Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

– Меня тревожит этот твой совсем как Ларусс. Он же голограмма, компьютерная личность, уязвимая перед публикой.

– Гм... Не хотите ли просмотреть его сегодняшнее выступление? «Крэндалл» был весьма убедителен.

Клаус включил систему управления, встроенную в стол, и ввёл код. На одном из экранов возникло изображение Рика Крэндалла в разгар послеобеденной «небольшой беседы с моими друзьями и соседями».

Крэндалл улыбнулся им: сухопарый, похожий на Линкольна, исполненный некоего божественного внутреннего сияния. И сказал:

– Я убеждён, что Господь пожелал удалить нас из Северной Америки по очень веской причине. По тем же соображениям, по каким изгнал он израильтян из Египта. Чтобы уберечь нас от гонений и казней. Мы возвращаемся к истокам арийской расы, дабы испить из чистых источников нашего генетического наследия. Это новый Исход. Мы суть подлинные израильтяне – происходящие из колена Израилева, – а не те мерзкие паразиты, которые ныне обретаются на этой земле, сиречь евреи. Различие между жидом и подлинным израильтянином должно быть очевидно каждому, кто не ослеплён пропагандой сионистских заговорщиков. Как известно некоторым из вас, мои исследования показали, что подлинные израильтяне в действительности происходят из австрийских гор...

Уотсон покачал головой в безмолвном восхищении. Крэндалл был, разумеется, мёртв. Убит. Но лишь горстке людей это было известно. Его воссоздали в виде компьютерной голограммы – голограмма говорила то, что от неё хотели Уотсон с Клаусом, а значит, стала идеальным лидером.

– Программа немного путается в логических обоснованиях, – одобрительно протянул Уотсон. – Это чертовски похоже на Крэндалла. На его манеру выражаться почти осмысленно, навевая великолепную избыточность логической иллюзии...

Клаус покосился на него.

– Вы не верите, что Великая Раса произошла из Австрии? Не верите, что евреи – самозванцы?

Уотсон с трудом подавил усмешку.

– Да нет, отчего же, я в этом не сомневаюсь. Я просто очень рад, что нам удалось воссоздать Крэндалла так правдоподобно... Анимация безукоризненна, харизма присутствует тоже. Пожалуй, это шоу оправдывает Купера с его представлениями о харизме как об искусственной компоненте... А как народ реагирует на нашу маленькую презентацию?

– Тепло. Всё как по маслу.

– Отлично.

Уотсон хлопнул по столу ладонью в знак того, что принял решение.

– Да. Мы дадим Куперу шанс, и если не получится, у «Крэндалла» будет достаточно поводов прикрыть программу.

Уотсон издал довольный вздох.

– Такое облегчение испытываю, когда вижу, что призрак старого мерзавца на меня работает.

Он почувствовал на себе тяжёлый взгляд Клауса и быстро добавил, развернувшись к нему:

– И на тебя тоже, Клаус, само собой.

Ларусс громыхал, приближаясь к кульминационному моменту речи, а толпа отзывалась истерически радостным визгом, как повстречавшая давно потерянного хозяина собака. Колоссальный экран за сценой отображал компьютерные виды возрождённой Франции, перемежая их действующими на подсознание кадрами длительностью 0.005 секунды: вот Ларусс держит на руках младенца в пелёнке из французского знамени, вот Ларусс предлагает собравшимся еду, деньги, любовь.

– Очищение французской расы необходимо для выживания и триумфа французской расы! – прогремел Ларусс. Каждый звук был тщательно выверен, мастерски интонирован. Торренсу снова пришлось подавить стремление разделить с толпой фашистскую фантазию, накатывавшую волнами наркотического дурмана. Ему казалось, что человек на трибуне окружён сиянием, тонким ореолом божественного света, почти незримым... и вся толпа потянулась к Ларуссу, точно в молитве...

Торренс отвёл взгляд и сунул руку в левый рукав, нажав кнопку пуска на привязанном к предплечью устройстве. Сигнал устремился к Данко, Пазолини и Кордену. Действуя скоординированно, в четырёх отдалённых друг от друга точках толпы, они вскинули руки, словно присоединяясь ко всеобщему восторгу, и навели их колдовским жестом на далёкую фигуру Ларусса, запуская передачу порчи.

– А что там система обнаружения аномальной активности в толпе сообщает? – спросил Уотсон, остановившись за спиной Клауса рядом с главной консолью поста безопасности.

