Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Никто не осмеливался закинуть наживку. За это ещё как минимум два года без права досрочки добавят. Нелегальные чиперы, по мнению федиков, совсем с цепи сорвались. Чёрный рынок предлагал модели для просчёта выигрыша в государственной лотерее и у букмекеров всех мастей; для транзакций по счетам, код доступа к которым фискалы теперь могли получить только физическим насилием, загнав владельца чипа в угол; для обсчёта банковских компьютеров и банкоматов; для телесной подпитки и вмешательства в работу мозга в целях секреции β-эндорфинов, адренокортикотропного гормона, адреналина, тестостерона и прочих биохимических игрушек; для обмана казино; для расчёта спецификаций самодельных дизайнерских наркотиков; для расчёта стратегии и тактики уличных гангстеров; для ганпанков, с теми же целями; для незаконных собраний на Плато.

Именно Плато, как полагал Жером, пугало федов больше всего. Там таились возможности.

Плато лежало за пределами этих ваших трахнутых интернетов. И даже за пределами Сети.

Мусорный бак привёз койку для нового узника, просунул её в сложенном виде через дверь и проблеял:

– Свет выключается, всем заключённым а-а-аставаться на своих ко-о-о...

Голос его оборвался.

Потом мусорный бак уехал, и свет выключили. Они слезли с коек и расселись на полу кружком.

Они включили чипы, но не стали врубаться в сеть. Разогнавшись, общались вслух и короткими жестами.

– Охранник, – говорил Боунс. – Дверь.

Он был голосом во мраке, тенью пугала.

– Время, – сказал Джесси.

– Совместимость? – сказал Эдди. – Кто знает.

Жером сказал:

– Нетушшшш!

Остальные фыркнули от смеха.

– Проверка связи, – сказал Боунс.

– Модели? – запросил Джесси.

И они стали декламировать числа.

Пятнадцатиминутная беседа ужалась до минуты.

В переводе этот фрагмент означал:

Боунс. Да херня собачья, если даже одолеем мусорный бачок, там же люди в конце коридора, хер вы их перекодируете.

Но через несколько часов, возразил Джесси, на посту останется только один. Они привыкли видеть, как мусорный бак привозит и увозит узников. Они не станут задавать вопросов, пока не заподозрят неладное. А к этому моменту мы их уже на жопы ровно усадим.

А что, если совместимости добиться не получится? указал Эдди. Вам известно, что такое совместимость?

Ой, чувак, нет уж, в этом мы как-нибудь разберёмся, я думаю, сказал Жером, и остальные фыркнули от смеха. Эдди им не слишком нравился.

Потом Боунс добавил:

Единственный способ проверить, так ли это, – вломиться в системы. Где линк, там и пинг, как говорится. Либо цепь нас скрепит, либо разорвётся.

У Жерома мурашки поползли по черепу. Системный линк. Мини-Плато. Совместное мышление. Брутально интимное. Чреватое падением с Плато. Он не был к такому готов.

Если всё полетит в тартарары, ему добавят срок за попытку побега. А может, кого-нибудь и в сортире замочат. Может потребоваться убить охранника. Жером однажды ударил барыгу в нос, и при виде брызнувшей струйки крови ему стало плохо. Он не представлял себя убийцей. Но... альтернативы дерьмовее. Он понимал, что не продержится два года, если его пошлют в Биг-1.

Там, в Биг-1, мясорубка его перемелет. Там его чип найдут и надерут жопу. Охранники его оттрахают и заразят Новым ВИЧ; у него поедет крыша от одиночного заключения без чипа, и в итоге его переведут в клинику, а там сгноят.

Жером грыз ноготь большого пальца резцами. Если меня отправят в Биг-1.

Он пытался об этом не думать. Он старался жить сегодняшним днём. Но альтернативы рассматривать придётся. У него кишки свело судорогой при мысли о наказании за подобную глупость. За то, что он влез в чиповую торговлю с целью накопить на большой трансер. Зачем? Трансеры не давали ему ничего, кроме пиратской вылазки на локальный телеканал продолжительностью секунд двадцать. Но он из кожи вон лез, зарабатывая ради этого... Почему это так охеренно важно? требовал ответа желудок, мстительно выкручивая себя.

