фута, а в ширину сто сорок восемь, став самым массивным сооружением тогдашней Европы; одновременно суровая и помпезная, напоминала она Голиафа, на чьи доспехи накинут был замысловато сотканный, искусно расшитый плащ.

Символ французского милитаризма и символический хребет национализма, неоспоримо мачистский, структурированный по образу и подобию самой нерушимой империи.

Иронию судьбы можно было усмотреть в том, как некоторое время Арка служила символом Новому Сопротивлению: контуры её красовались на флаге НС. Но флаг этот поднимали редко, и фашисты, перехватив инициативу, присвоили символ, словно захваченную в бою землю; стали его хозяевами и обратили себе на службу.

Таким образом, Новому Сопротивлению требовался новый символ. Знамя ни красное, ни чёрное – и уж точно не белое, какое поднимают, готовясь сдаться. А просто голубое. Цвета безоблачных небес.

• 01 •

Париж, Франция. Июнь.

Глубоко в двадцать первом веке

Дэн Торренс знал, как выглядеть; знал, как носить эту маску. Походка его была энергосберегающей, фигура – чуть сгорбленной от голода. Не такого голода, когда ноги сгибаются или живот раздувает, но достаточного, чтобы желудок грызло укусами слабого голодного огня; могло показаться, что он несёт его в себе, прикрывая от измороси пасмурного весеннего дня. В этом камуфляжном облике он медленно, с бестрастной флегматичностью обходил толпу на площади Отель-де-Виль.

В последние месяцы он частенько наблюдал других в таком состоянии и научился безошибочно имитировать его. Подобно экспрессионистскому мотиву, воспроизводилось оно в толпе: перекошенные позы, истощённые лица, мучнистая кожа, выражение покорного ожидания на бледных лицах.

С тщательно имитируемой скукой он оглядывал высокую трибуну из охристого строительного инстапластика и дерева, возведённую недавно на другой стороне площади; обрамляли её штандарты цветов французского флага, но под безжизненным алюминиево-серым небом цвета словно поблёкли. Из облаков сеялся дождик, пронзительный ветер вынуждал Торренса кутаться поглубже в зелёный пластиковый дождевик. Внезапно по площади оглушительно раскатилась «Марсельеза», исторгнутая динамиками на сцене; в тот же момент за подиумом французские солдаты (все как один европеоиды, при полном параде) слаженно потянули за белые верёвки, и в воздух величественно взметнулся церемониальный французский флаг огромных размеров. Флаг сперва обвис, точно был человеком, у которого тоже сгорбилась спина, но когда верёвки снова натянули, развернулся на всеобщее обозрение, словно человек этот расправил плечи. Толпа отреагировала сдержанными аплодисментами и скептическими шепотками. Никто из присутствующих не упускал из виду отряда штурмовиков Второго Альянса, общим числом сорок человек, в лёгкой броне и зеркальных шлемах, с ружьями и парализаторами на инверторах отдачи; те выстроились парадным строем по обе стороны сцены, как эскорт и одновременно группа охраны нового президента Франции.

Знамя занавесило крупный участок Отеля-де-Виль, служившего в нынешнем своём воплощении парижской мэрией. Отель-де-Виль был построен в конце XVI – начале XVII веков, но в XIX веке мятежники Парижской Коммуны, взбунтовавшись против притеснений Наполеона III, сожгли здание; впоследствии оно было отстроено в стиле Боккадора[3]3
  Доменико да Кортона, известный также под прозвищем Боккадор (1465-1549) – итальянский и французский придворный архитектор.


[Закрыть], несколько экстравагантным подражанием свадебному торту, а теперь, хотя и выглядело викторианским, считалось во Франции показательным примером стиля белль-эпок. Торренс полагал, что Второй Альянс выбрал Отель-де-Виль для этого мероприятия по простой причине: это парижское здание чуть ли не единственное среди правительственных осталось в целости.