Не сводя глаз с экрана, Клаус ответил:

– Они не двинулись с мест, полковник. Их четверо, они размещены практически симметрично и будто в землю вросли, пока толпа колышется вокруг. Они выбрали эти позиции и замерли там. Такое впечатление, будто им кто-то указал там стоять след в след. Вероятность злоумышленного вмешательства в трансляцию шестьдесят восемь процентов. Вероятность покушения более низкая.

– Но ведь Ларусс защищён от ракетомётов, гранат, дроноптиц и всей этой хрени, правда? Ну, и от пуль тоже?

– Да. И НС это знает. Ага, вот. Наши люди пошли на перехват.

Пока что признаков вмешательства в облике Ларусса не было. Порчу следовало наводить в широком диапазоне частот. Попытаться внести рябь и помехи, чтобы толпа увидела подделку. Антипропагандистская атака. Пока что фильтры ВА справлялись. Нужно время.

Но время вышло. Торренс увидел, как люди в белом, «мусорщики», движутся к нему, точно рассчитанными движениями расталкивая толпу, и на сей раз у них были парализаторы с инверторами отдачи. С боков отряд фланкировали штурмовики ВА в полной броне. Другие фигуры в белом направлялись к Данко, Кордену и Пазолини.

Всё пропало. Нас раскрыли.

Торренс сунул руку в рукав и передал остальным: Сматываемся.

Он не стал оглядываться на них. Они уже действовали самостоятельно. Он лишь развернулся и ввинтился в толпу, действуя с бездумной жестокостью и стараясь создать между собой и преследователями возмущённую сутолоку. Он толкал людей под рёбра, наступал на ноги, пинал и распихивал; те кричали и толкались в ответ, но от Ларусса взглядов надолго отвести не могли.

Люди в белом продолжали сокращать расстояние, уже не так проворно, но запутать их не удалось ни разу. Они были словно антитела в кровяном потоке. Торренс поднял капюшон дождевика, при этом споткнулся и чуть не упал, но сохранил равновесие. Достигнув края толпы, он выбежал на улицу и устремился к станции метро, одновременно копаясь в патронташе, где у него были припрятаны пластиковые гранаты. Метрополитен не работал, и входы в туннели были завалены, но кое-какие НС удалось селективно расчистить.

Штурмовик ВА рванулся вперёд, пытаясь отрезать его от угла. В послеполуденном свете зеркальный шлем ВАшника сверкнул тусклым серебром, в стенах домов эхом раскатился усиленный шлемофонами крик с американским акцентом:

– СТОЯТЬ, ИЛИ ПРИСТРЕЛЮ НА МЕСТЕ!

МЕСТЕ... ЕСТЕ... ЕСТЕ... откликнулось эхо.

Торренс швырнул в бойца ВА дисковую гранату, как атлет на соревнованиях. Граната ударила фашиста в грудь, приклеилась к броне и стала ввинчиваться внутрь, разрезая доспехи крохотными автоматическими иридиевыми бурами.

– БЛИН НЕТ! – завопил ВАшник.

НЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ... отозвалось эхо.

Тут буры пробили броню, и граната с негромким умпффф взорвалась; с плоских краёв диска брызнули клочья плоти, струйки крови и ошмётки кости.

Торренс услышал ещё один далёкий взрыв, куда громче ожидаемого. Обернувшись, он увидел, как Пазолини швыряет в толпу пару настоящих гранат – О Боже – и люди с воплями разбегаются...

Чёртова идиотка чёртова идиотка чёртова идиотка...

Он увидел, как бежит вдоль края толпы Корден, и услышал кашель выстрела. Кордену разорвало живот, оттуда брызнуло красным, и бегущий человек поскользнулся на собственных выпавших внутренностях, издав странный хлюпающий смешок.

Торренс краем глаза засёк впереди, чуть над головой, серебряный просверк: птичий глаз. Крохотное создание из металла и стекла, само легче пёрышка, неслось к нему на пластиковых крыльях. Он представил, как его собственное изображение – картинка отчаявшегося беглеца – передаётся на какой-нибудь монитор СБ. Перегороженный спуск на станцию метро оказался совсем рядом (пули оставляли выбоины в асфальте у его ног), и под землю птица за ним не полетит, потому что передавать оттуда не сможет.