– Штука в том, – сказал Боунс, – что единением нас всех может раздавить. Стинг начнётся. Странновато вообще, что нам позволили собраться вместе при всех этих полицейских зондах.

(Подслушивающий шпик услышал бы: Стинг, так судьба)

Джесси хмыкнул.

– Я те грю, чувак. На зонде всё схвачено. Они всех пропускают, потому что тут ребята из банды. Я это знаю, потому что я в деле. Мы с русскими работаем. О’кей?

(Зонд засалился, во.)

– Ты в банде? – спросил Боунс.

(Тыба?)

– Да как сказать. Я просто барыга. Но я знаю, где чипов на поллимона новобаксов лежит, так что меня вытащат, если всё чики-пики. В системе есть проход, чувак с зондом всех вынужден пропускать. Его босс думает, что при облаве вырывали чипы; иногда они так делают. А на этот раз собрались провести операцию тут, в тюряге. Но к тому моменту, когда напоролись бы, мы уже выскочим. А теперь слушай сюда: мы не сумеем перехватить управление бачком, пока все не врубимся, не хватит мощности. Так кто согласен, блин?

Вслух он сказал: Ниже, поллима, блеф, хирург, тут-там, запор, всё или ничего, кто, блин?

В голосе его, затуманенном от перекура, словно бы стекло хрустнуло: чиповые подстройки делали курильщика раздражительным, а может, тут что-то ещё – побочные эффекты своевольной церебральной автомодуляции в накалённой добела нервной системе.

Остаток беседы в расшифровке прозвучал бы так.

– Не ‘наю, – протянул Эдди. – Думаю, что я пас, п’шта если всё пойдёт кисло...

– Да ну, чувак, – сказал Джесси. – Я твой гребаный чип, если что, просто заберу. И мы выскочим на волю, прежде чем вертухаи заметят, что твоя жопа перестала дёргаться.

– Он прав, – заметила Суиш. Оргазмическая анестезия проходила, её попускало аксон за аксоном, настройка спадала. – Давай просто попробуем, а? Пожалуйста. Ладно? Я хочу на свободу. Я себя такой говнюшкой чувствую, я хочу кому-то добро сделать.

– Я не выдержу двух лет в Биге, Эдди, так что я согласен и сделаю, что могу, – услышал Жером собственные слова и вдруг понял, что помогает Джесси напирать на Эдди. Он удивился своему поведению. Это было не в его обычае.

– Все или никто, Эдди, – добавил Боунс.

Эдди некоторое время не отвечал.

Жером отключил свой чип, чтобы не думать всё время над планом Джесси с неизменно смехотворной моделью рисков на выходе. Надо знать, когда подключить к делу интуицию.

За Жерома поручились. Он на краю цепочки. Цепочка начиналась с Джесси.

Джесси был оператором. Он назначил очерёдность. Сперва Эдди, для уверенности. Потом Жером. Может, потому, что Джесси принял Жерома за выходца из среднего класса, какие в этих местах были аномалией, и Жером способен был попытаться поднять Тепловую Волну в своём чипе. Как только его подключили, уже не спрыгнешь.

После Жерома шли Боунс и Суиш.

Они сомкнули руки, чтобы оптимизировать условия прохождения сигнала, передаваемого чипом через биоэлектрическое поле мозга.

Он услышал, как напарники обмениваются маркерами частот, точно бисеринки нанизывают во мраке на числовую нить, и ещё услышал внезапное шипение задержанных вдохов, когда врубались Джесси с Эдди.

И он услышал:

– Давай, Жером.

Глаза Жерома привыкли к темноте, ночь отдала им часть погребённого света, и фигура Джесси обрисовалась во мраке грубыми контурами, точно обведённый углём ацтекский барельеф.

Жером коснулся своего затылка, отыскал смазанный гелем участок, отмечавший расположение чиповой заслонки, и пальцами оттянул кожу от штекера. Постучал по чипу. Чип не включился. Он попробовал снова и на сей раз ощутил всплеск биоэлектричества, да такой, что до зубов проняло.