До 1830 года площадь именовалась Гревской, тут проходили праздники и отправлялись официальные мероприятия, иногда же казни сочетали в себе и то, и другое. Левассье рассказывал, что здесь Равальяку, убийце Генриха IV, сожгли руку, заносившую клинок, рассекли острыми лезвиями грудину и залили внутрь кипящее масло, а затем, пока он был ещё жив, разорвали лошадьми на четыре части. Также на Гревской площади обычно: распинали на колесе (преступникам и подозреваемым, не сумевшим оправдаться, давили кости нажимом тяжёлого бруска), вешали, рубили головы топором, гильотинировали – всегда при значительном скоплении богатых и бедных зевак, наслаждавшихся зрелищем.

Зрелища тут повторялись снова и снова: так призраки возвращаются в одну и ту же фазу луны. Но сегодня казней не ожидалось. За вычетом одной, подумал Торренс. Как сказал бы Смок, сегодня здесь на гильотине Правда.

Для этой особенной казни приготовили монитор размером с киноэкран сразу за сценой, от которого кабель тянулся налево, в грузовик со сценическим оборудованием. Негромко зашипев, экран почти немедленно отобразил картинку Триумфальной Арки, и попиксельная развёртка её была подобна постепенному развёртыванию электронного знамени.

Дэниел Торренс, чей nom de guerre[4]4
  Оперативный псевдоним (франц.).


[Закрыть] был Остроглаз, смотрел на сцену через жалюзи затуманенных притворным голодом глаз, делая вид, что видит только подиум, флаг, изображение старой Арки – одни лишь символы. Другой наблюдатель, по ту сторону глаз, видел также пустые коробки, расставленные у одного края трибуны: голографические проекторы, замаскированные под звуковую аппаратуру.

Он не смотрел туда, где стояли Данко, Лина Пазолини и Шарль Корден, но знал, где они находятся: такие же грязные и непримечательные в толпе, как и сам Торренс. Они разместились в диаметрально симметричных точках, наблюдая за сценой.

Охранники растянули перед трибуной тонкий, как бумага, лист бронестирола, такой прозрачный и бликоустойчивый, что под большинством углов зрения заметить его было невозможно. Лист остановит пули, но работе помехо-проектора, спрятанного у Торренса под плащом, не помешает.

Торренс не знал, как устроен проектор. Для него это был просто ящичек из пластика и токопроводящей керамики, с узким, керамическим же, соплом, пристёгнутый у него к правому предплечью. Включить, указать рукой и убить.

Убить картинку. Всего лишь картинку. Но, поскольку изображение это должно было представлять политика и наделено было собственной жизнью, убить его в известной мере означало убить и самого политика.

На подиум взобрался Луи Камбон, парижский градоначальник. Камеры завертелись ужами, вынырнув из электронных укрывищ и взметнувшись в воздух на телескопических штативах: линзы на металлических змеиных тельцах. Образовав вокруг толстомордой лысеющей фигуры Камбона подобие цветоложа, они замерли, наклони к нему линзы, точно скосившие клювы вороны. Одна из камер понемногу придвинулась к самому прозрачному щиту и сняла наездом лицо Камбона, пока тот, возгласив приветствия, начал представлять Ларусса.

– ...избранный президент Республики.

Торренс чуть со смеху не покатился.

Кто-то пробирался в толпе, направляясь в его сторону. Пьяница, выведенный из равновесия коллективным языком тела. В Париже есть было особо нечего, за вычетом гуманитарных подачек с задних бортов грузовиков, но кто ищет, тот алкоголь всегда найдёт, подумал Торренс. Талант поистине сверхчеловеческий.

Пьяница был в длинном чёрном пальто, испачканном после ночлега в канаве. Бороду его перечёркивали длинные грязные седые мазки, расфокусированные глаза терялись в прищуре тяжёлых век. Обращаясь к сцене, алкоголик завопил:

– Voila! Le Maire de Quoi! Le Maire de Quoi!

Такова была уличная кличка Камбона. Мэр чего?

И толпа безмолвно отозвалась: Мэр развалин.

Но вслух издала лишь нервический смешок. Камбон даже не прервал речи. Штурмовики ВА, в броне и при оружии, даже не потрудились отогнать пьянчугу. Ещё не потрудились. Впрочем, камеры наблюдения уже взялись за работу. Они уже пробили алкаша по базе. Его пометили. Ему осталось жить до рассвета максимум.