Пули просвистели рядом с ухом, он достиг якобы заваленного входа в метро и почувствовал затылком тёплое дыхание лазерной метки. Нырнув головой вперёд в фальшбаррикаду из картона, возведённую тут НС, он услышал, как автоматные очереди рассекли воздух в том месте, где была полусекундой раньше его голова.

Он поскользнулся и скатился по ступенькам в вестибюль, больно ударившись плечом и чертыхнувшись от боли. Он летел кубарем, света белого не взвидев, из носа струилась кровь, губы раздирало острыми краями бетонных ступеней.

У подножия лестницы он влетел в мусорную кучу. Тут же вскочил и ринулся во мрак. Если сейчас не сделать ноги, он умрёт.

Он бежал во тьме и думал:

Чёртова идиотка Пазолини им как нарочно подыграла, мать её...

– Вы всё записали? – спросил Уотсон. – Оперативница НС швыряет гранату в толпу?

– Да, – сказал Клаус.

– Пусть теперь попробуют отмазаться, что не террористы!

– А этот четвертый... он как-то знакомо выглядит.

Клаус постучал по клавиатуре, и картинка на экране сменила масштаб, укрупнившись. Коренастый плотный темноволосый человек, на вид испанец или латино, но не такой темнокожий, чтобы выделяться из толпы.

– Это тот испанец, – сказал Уотсон. – Мы до сих пор не выяснили, как его зовут.

А звали его Данко.

Они смотрели на экран. Данко вырывался из хватки четырёх бойцов в белых прыжкостюмах, которые волокли его внутрь. Партизан Нового Сопротивления, подумал Уотсон, а словно червяк, что извивается на раскалённом камне.

Испанец что-то выкрикнул. До Уотсона донеслось несколько слов:

– ...трусы, если не убьёте меня... бесхребетные членососы!

Конечно, Данко пытается спровоцировать их на убийство. Он знает, что экстрактор выскоблит ему мозги, и понимает, что сопротивление экстрактору попросту бесполезно.

Клаус потянулся к тумблеру и сказал в гарнитуру:

– Сан-Симон, спускайся сюда и скажи, чтобы они его обыскали, прежде...

Он выругался по-немецки.

Данко удалось высвободить руку. Он сунул её под плащ, где была пристёгнута взрывчатка.

– Нет, идиоты, нет! – заорал Клаус. – Не бегите! Он нам нужен!

Но ВАшники инстинктивно порскнули в стороны, а Данко нажал кнопку детонатора пластиковой взрывчатки. Цилиндр размером не больше флакончика духов исторг огненный шар, который, разбухая, пожрал Данко, ВАшника, который бежал навстречу, и пару других безопасников, без брони.

– Итить твою мать! – завизжал Уотсон.

Данко обратился в бесформенную слизь, из которой уже ничего не экстрагируешь, ну а те двое сбежали.

– Надо нам заминировать туннели, – пробормотал Клаус.

– Само собой, но они ведь тянутся на мили. Если их взорвать, обрушатся целые улицы. Отойди, пожалуйста.

Клаус встал, и Уотсон сам сел за консоль. Лицо его раскраснелось от ярости и разочарования, будто он только что галлон эспрессо выпил. Он пробежался по снимкам двух беглецов. Фото женщины получилось качественным. С мужчиной тяжелее. Его нет-нет, а кто-то прикрывал, либо же беглец поворачивался не туда, куда надо. Вот... он оборачивается через плечо после того, как в толпу швырнули гранату... зернистый снимок лица. Пожалуй, слишком далеко для камер... но кажется, что у мужчины оторвана большая часть одного уха.

Уотсон повозился с изображением, приблизил, усилил контраст. Снимок заполнил весь экран. Мужское лицо. Сильное, простое, грубо вылепленное. Но взгляд почти как у маньяка. Что это – страх в минуту опасности?.. Но Уотсона пронзило ощущение дежа вю. Он уже видел это лицо, и не на глянцевой фотокарточке в досье ЦРУ. Он его видел оцифрованным на снимке, как здесь. Но где же?

Он отдал команду сличения лиц по видеофайлам. В качестве второй компоненты поиска он выбрал видео от двенадцатого мая. Вечер покушения на Ле Пена...

Уотсон помнил тот вечер с тошнотворной ясностью.