Чип Жерома взаимодействовал с мозгом через интерфейс конфигурированных специальным образом родопсиновых нанопринтов; рибосомы черпали нейрогуморальные трансмиттеры из мозгового кровотока, изменяли их структуру так, чтобы запрограммировать последовательность высвобождения ионов через синаптические щели к нейронным дендритам мозга, а чип, используя технику магнитно-резонансной голографии, сопоставлял полученные данные с картой мозговых воспоминаний и психологических трендов. Декламировал сам себе мифологию мозга, разыгрывая на кремниевых подмостках предания истории субъективного мира.

Жером смежил веки и воззрился на их обратную сторону. Сверкающими зелёными символами во тьме проступили цифровые структуры. Он сфокусировался на курсоре и подтянул его к элементу управления, помеченному ДОСТУП.

– Открытая частота? – глоттировал он.

Чип воспринял глоттированный приказ и высветил на тыльной стороне век: 63391212.70. Он зачитал цифры остальным, и те подцепились на его частоту. Чуть не задохнувшись от волнения и понимая, что сейчас случится, он скомандовал чипу:

– Открыть.

Он открыл связь. Прежде ему доводилось это делать лишь однажды. Занятие нелегальное, что втайне радовало Жерома, поскольку процесс его страшил.

– Они не дают Плато расшириться, – пояснял ему толкач мозгочипов, – потому что боятся последствий распространения всемирной электронной телепатии. Ты же понимаешь, если все смогут свободно обмениваться информацией и раскусят игры этих ублюдков, то сразу и выбросят гребаных подонков прочь из уютных кабинетиков.

Наверное, в этом и состояла истинная причина. Это торгаши от власти контролировать не могли. Но имелись и другие причины.

Например, весьма обоснованный страх всемирного безумия.

Жером и остальные пока только и хотели, что расшарить вычислительные ресурсы. Вовлечь их в совместные вычисления. Но чипы не умели отфильтровывать несущественную информацию прежде, чем та достигала сознательного уровня: их на это не программировали. Прежде чем чип произвёл фильтрацию, два полюса сети, Жером и Джесси, узрели друг друга – оживлённые муравейники чужих умов. Увидели, как воспринимают друг друга сами и каковы на самом деле, с объективной точки зрения.

Он увидел Джесси в сети и как голографическое существо. Волевым усилием потянулся к его голограмме, и та предстала абстрактным тарантулом линий и переливов цвета компьютерной графики, вскарабкалась на него... и сей же миг заняла местечко в его собственном сознании: Джесси. Сиречь Хесус Чако.

Джесси был семейный человек. Патриарх, защитник жены и шестерых детей (шестерых детей, подумать только!), да ещё четырёх детишек овдовевшей сестры и бедной детворы своего квартала. Он являл собой бледную тень собственного отца, который, сбежав от лесного пожара мексиканской гражданской войны правительства с наркокартелями, передислоцировал капиталы в Лос-Анджелес и стал королём чёрного рынка. Отца Джесси убили при попытке защитить территорию от наседавших русских и американцев; Джесси пришлось сговориться с этой толпой, чтобы защитить остатки отцовского бизнеса, и он себя за это ненавидел. Ему хотелось поубивать тех боссов, а не сотрудничать с ними. Жену он воспринимал как высокофункциональную домашнюю зверушку, объект умиления – и это составляло апофеоз её фиксированной роли. Ему легче было бы вообразить, что солнце замёрзло, а луна стала обезьянкой, чем представить жену за каким-нибудь иным занятием, нежели уход за детьми и возня по хозяйству. Семья Джесси тяготела к старомодным социальным ролям.

И Жером увидел подноготную Джесси; мысленный образ Хесуса Чако, каким тот себя подсознательно воображал – с гротескно огромным членом, немыслимо мускулистыми плечами, за рулём идеально чистого, блистающего вишнёвого автомобиля с открытым верхом, всегда самоновейшей и наироскошнейшей модели: на автомобильном троне, откуда Джесси обозревал своё королевство. Жером увидел, как выдвигаются из решётки радиатора пушки, чтобы изрешетить врагов Джесси неистощимыми боеприпасами... мультяшный образ Роберта Уильямса[13]13
  Роберт Уильямс (1943) – американский художник и иллюстратор комиксов, культовая фигура панк-рокерской культуры.