Четвёрка в белых прыжкостюмах мусорщиков, дежурившая тут якобы для уборки за толпой (впрочем, выбрасывать людям было нечего), с усмешками и шутками-прибаутками протолкалась к алкашу, окружила его и с показным добродушием препроводила прочь, хлопая пьянчугу по спине и подмигивая всем вокруг. Мы самые обыкновенные добропорядочные госслужащие, говорили они толпе этими жестами, мы его в кроватку уложим и дадим выспаться.

Его удалили из толпы аккуратно, словно глаз от пепла промыли. Силу не применяли. Не показывали.

Но остальные, те, кто бормотал Le Maire de Quoi лишь про себя, понимали, что алкаша им в живых больше не увидеть. Те, кто настроился мысленно зарегистрировать его отсутствие.

Толпа разрасталась, заполняя площадь до краёв и перетекая в соседние улицы. Торренс очутился в середине толпы. Камбон всё трепался, представляя Ларусса. Торренс так и не выучил французский как следует, но отдельные фразы разбирал... подобно мифическому фениксу поднимет нас из пепла... надежда Франции... и вот перед вами: Фредерик Ларусс!

Проплаченные зеваки разразились восторженными аплодисментами, остальные рефлекторно подхватили.

Ларусс и Камбон кивнули друг другу и расцеловались в обе щеки. После этого Камбон отступил, а Ларусс начал речь. И свершилось маленькое чудо: стоило ему ступить на подиум, как фигура его словно бы приковала взгляды, чуть сфокусировала их на себе. Словно Торренсу нацепили на нос корректирующие близорукость очки. Что-то изменилось в том, как Ларусс выглядел, что-то настолько неуловимое, что и не сформулируешь, если тебя спросят. Вполне можно было подумать: А я и не понимал раньше, какая у этого человека харизма...

Это включились установки голографической коррекции естественного облика Ларусса. Скрытые проекторы будто вознесли его в воздух и окружили светящимся ореолом. Он указал на огромный экран с изображением Триумфальной Арки.

– Это, – сказал он по-французски, – стало достоянием истории. Но оно же станет и памятником для завтрашнего дня. Арка воздвигнется снова, более величественной, нежели в первом своём воплощении, образуя неразрывную цепь с прошлым. Символизируя возрождённое будущее.

Работы по восстановлению Арки уже начались. Сперва кое-кто осмеливался ворчать, что-де такая бессмысленная растрата ресурсов и людской силы неуместна, когда ещё не восстановлены дома, не развёрнуты полевые госпитали и не налажено снабжение продуктами легионов городских бомжей. Тысячи и тысячи парижан ютились в разрушенных домах, времянках и палаточных городках, а иногда и просто на улицах, плывя хламом по течению войны.

Но Партия единства, возглавляемая Ларуссом, идеологическая преемница лепеновского Национального Фронта, заткнула глотки ворчунам и настояла, что Триумфальную Арку необходимо восстановить. Националистам позарез требовался символ, укоренённый во французской истории.

Её пока ещё не отстроили. Британские неофашисты основательно утрамбовали Арку егернаутами: это знали все.

Интересно, подумал Торренс, как они намерены разрешить такое противоречие в мозгах, членососы херовы?

Спустя миг Ларусс ответил ему:

– ...коммунистические террористы из так называемого НС уничтожили Арку, угнав для этой цели наступательные орудия Второго Альянса. Предательство это, впрочем, не стоит относить на счёт французов: их наняли новосоветчики, вознамерившись подорвать наш дух...

Какая простая ложь.

Коммунистические террористы. В НС попадались партизаны, сторонники подлинной Французской Республики, которых бы восковой бледностью пробило, услышь они сейчас, как их коммунистами обзывают. В НС и коммунисты участвовали, впрочем, а ещё – анархисты, либертарианцы, христианские демократы и консерваторы всех мастей.

Торренс смотрел на Ларусса и чувствовал это на собственной шкуре. Аккуратный захват личности, осторожное колдовство. В фигуре Ларусса, в его выговоре, жестах, визуальном образе было что-то, разработанное управлявшей голографическим оборудованием программой. Нечто, вызывающее животную потребность подчиняться ему. Доверять ему, следовать за ним, яростно истреблять несправедливость расовых диспропорций, которая навлекла на весь французский народ страдания и бедность...