Версальский дворец. Творение фантазии Короля-Солнца. Воплощение королевского абсолютизма. Просторное, роскошное шато к западу от Парижа, окружённое фанатически симметричными садами, чьи клумбы теперь были перепаханы и издырявлены артиллерией. Северное крыло дворца частично разрушено, а вот Южное практически не пострадало.

Неофашисты с неодобрением отнеслись к решению Ле Пена сделать Версаль своей базой. Это ведь не правительственное учреждение, а обычный музей, гротескно раздутых пропорций. Монумент одиночеству Людовика XIV и его отвращению к вонючим голодранцам великого города. Но намерения Ле Пена были вполне ясны обитателям улиц. Символизм их был подобен небесному фейерверку: имперская власть вернулась. Короли получали её по праву крови, а осью власти нового государства станет генетика.

Ле Пен начал с того, что устроил в Южном крыле несколько националистических торжеств с трансляцией в прямом эфире, а затем организовал автобусный выезд тысячи парижан среднего класса, белых людей, которые сочли возможным вернуться в Париж по случаю окончания войны, в безвкусную роскошь Версаля. Парижане ожидали его появления, выстроенные колоннами по обе стороны почётной аллеи, уходящей к ротунде Пти-Экюри. От толпы аллею отделял призванный прикрывать Ле Пена щит. Непробиваемый пластиковый туннель к подиуму в саду, где Ле Пен вознамерился провозгласить речь. Он тщательно следил за своей безопасностью. С такой же тщательностью он выбирал, какие скульптуры арки Пти-Экюри восстановить для церемонии. Он остановился на шедевре Франсуа Жирардона Александр укрощает Буцефала. Александр Великий (Александр, безжалостный тиран!) вскакивал на ретивого жеребца, пока двое опытных конюших тянули Буцефала на конкур. Версаль в войну не слишком пострадал, разве что грудь Буцефала потрескалась и местами отвалилась.

Команда парижских реставраторов восстановила её хитроумным косметическим пластиком, проделав безукоризненную работу и состарив обновлённую поверхность сообразно возрасту оригинала. Когда президент фашистской Франции Жан Ле Пен, внук отца-основателя Национального Фронта, вышел на аллею меж радостной толпы, восстановительные работы уже завершились... собравшиеся махали ему и радостно кричали из-за пластикового щита... Ле Пен величественно прошествовал к подиуму, откуда намерен был объявить о создании Партии единства и альянсе с ОРЕГОС, Организацией Европейского Государственного Самоуправления.

В этот момент грудь Буцефала взорвалась: потоком бронебойных пуль в тефлоновых оболочках прошило и Ле Пена, и его охрану, и министра обороны.

Ле Пен пал жертвой маленького автоматического пулемёта, тщательно замаскированного в реставрированной части богатой скульптурной отделки под аркой на проходе в ротунду Пти-Экюри. Пулемёт управлялся дистанционно. Установили оружие за два дня до того оперативники НС. Партизаны перехватили реставраторов и заняли их места. Пластик над стволом пулемёта был тонок, словно бумага.

Теперь Уотсон прокручивал видеозапись убийства снова и снова, выхватывая из толпы лица в крупном масштабе. Они полагали, что обыскали и допросили всех, кто там был, экстрагировали всех до единого. При этом были найдены двое евреев, маскировавшихся под европеоидов; евреи отправились на переработку. Но ни оперативников НС, ни наёмных убийц выявить не удалось. Впрочем, в смятении, охватившем толпу после покушения, убийцы вполне могли ускользнуть.

Уотсон сканировал лица одно за другим, не вполне понимая, что ищет. И вдруг увидел его. Мужчина полуобернулся и стоял, сунув руки в карманы: надо полагать, активировал скрытое в скульптуре оружие дистанционным передатчиком. Если не смотреть в глаза, легко принять убийцу за обычного человека: праздный зевака счастливо улыбается в некотором ошизении от важности момента. Вид у него был истощённый, полуголодный. Но глаза плохо сочетались с этой маской. Зоркие, сфокусированные, хищные.

Это был он! Он почти лишился уха, и тот же человек теперь возник в толпе перед Ларуссом. Человек, которому удалось скрыться в туннеле подземки (удалось ли? Солдаты всё ещё гнались за ним, прочёсывая туннели, но он наверняка приготовил себе путь к отступлению, так что, да, удалось.)

Перекрёстная проверка по файлам ЦРУ позволила Уотсону определить в этом человеке террориста, которого полагалось с исключительными предосторожностями ликвидировать.