[Закрыть] дурачился в сердцевине подсознания Джесси... Джесси увидел себя таким, каким его воспринимал Жером; электронные зеркала отражали друг друга. Джесси поёжился.

И Жером увидел самого себя, отражённого в Джесси.

Он видел Жерома-X на видеоэкране, у которого глючила вертикальная развёртка: фигура колыхалась, пыталась упорядочить пиксели, но терялась в них. Фигура пребывала в неприятно зыбком и неустойчивом состоянии; краткое дуновение потока электронов могло отклонить её влево или вправо, как прикосновение большого пальца к соплу душевого распылителя – исказить направление струй. Он вырос в дорогом кондо под элитной охраной, его защищали камеры и компьютеры частной службы безопасности; вырос в утробе с медийными окошками, где были компьютеры, видики и тысяча разновидностей видеоигр; его сформировали телевизионные и прокатные сюжеты; сексуальные привычки обрели импринтинг после знакомства с плохо запрятанной родительской коллекцией мозгосексовых файлов. На станциях по всему миру он наблюдал появление одних и тех же звёздных лиц: слава очередной звезды катилась от канала к каналу, распространяясь подобно штамму. Видел, как слава мировой звезды кристаллизуется; как медийная фигура устанавливает себя, определяясь через фоновое медиасоперничество, обретая реальность в электронном коллективном бессознательном.

В этом смысле стать реальным для него значило никак не больше, чем появиться на тысячах экранов через видеотеги и трансерные граффити. Он вырос в убеждении, что медиасобытия реальны, а личная жизнь – нет. Если чего-то нет в Сети, так его и вообще не происходило. Вместе с тем он ненавидел обычное программирование и считал его жвачкой для покорных животных, так что ТВ, Сеть и видео определяли его чувством личной нереальности, оставляя незавершённым.

Жером увидел Жерома: воспринял себя нереальным. Жером сканировал трансер-частоты и создавал иллюзию себя через видеограффити. Он полагал, что движим радикалистскими побуждениями. Теперь же ему стало ясно, что на самом деле он желал утвердиться, почувствовать собственную значимость, вознести себя над МедиаСетью.

Тут возникла связь с Эдди, и компьютерная модель Эдди накатила на Жерома, словно оползень. Эдди видел себя в образе легендарного страника, доморощенного мистика и бунтаря; фантазия его выявляла социопатию человека, который в любой заднице затычкой рад послужить, дали бы ему отвести на ком-то душу за свои неудачи и поныть вволю.

Врубился Боунс; мировоззрение его оказалось сложным, сочетавшим уличные представления о социобиологии с верностью друзьям и мистической верой в могущество мозговых чипов, замешанной на амфетаминах. Его внутреннее Я воплощал карлик-мазохист, тролль, гложимый постоянными сомнениями и терзаемый язвами вины.

А затем появилась Суиш, женщина с неуместно огромными, перепутавшими телесное расположение, опухолеобразными гландами, достойными сравнения с тестикулами. Её терзал вечный голод самоуничижения, отражавшего презрение, какое довелось ей испытать со стороны отца, И мистическую веру в могущество синтетического морфина.

...Жером испытал ментальную дезориентацию, увидев остальных через сеть карикатурных, искажённых внутренних образов, кишащих гротескными амбициями. А за ними тянулась иная реальность, видимая через прореху в психических облаках: Плато полнилось шепотками мозговых чипов на запретных частотах; то была электронная гавань для неотслеживаемых сделок, Плато, где смели рыскать лишь самые жестокие; обитель колоссальных возможностей, непостижимых опасностей, несущая неизменно значительный потенциал потери себя и безумия. На Плато бродили волки в биософтовых шкурах.

Оттуда доносился зов сирен, беззвучный вой, призывный стон... трудно было не поддаться ему...

– Ух-хух, волчий зов, нафиг-нафиг, – сказал Боунс то ли вслух, то ли по чипированному каналу. И расшифровал смысл изданных звуков: – Держись подальше от Плато, или нас туда засосёт и собьёт фокус. Сконцентрируйся на параллельной обработке данных.