Торренсу пришлось отвернуться. Но он знал, как нужно реагировать. Когда Ларусс выдавал особо зажигательную фразу, Торренс вскидывал руки в воздух вместе с толпой, которой, в её неподдельном энтузиазме, уже не нужны были проплаченные зазывалы, и орал:

– Pour la France![5]5
  Во имя Франции! (франц.).


[Закрыть]

Глаза его, однако, смотрели в сторону. Он ожидал сигнала.

Полковник Уотсон с доктором Купером прошли по холодному, отделанному в старинном стиле коридору Отеля-де-Виль и оказались в административном медиацентре. Уотсон считал барочный интерьер остальных кабинетов чрезмерно пышным и предпочитал ему утилитарный, можно сказать, выскобленный нервный центр администрации; тут ему становилось легче. Назойливое чувство сопричастности истории его оставляло. Белые керамоконсоли, безотказные мониторы, жужжащие мейнфреймы внушали Уотсону ощущение электронной преемственности, непрерывной связи с зарождавшейся империей его мечты, его жизни.

Уотсон, глава европейского департамента Второго Альянса, был высокий, плотного сложения англичанин, старше средних лет, лысеющий и краснощёкий, энергичный; двигался он резкими, отточенными движениями, властными, как его непроглядно-чёрная униформа ВАшника, но держался так, чтобы внушать подчинённым уверенность начальственным оптимизмом.

Облик Купера, бледной немочи с молочной пенкой волос, резко контрастировал с видом полковника; недавно разменявший тридцатку лет альбинос был худощав, попеременно впадал в уныние и болезненную живость, а носил исключительно лабораторные халаты тоскливого серовато-белого оттенка, причём подвёрнутые запятнанные рукава выдавали, что одежда эта ему по крайней мере на полразмера велика.

Уотсон искренне полагал, что дурновкусие в одежде выдаёт внутреннее естество. Двое терпеть не могли друг друга и с натугой переносили необходимость взаимодействовать; по их походке это чувствовалось.

Уотсон с явственным облегчением стряхнул Купера и торопливо обменялся рукопожатиями с начальником своей службы безопасности, которого звали Клаус. Остальные безопасники и техники работали за консолями. Уотсон принял предложенный чай в голландской фарфоровой чашечке, расписанной на китайские мотивы, после чего принялся отвечать на дружеские приветствия, неизменные подколки и похлопывания по плечам.

– С возвращением, полковник! Вам итальянские харчи уже так осточертели или тамошние тёлочки не дают?

– Я много недель уже думаю, какая из этих причин важней, Чэз!

Купер с холодной отстранённостью клинициста смотрел, как резвятся остальные. Наконец Уотсон отставил пустую чашку, передав её порученцу, и вернулся к доктору. Улыбка его увяла.

– Итак, доктор Купер, каково положение дел?

Уотсон прибыл из Орли в бронелимузине. Туда он прилетел с Сицилии, где уже несколько недель надзирал за восстановлением коммуникационного центра и европейской штаб-квартиры ВА. Он оторвался от хода здешних работ, а пока его не было, Клаус, Шпенглер и совет директоров одобрили испытания модификаторов публичного образа Ларусса. Уотсон отнёсся к их решению скептически.

– В Риме с Серро это превосходно сработало, – говорил Купер, смыкая и размыкая костлявые белые пальцы в паху. – И, как видите, для Ларусса ожидаемый отклик толпы показывает семьдесят с лишним процентов одобрения.

Уотсон просмотрел графики. Линия взлетала и понижалась, но ни разу не пересекла отметки в семьдесят пять процентов.

– Краткосрочный успех весьма похвален, но, учитывая нашу уязвимость перед диверсантами, закрепить его будет... – Уотсон глубоко вздохнул, давая понять, что считает задачу крайне трудной.

– Ну, – сказал Купер, ткнув в мониторы систем слежения, – Клаус уверен, что ему удалось выявить и взять под колпак всех потенциальных саботажников. Что же касается долгосрочных результатов... полковник, вы поймите, как только толпу завести, она будет реагировать согласованно и постоянно. Толпа – самостоятельный организм, особенно такая большая. У неё, э-э, имеется общее настроение, коллективное устремление.

Купер уставился в пространство и затоптался на месте, что у него служило признаком воодушевления: он оседлал любимого конька.