Некто Дэниел Торренс. Он же Остроглаз.

– Ах ты гнусный маленький подонок, – ласково сказал Уотсон человеку на экране. – Ах ты ж выползок подземный. Ах ты ж вонючий еврейский мудачонок. Ах ты ж гребаный вогишко[6]6
  Вог – жаргонное обозначение выходцев с Ближнего Востока, как евреев, так и турок или арабов.


[Закрыть]. Ты у нас на крючке, мальчик. Ты попался. Мы тебя так не оставим. Мы идём за тобой, Дэнни-бой!

• 02 •

Лос-Анджелес, Калифорния

Было девять утра, и Жерому-X требовался косяк. Он обычно не смалил, но здесь ему приспичило; он понимал теперь, как это возможно, чтобы человек попал в тюрьму некурящим и вышел, подсев на две пачки в день. Таким без промывки мозгов не избавиться от этой привычки. Отвратительное дело: он ведь уже однажды промывал себе мозги, чтобы съехать с синка (синтетического кокаина), и после этого добрый месяц чувствовал себя, точно глючный проц.

Ему представилось, что мысли тянутся маленьким поездом от одного выжженного сигаретами граффити к другому. ТЕПЕРЬ ТЫ ПОПАЛ. БЕНЗИНЩИК, НУ КАК ТЕБЕ ОТПУСК? БЕНЗИНЩИК, ТЫ ДИБИЛ. Слова были выжжены на грязно-розовом потолке камеры умбровыми пятнами. Жером некоторое время размышлял, кто таков был этот БЕНЗИНЩИК и за какие грехи оказался заточён здесь.

Он зевал. Он плохо спал ночью. В тюрьме сон ломается. Жаль, что не успел чип проапгрейдить на выделение эндорфинов сна. Впрочем, такая операция обошлась бы дороже, чем он мог себе позволить – кроме того, те чипы, с какими Жером работал, и не были на подобное рассчитаны. Ещё было жалко, что потолочный светильник не выключишь – он был забран решёткой.

В камере имелся туалет и душевая кабинка. Душ не работал. Ну и ещё пара откидных коек, но покамест Жером пребывал тут, в размытом синем свете в окружении неощутимых бледно-розовых преград, один. Стены были как штабеля протухшей лососины. Слова, выжженные на потолке, муарили и лишались смысла.

Около полудня у Жерома стало сводить желудок от голода, но он продолжал лежать на спине, не слезая с верхней койки.

Тут мусорный бак сказал:

– Эрик Векслер? А-аставайтесь на своей ко-ойке, пока но-овый за-аключё-онный не устро-оится в ка-амере!

Векслер? А, ну да. Они считали его Векслером. Он же подделал арфид.

Он услышал, как открывается дверь камеры, и взглянул туда: мусорный бак заталкивал внутрь приземистого чикано. На самом деле это был не бак, а робот: тупоносый металлический цилиндрик, оснащённый оптическими линзами, выдвижным пластиковым манипулятором и пушкой, которая умела выдавать разряды тазера, а также стрелять резиновыми пулями, пульками со слезоточивым газом или пулями калибра 0.45. Очевидно, калибр 0.45 предназначался для экстремальных ситуаций, но робот был изрядно поюзанный, и у него внутри при каждом движении что-то стонало и лязгало. Жерому рассказывали, что с такими роботами лучше шуток не шутить, потому как резиновые пули с пулями калибра 0.45 перемешаны; русская рулетка, хуле.

Дверь затворилась, мусорный бак со скрежетом откатился по коридору; резиновые колёса скрипели при каждом повороте. Жером услышал оловянный цимбалистый звон: кто-то в соседней камере швырнул в сокамерника подносом; следом раздались человеческий крик и искажённые увещевания мусорного бака. Чикано продолжал стоять у плексидвери, засунув руки в карманы, и смотрел на Жерома так, словно пытался припомнить, где же они встречались.

– Чё т’коэ? – вопросил Жером, сев на койке. Он был благодарен незнакомцу за избавление от скуки.

– Qué pasa?[7]7
  Как дела? (исп.).


[Закрыть] Тебе верхняя койка нравится, э? Х’шо.

– Мне тут удобнее читать, при свете-то. Мне каждые десять секунд чтения важны, когда дают. Мне больше нечем заняться. А ты ложись на нижнюю.

– Ах ты ж греб... ну ладно.