Жером взглянул на обратную сторону век и принялся сортировать файлы. Повёл курсор вниз...

И вдруг это случилось. Групповое сознание воздвиглось над ними мыслящим небоскрёбом. Все испытали прилив мегаломаньячества от идентификации с ним; от этой величественной высоты Ума. Пять чипов стали Единым Целым.

Они были готовы. Джесси закинул наживку.

Мусорный бак на колёсиках с писком прокатился вниз по коридору, зафиксировав использование незаконных чипов-имплантов и сканируя камеры в попытке локализовать источник. Внезапно бак остановился, повернулся на колёсах и подкатил к передней стене их камеры. Джесси просунул руку через прутья и коснулся панели ввода.

Машина застыла, клацнув на полуповороте, потом зашипела, точно переваривая скормленную наживку. Попался ли робот?

У Боунса была программа для киберстражи четырнадцатого поколения, со всеми протоколами и затравочным образцом кодов доступа. Параллельная обработка заняла менее двух секунд, после чего код доступа мусорного бака оказался расшифрован. И... И они вошли. Тяжелее всего было перепрограммировать робота.

Жером догадался, как это сделать. Он сказал мусорному бачку, что на самом деле никакой он не Эрик Векслер: в ДНК-анализе произошла очевидная при внимательном исследовании ошибка; налицо случай ошибочного задержания.

Эта информация якобы исходила из проверенных источников: расшифрованный код доступа позволял под них подделываться. А раз так, то мусорный бачок повёлся на приманку и открыл камеру.

Робот сопроводил пятерых Эриков Векслеров по коридору: тут уже за работу взялся Джесси, показав остальным, как мыслить пятёркой согласованно, все за одного – этому его ребята научились при взломе компьютеров миграционной службы. Мусорный бак эскортировал пятёрку беглецов к пластифлексовой двери, затем к стальной двери и в приёмной камеру. Человек-охранник как раз клал с горкой ложки сахара в старинную кофейную кружку «Рональд Макдональд», не отрываясь от просмотра Изувеченной[14]14
  Судя по контексту, это должна быть малоизвестная пьеса (The Mutilated, 1965) Теннесси Уильямса, поскольку винтажные кофейные кружки «Рональд Макдональд» относятся как раз к тому периоду.


[Закрыть] по карманному телевизору. Джесси с Боунсом ворвались в караулку и набросились на него, не успел тот даже от телевизора оторваться и потянуться к кнопке тревоги. Боунс выбросил вперёд длинную левую руку и ткнул вытянутыми пальцами в нервный узел за левым ухом охранника, отчего тот повалился, как сноп, сахарница вылетела из его руки и со свистом ударила в белый вентилятор у двери.

Чип Жерома зафиксировал боевой приём Боунса и методом перекрёстного поиска определил в Боунсе тренированного коммандо из военной элиты. Он что, подсадная утка? Боунс усмехнулся и склонил голову набок; чип Жерома перевёл: Нет. Меня радикалы-подпольщики натаскали.

Джесси сел за консоль, деактивировал мусорный ящик, отключил камеры и распахнул двери. Джесси и Суиш повели остальных за собой на волю, Суиш при этом тихо стонала и кусала губу. У выхода обнаружились ещё двое охранников, один спал. Джесси забрал оружие повергнутого Боунсом дежурного, поэтому бодрствовавший охранник умер, не успев поднять тревоги. Его напарник, кемаривший на диванчике, проснулся и хрипло вскрикнул от ужаса; Джесси выстрелил ему в горло.

Глядя, как падает, закрутившись на месте, охранник, и как, словно в замедленной съёмке, развёртывается в воздухе спираль его крови, Жером испытал внезапный приступ тошнотного омерзения к себе и страха. Коп был молод, на пальце носил дешёвое обручальное кольцо; у него, наверное, семья осталась. Жером перешагнул через мертвеца и ввёл поправки в чип, заставив его окатить владельца ледяной волной адреналина. Он поступил так вынужденно: за него ведь поручились, и он теперь в деле. С неожиданной спокойной уверенностью он уразумел, что так или иначе, а они забрались на Плато.