– Имеются несогласные, но в целом толпа склонна воспринимать носителя патриотических идей как лицо, достойное доверия. Мы отслеживаем реакцию толпы по наноцифровой сетке, ячейка за ячейкой. Мы в буквальном смысле слова ничего не упускаем. Нам доступно каждое сокращение мышц на каждом лице, каждое движение век – а моргания, если вы не в курсе, очень информативны; каждое пожатие плеч, каждый взгляд, каждая перемена тона и каждый кашель. Мы всё это учитываем при подсчётах рецептивного сигнального фактора и добиваемся поистине превосходно согласованного результата – особенно с техникой усиления РСФ.

– Люди в толпе зачастую реагируют так, как от них ожидают, – заметил Уотсон, – а не так, как могли бы.

– Я хочу сказать, что они реагируют так, как чувствуют на самом деле, – сказал Купер и смёл пыль с консоли пальцем, на котором при внимательном рассмотрении была бы заметна белая полоска. – Я едва начал перечислять комплекс отслеживаемых нами сигналов. Температура тела в различных зонах, скорость дыхания, язык тела, считываемый по сорока двум модам, напряжённость индивидуального и коллективного биоэлектрических полей, интенсивность выпота и содержание гормонов в нём – вот лучшие наши индикаторы. Мы действительно очень глубоко копаем.

В тоне его проскользнуло сухое презрение.

– Но я считаю, – заметил Уотсон, – что потенциальная польза от ваших опытов не оправдывает затрат.

– В долгосрочной перспективе это сэкономит нам деньги, – голос Купера готов был сорваться на визг, он моргал всё чаще, сдерживая гнев, и сам стал похож на иллюстрацию к методикам расчёта РСФ. – Разве вы не понимаете, какая экономия достигается прогнозированием перемен общественного настроения? Мы можем манипулировать им и подавлять угрожающие тенденции, прежде чем они потребуют дорогостоящего военного решения. Система мониторинга РСФ выводит заключение по сумме индивидуальных факторов, и достоверность её социологического, а вернее говоря, социобиологического прогноза приближается к девяноста восьми процентам.

Он фыркнул.

– Да мы видим перемены настроения толп – и, следовательно, общества – задолго до того, как они оформятся.

Уотсон был знаком с общими принципами методики. Интенсивные сигналы отвечали сильным скрытым потребностям толпы. Потребности враждебно отнестись к аутсайдерам; потребности в ритуале расовой унификации (формы которого могли оказаться не сложнее группового салюта знамени); потребности в групповом насилии; потребности в самоутверждении через сентиментальность; потребности в самоутверждении через патернализм; широкому диапазону подавляемых и психологически зашифрованных потребностей.

В расшифрованном виде данные РСФ могли использоваться для обратной связи с оратором через импланты или скрытые гарнитуры, чтобы предупредить его, когда речь становилась недостаточно энергична или он допускал промашку – ещё прежде, чем реакция толпы вообще проявится. Получая указания с секундной задержкой, он мог уловить момент и вставить как раз ту реплику, какая требовалась, чтобы компенсировать оплошность и вернуть аудиторию под контроль, реплику, просчитанную компьютерной системой в сотрудничестве с «высококвалифицированными человеческими образцами»: спичрайтерами высшего класса, которых Второй Альянс заманил или просто загнал к себе на службу; их держали в полубессознательном состоянии, с подключёнными к экстракторам мозгами, чтобы дополнить человеческим фактором творческого вдохновения результаты компьютерного расчёта ораторской харизмы – а компьютеры и так уже проанализировали тысячи речей и вывели корреляционную зависимость с откликами толп.

В фокусе всего этого расположился Ларусс, марионеткой танцуя на невидимых нитях. Его публичный образ дополнялся голографической компонентой, наложенной тонкой вуалью на реального Ларусса или, точнее говоря, на биоэлектрическое поле политика; изображение было восстановлено методом обратной разработки по компьютерным моделям и социологическим анализам, получив обличье и манеры идеализированного предводителя французской нации. Харизма его покоряла мгновенно.

Уотсон покачал головой.

– Но ведь его движения будут рассинхронизированы.