Но в голосе его не было настоящей агрессии. Жером подумал было включить чип и проверить соматические сигналы новичка, считать его подсознание, построить модель вероятных индексов агрессивности и прикинуть, как бы заморочить тому голову. Вполне возможно, что это коп под прикрытием: Жером не сдал своего толкача и ни на какое сотрудничество с полицией не шёл.

Тем не менее он решил не включать чипа. В некоторых тюрьмах имелись сканеры несанкционированной электроники. Лучше не выдавать своего козыря. Кроме того, ему интуиция подсказывала, что этот парень угрожает другим, только если те угрожают ему. А нутряное чувство Жерома выручало не чаще, чем чип.

Чикано был, наверное, пяти футов шести дюймов росту[8]8
  Около 168 см.


[Закрыть], на добрых пять дюймов ниже Жерома, но почти на пятьдесят фунтов[9]9
  Около 23 кг.


[Закрыть] тяжелее. Лицо угловатое, как у индейца, глазки маленькие, быстрые. Он носил распечатанную серовато-синюю тюремную робу с номером 6631; сетку для волос ему позволили оставить.

Жером никогда не понимал, за каким хреном чиканос носят сетки для волос, но так и не набрался мужества поинтересоваться.

Жером был рад, что чикано, похоже, узнаёт его. Он любил, когда его узнавали. Ну, все, кроме тюремщиков.

– Если будешь и дальше прятать кулаки в карманах, – посоветовал Жером новенькому, – у тебя брюки расползутся, а в ЛА тебе новых не дадут ещё три дня.

– Правда? Ой, блин.

Чикано осторожно вынул руки из карманов.

– Не хочу, чтоб яйца выпирали, а то люди про меня подумают, что я их напоказ выставляю. У меня охеренно большие яйца. Ты не гомик?

– Не.

– Х’шо. Ну а откуда я тебя знаю? Я ж не должен.

Жером осклабился.

– Из ящика. Ты мой тег видел. Жером-X, всякое такое, я музыку пишу. У меня песня была, Шесть разновидностей тьмы[10]10
  Песня самого Джона Ширли (а также одноимённый рассказ Six Kinds of Darkness из сборника Heatseeker, включённый в переработанном виде как вставная новелла во вторую книгу трилогии, Затмение: Полутень).


[Закрыть].

– Да не, я не смотрю... стоп, бро... Жером-X? А, ну да, видел я твой тег. Твой лицевой тег. Ты из тех малышей-трансеров? Которые в передачки своё говно пихают?

– Было дело. У меня конфисковали железо.

– И посадили тебя сюда? За видеограффити?

– Ой, лучше бы так. Меня бы через пару месяцев выпустили. Не. За нелегальное чипирование.

– Уй, блин, меня тоже!

– Ы-ы?

Жером не сдержал изумления. Немногие ребята из баррио-кварталов увлекаются чипированием. В общем-то они не любят, чтоб у них в головах ковырялись чужие.

– А ты чё себе думаешь, чтобы я, парень из Восточного ЛА, без чипов обошёлся?

– Да не. Я просто знаю, что латинос этого не любят, – соврал Жером.

– Оооо, ты так говоришь латинос, будто это что-то плохое.

В голосе его проскользнули нотки опаски.

Жером торопливо съехал с темы.

– Ты что, никогда раньше в тюряге не сидел, в таких вот ё...ных бумажных робах?

– Не-а, был я однажды в городской тюряге. Но там хоть не было этих дебильных машинок для стрижки. Слышь, чувак, если ты Жером, то я Джесси. На самом деле меня звать Хесус, но люди тут, ну ты понел... Косяк есть? Нет? Ой, блин. Ну ладно, привыкну. Я люблю травку. Блин. Косячка нет. Ой, блин.

Он грустно сел на край койки, под свисавшими сверху ногами Жерома, и потупился. Потом полез под сетку для волос и под то, что оказалось накладными волосами – и вытащил чип из гнезда у основания черепа.

Жером только уставился на него.

– Блин, да с тебя же ща шкуру снимут.

Джесси хмуро разглядывал чип. На нём были следы крови. Гнездо кровоточило. Дешёвка.

– Не, не думаю, тут один пацан на зонде, ему платят, он эту пару дней всех подряд пропускает, п’шта тут русские припёрлись, а он не в курсе, от кого они. Ты в курсе, русские иногда ставят себе чипы.