Теперь у него не будет другой жизни, кроме как на Плато. Он принадлежит этому месту, ибо стал одним из его волков[15]15
  Весь эпизод с побегом из тюрьмы путём взлома программы охранного робота переписан в слегка изменённом виде из более раннего рассказа Джона Ширли Волки Плато (Wolves of the Plateau, 1988), входящего в сборник Heatseeker.


[Закрыть].

Париж, Франция

В расколотом сердце Парижа, на реке Сене, есть остров Сите. На восточной оконечности его воздвигнут мемориал парижским евреям, жертвам нацистского Холокоста. Новое правительство Франции не слишком заботилось о состоянии мемориала. На другой оконечности острова стоял кафедральный собор Нотр-Дам, состояние которого также оставляло желать много лучшего: Партия единства разругалась с католической церковью по расовым вопросам и вставляла Ватикану тысячи бюрократических палок в колёса. К северу от Нотр-Дама лежали в развалинах старые улицы рю Шануанез, рю Шантр и рю дез Урсин. На рю дез Урсин раньше находилось здание полицейского участка, gendarmerie, но в войну его разбомбили, и участок обезлюдел, хотя не далее как в тридцати ярдах оттуда располагался официальный пункт выдачи гуманитарки, где ежедневно клубились толпы бомжей, толкаясь за смехотворно крошечные правительственные пайки сублиматных порошков, консервов и нефтесинтетики. Тут в любое время дня и ночи стояла движуха, и Новое Сопротивление выбрало район для прикрытия своей активности. Оперативник НС мог без опаски приблизиться к толпе под видом пришедшего за пайкой бомжа, потом зайти в дверь полуразваленного соседнего дома, словно бы отлучиться поссать. Отсюда через несколько вонючих замусоренных комнат партизан попадал в заваленный с обоих концов переулок, выходивший на зады бывшего полицейского участка. Если знать, как приложиться к забитой досками двери, она отъезжала в сторону. И если бы на входе оперативник НС не сделал рукой кодового жеста, часовой тут же вышиб бы ему мозги.

Так что за переменами кодовых жестов лучше было следить заблаговременно.

Пройдя мимо часового, можно было попасть в чистый, но неотапливаемый, выкрашенный грязно-голубой краской коридор, в конце которого металлическая дверь открывалась в следующий коридор, с рядами комнат. Если на входе в этот коридор сказать пароль, партизанка-часовой за дверью оставит мозги посетителя в целости и сохранности.

А вместо этого она закроет за гостем дверь и препроводит его в нужную комнату для разговора по теме.

Стейнфельд, Пазолини, Дэн Торренс и Левассье сидели вокруг старого стола марки «Формика» в холодной комнате с металлическими стенами. Когда-то тут была кладовая, где хранились напитки. В углу стоял терминал спутниковой связи и собирал пыль, потому что безопасного способа воспользоваться им у партизан не было. На столе имелась пластиковая фляга с горячим кофе. Стену подпирали ружья. В комнате пахло пылью и отхожим местом: туалет засорился, и его приходилось очищать вручную.

Торренс сидел на деревянной лавке, которая качалась под ним при каждой перемене позы. Он сжимал обеими руками оловянную кружку с кофе, отогреваясь.

Он чувствовал себя полным дерьмом.

– Данко мёртв, Корден мёртв, – говорил Торренс, – и это хреново. Но я вам скажу так: есть и кое-что похуже. Шестеро гражданских ранены, трое мертвы.

Он обернулся и посмотрел на Лину Пазолини.

– А гребаные фашисты одержали крупную пропагандистскую победу. Мы только что понизились в ранге от борцов за свободу до рядовых террорюг.

Лина Пазолини была темнокожая, темноволосая, коротко стриженная, и толстые брови её казались двумя чёрными знаками ударения над набухшими веками. Лицо её было слеплено сплошь из волевых плоскостей и теневых зон; красивое, но отягощённое невысказанными подозрениями и оттого скрывающее чувственность. Она носила брюки цвета хаки, кроссовки и грязную безрукавку. В поясной кобуре болтался ненужный здесь револьвер калибра 0.44.