Купер театрально вздохнул и повёл Уотсона к большому экрану на противоположной стене. Нажав кнопку, он вывел на экран изображение Ларусса. Ларусс говорил о Франции, уподобляя её огромному древу, первородному и древнему, некогда достигавшему небес. Но паразиты, омела и вредоносные насекомые подточили его, высосали силы, лишили корни доступа питательных веществ. Именно с корнями и надлежит вырезать болезнь...

– Направляющие указания, – устало пояснил Купер, – транслируются ему через сеть металлических подкожных имплантов. Они передают ему маломощные электрические импульсы с миллисекундной задержкой. Поначалу его реакция была нервной и дёрганой, но мы дали понять, что освоиться с имплантами для него – вопрос жизни и смерти, и через несколько недель тренировок они стали его второй натурой. Вы же понимаете, это вопрос психологии. Располагая нашей поддержкой, вплоть до интонаций, он неотразим. Знаете ли, я и сам сейчас, пока слушаю, поддаюсь его очарованию... – Купер тонко улыбнулся, его бесцветные губы сжались в исчезающую ниточку. – А ему нравится, кстати сказать. Он воображает, что сам себя таким создал, сам сотворил великого харизматика Ларусса... Когда же мы отключаем его от системы, он впадает в растерянность. Но это всё за кулисами, само собой... Я бы сказал, что мы вывели на новый уровень технологии виртуальной реальности.

– А не проще было бы спроецировать на сцену голограмму и оживить её?

– Голограммы попросту неубедительны. И потом, нельзя же его всё время только по телевизору показывать. В физическом присутствии человека есть что-то, быть может... – Купер осёкся, нахмурившись. Он едва не ляпнул «психическая связь». Крэндалл бы не одобрил таких разговоров: психические феномены он относил к демонологии.

Но Уотсон уловил мысль. Гитлер был эффективен по радио, был бы эффективен и по телевизору. Однако в конечном счёте движению требуется животное, племенное, атавистическое ядро: только так можно добиться лучших образцов фашизма. А это требует время от времени обращаться к физическому присутствию, сколь ни замаскированному.

– А камеры бы разве не отфильтровали красноречивые сдвиги голограммы?

Купер вышел из себя. Резко развернувшись к Уотсону, он бросил:

– Это вы своего Клауса спросите, он тут во всех деталях разбирается. А я, если можно...

И в превосходном благородном гневе вылетел из комнаты.

Уотсон фыркнул, глядя на усмехнувшегося Куперу вслед Клауса. Клаус был выше и крупнее Уотсона, с короткой стрижкой и геометрически-аккуратной чёрной бородкой, глаза его поблёскивали, точно ониксы. Он носил форму начальника СБ, отмеченную инсигнией должности на плечевом погоне: христианский крест с глазом на вершине.

Клаус в европейском департаменте Второго Альянса считался вторым по значимости функционером. Не то чтобы в настоящий момент имело смысл публично определять единственного вождя... за вычетом Крэндалла. А Крэндалл, хоть и появлялся перед единомышленниками ежедневно, был мёртв. О смерти его знали немногие.

– Боюсь, что доктор Купер почувствовал моё презрение, – сказал Клаус. – Но вы же понимаете, столько вариантов провала этой лжепрезентации. Я себя ровно так же чувствую, как тогда...

Уотсон жестом заткнул его, зыркнув на техников за консолями, и развернулся уйти в конференц-зал. Клаус последовал за ним. Уотсон запер дверь. Комната была снабжена глушилками, а из предметов мебели тут имелись только стол, стулья и стеллаж отключённых комм-экранов.

Они сели за стол, развернувшись к двери, и Клаус продолжил:

– В любом случае мне это всё не нравится. Это не... Мне кажется, что это грубо и топорно, так вот манипулировать людьми исподтишка.

Уотсон кивнул.

– Да, кажется вероятным, что разумнее было бы отыскать прирождённого харизматика, воспитать его и заручиться его поддержкой. В известном смысле такие люди уже наделены всеми необходимыми программами.

– Комитетчики о Купере очень высокого мнения. Они намерены в конечном счёте подключить эту аппаратуру к Сети. И потом, с Крэндаллом ведь получилось. Он совсем как Ларусс, только без телесного тепла за картинкой.