– Я уверен, что мой чип они отыскать пытались, – ответил Жером. – Быстрый обыск им не помог, но я думал, что тюремные зонды его выявят, и мне добавят ещё год отсидки. Не добавили. Не нашли.

Никто из них даже не думал избавиться от чипов. Это всё равно что глаз потерять.

– Та же история, бро. Мы оба везунчики.

Джесси вложил микропроцессорный чип в рот, как люди поступают с контактными линзами, чтобы протереть их и смазать. Конечно, в микробиологическом смысле чип от этого стал только грязней.

– Штекер болит? – участливо спросил Жером.

Джесси вынул чип изо рта, повертел секунду в пальцах. Чип был маленький, меньше контактной линзы, посверкивал серебристым кремнием и неосмотическим арсенидом галлия через прозрачную интерфейсную мембрану, куда были внедрены примерно восемьсот миллиардов, а может, и больше, нанотранзисторов с искусственными белковыми молекулами.

– Нет, ещё нет. Но если протекает, то заболит, что мама дорогая, так-то, бро.

Он добавил ещё что-то по-испански и покачал головой. Вложил чип обратно в гнездо и постучал по нему ногтем большого пальца правой руки. Значит, вот где у него активирующая мышь: под ногтем большого пальца. У Жерома была в костяшке.

Джесси слегка покачнулся на койке – ровно один раз; это значило, что чип активировался и пересылает данные. Стыковка с нервной системой заставляла немного подёргаться; если чип не заизолирован как надо, тут и штаны обмарать недолго.

– О’кей, – сказал Джесси, расслабляясь. – Так лучше.

Чип индуцировал в его мозгу выделение вазопрессина, сокращая вены и имитируя эффект никотина. Пока сигарет нет, можно на таком вот суррогате продержаться. Высококлассные чипы умели имитировать эффекты синтетического морфина для тех, кто на таком сидел. Но тут-то и крылась Большая Загвоздка. Нужно вовремя себя отключать, чтобы не вляпаться. И лучше проводить очень тонкую настройку, а не то худо будет.

Жером думал о гипотетических сканерах. Может быть, не стоило позволять чуваку пользоваться чипом. Но что бы чикано ни делал, утечки не заметно.

– Что у тебя? – спросил Жером.

– Apple NanoMind II. Куча гигов. А у тебя?

– У тебя «мерс», у меня «тойота». У меня Seso Picante Mark I. Аргентинская штучка.

Интересно, откуда у этого парня бабло на ANMII?

– Ну да, у тебя базовая модель, но её много для чего хватает. Слышь, у нас имена с одной и той же буквы, мож’скать, начинаются. И нас обоих засадили сюда за незаконные чипы. У нас наверняка есть ещё что-то общее. Какой у тебя знак?

– М-м... – А и правда, какой? Он всё время забывал.

– Думаю, Рыбы.

– Ой блин, не верю! Рыбы мне подходят. Я тут прогонял астрологическую прогу, вычислял, с кем можно вместе зависнуть. С Рыбами можно. А с Водолеями... ну, я Скорпион... не-е, с Водолеями... qué bueno[11]11
  Как хорошо! (исп.).


[Закрыть].

Интересно, что он имел в виду – можно вместе зависнуть?

Он меня спрашивал, не гомик ли я; может, это у него защитная реакция такая?

Но нет, тут что-то другое.

– Знаешь что, Жером, если ты тоже чип включишь, может, мы тут свяжемся и одолеем гребаный мусорный бачок.

Побег? Жерома пробила холодная дрожь возбуждения.

– Связаться с этой штукой? Перехватить управление? Не думаю, что нас двоих тут хватит.

– Ну да, нам, может, ещё кто понадобится, но мне сказали, Жером, что тут ещё народ припрётся. А вдруг у них тоже имена начинаются с одной и той же буквы? Ну, в смысле, почти с одной и той же.

Вскоре мусорный бачок посетил их снова, трижды с короткими перерывами, эскортируя новых гостей. Это оказались Эдди, пляжник лет сорока, черномазый чувак по имени Боунс, худой как скелет, и транссексуалка по кличке Суиш[12]12
  Swish – зд.: «розга» (англ.).


[Закрыть] (если верить мусорному бачку, её настоящее имя было Пол Торино).

– Тут разложением воняет, – заметил Эдди. Волосы у него на голове были стянуты в светлый, но грязный сёрферский узел, а тело покрыто обычными для сёрфпанков татухами. Жером подумал, что это сейчас чушь собачья – на побережье столько водорослей развелось из-за океанского загрязнения, что сёрферам негде развернуться. Анаэробики уничтожили пляжи Северной Америки, плодясь в отравленных водах гелеобразными саргассовыми островами. Исследователям этих мест приходилось облачаться в скафандры и кислородные маски.

– Тут так воняет, словно тут кто-то подох, и его на небеса не пустили. В Малибу и то лучше пахнет.

– Это всё жилые кварталы снаружи, – пояснил Боунс. У него недоставало трёх передних зубов, а тощее лицо походило на маску зомби. Но зомби энергичного, склонного сновать туда-сюда при разговоре.

– Сжатый мусор, – сказал он Эдди. – Органика смешана с полимерами, пластиком, что там ещё в мусорных баках, их прессуют в кубики и вывозят, но если компашка по переработке тормознула, кубики начинают гнить. Снаружи жарко, поэтому так и воняет. Мы мусором травим мусоров, так они говорят. Гребаные уроды.

Мусорный бак привёз к плексигласовым прутьям стопку подносов с едой и по одному просунул их в камеру. Он отдал им лишний поднос. Робот глючил.

Они съели свои порции курятины – почти безвкусной и безкостной, а это означало, что цыплята были искусственные, генноинженерные. Между делом ругались на жратву и вели обычный параноидальный трёп насчёт контролирующих сознание препаратов в кофе.

Жером оглядывал остальных и думал: ну хоть не головорезы, и на том спасибо.

Их запихали сюда потому, что все они обвинялись в незаконном чипировании; какой-то политикан возжелал сколотить себе репутацию на очистке клиник, наверное, любопытствуя, сколько ему отвалят чиповые компании, чтоб и дальше держать индустрию бульдожьей хваткой. Поэтому в камере не было ни убийц, ни подростков-гангстеров, ни извращенцев. Неплохая камера.

– А ты правда Жером-X? – присвистнула Суиш. Она (Жером всегда думал о транссексуалках в женском роде, из уважения к их сознательному выбору) походила на филиппинку, а лицевую подтяжку ей делали в дешёвой клинике. Щекам придали форму сердца, глаза округлили, губы накачали, в сиськи будто пару оловянных фильтр-воронок вставили, так что они конусами выпирали через робу. Одна скула стала немного выше другой. Кармическое возмездие или, наверное, своеобразное мужество, подумал Жером, расплатиться за поколения корсетов, ножных бинтов и анорексии. Интересно, для чего это создание использует свой чип, помимо эротики?

– О-о, Жером-X! Я твой тег в ящике видела. Ну, там, где твоя рожа над башкой президентши маячит, и у тебя изо рта выползают слова ей на морду. Боже, вот же курва!

– А какими словами ты её заблочил? – поинтересовался Эдди.

– М-м... Узнаёте ли лгунью по словам её? Вот какими! – отозвалась Суиш. – И, блин, это же было на 5000 процентов правильно, эта курва, етить её мать, войну бы до скончания века длила, вы в курсе. И она нам лжёт, о, Боже, как она нам лапшу на уши вешает.

– Тебе просто нравится думать о ней, как о курве, потому что ты её хочешь, – сказал Эдди, спуская штаны и направляясь к параше. Он заговорил громче, чтобы перебить журчание. – Ты её хочешь, но не можешь себе позволить. Думаю, презик права, гребаная Мексиканская Народная Республика напирает нам на границы, рассылает коммиков...

Суиш застонала.

– О Боже, нам сёрфер-нацик попался... Но, Господь свидетель, я её хочу... как я хочу эту шлюху. Сучка просто не в курсе, как всё правильно сделать. Солнышко, думаю, я поймала волну...

Суиш вдруг осеклась и, вздрогнув, ссутулилась. Длинным пурпурным ногтем потянулась себе за ухо, откинула пластырь фальшкожи и вытащила чип из гнезда. Смазала слюной, подрегулировала питание, вставила на место и щёлкнула по нему активирующей мышкой под ногтем. Потом прилепила пластырь обратно. Глаза её на миг остекленели от подстройки. Может на импульсах оргазма от чипа двадцать четыре часа просидеть, а потом сдохнет. Рано или поздно либо сдохнет, либо превратится в овощ. Либо соскочит. И как знать, сколько она уже этим занимается...