Лина закурила толстую русскую сигаретку, внимательно посмотрела на неё, взяла указкой между большим и указательным пальцами и ответила на чистом, отшлифованном английском:

– Многим партизанским движениям помогала демонстрация готовности уничтожить кого угодно, если в том возникнет необходимость. Толпа поддерживала фашистов. И, знаешь ли, дурная пропаганда может обратиться хорошей, если её развернуть в нужную сторону.

Она выросла на Сардинии, но получила диплом магистра международной политологии в Колумбийском университете. Торренс не раз слышал от Лины рассказы о том, как она этот диплом употребила на бумагу для самокруток.

Торренс полагал, что она опасно самоуверенна и, хуже того, невыносимо претенциозна. Словно желая это подтвердить, она продолжила:

– Террор – единственное средство самоутверждения, о котором сложно забыть, когда оно применено. – Говорила она глубоким, но не слишком звучным голосом, почти без итальянского акцента. Торренс считал итальянцев шумными и напористыми. Но Пазолини отличалась от них: она всегда держалась вальяжно, была раздражающе спокойна и методична. Уверенность её во всём сказанном казалась непоколебимой.

– Ты хочешь сказать, что сделала это нарочно? – спросил Торренс. – Ты хотела убить гражданских?

– Не совсем. Меня преследовали фашисты, я хотела их убить. Но если уж так получилось, что под удар подставились гражданские... коли такой термин вообще применим... ну что ж, да будет этот факт частью нашего заявления о себе. Признанием вины, если тебе от этого легче.

Она посмотрела на него в глубокой задумчивости.

– Остроглаз, ну нет здесь гражданских вообще-то.

Его старый, давно отброшенный nom de guerre она произносила с некоторой издёвкой.

– В этой войне обязаны сражаться все, дети и взрослые, мужчины и женщины, и если б я знала, как затащить туда их собак и кошек, я бы, клянусь, это сделала.

Торренс посмотрел на Стейнфельда, который с отсутствующим видом ерошил седеющую бороду грубыми пальцами грязной от работы руки и ёрзал грузным телом на стуле. Когда-то тёмные волосы Стейнфельда курчавились, а теперь отросли; причёска стала бесформенной и пестрела седыми полосками. Чёрные глаза глубоко запали; лицо, прежде круглое, исхудало. Сегодня Стейнфельд ковырялся в старом грузовике бундесвера, облачившись в грязный истрёпанный комбинезон и жёлтую футболку. К стене он прислонил ручной пулемёт моссадовского образца.

Наконец Стейнфельд проговорил:

– Я понимаю ход твоих мыслей, Лина. Война – занятие непростое. Но у Нового Сопротивления есть правила. Правила, которые разработаны для преодоления политических разногласий во имя совместной работы.

Он почти никогда не прибегал к термину «Новое Сопротивление», предпочитая ему просто мы, нас. Раз он выразился так, как выразился, это означало официальное заявление.

– Правила, которыми устанавливается чёткое разграничение между гражданскими и нашими врагами. Мы не трогаем некомбатантов.

– А как насчёт Ле Пена? Ты же убил Ле Пена, иль это приснилось мне?

– Ле Пен, – фыркнул Торренс, – был их главарём. Тоже мне гражданский.

Стейнфельд ответил:

– Могла бы подыскать примеры и получше, Лина. Этот их Менгеле, ну, доктор Купер: он гражданский. Но, случись мне до него добраться, я бы его с радостью убил. Мы пытались убить Крэндалла. Он был гражданским. Но все они – лже-гражданские. Они ещё хуже коллаборационистов. Мы понимаем разницу... обычно. А теперь ты убила случайных прохожих... и каждая смерть радует врага, то есть, хочу я сказать, почём знать, как их занесло в ту часть толпы, ну да... – Голос его упал, тёмные глаза обратились внутрь.

Торренс чувствовал, что моральная тяжесть работы Стейнфельда становится непереносимой и только растёт. Стейнфельд знал, что это так. И Торренс знал, что тот знает.

Как легко было бы подражать Лине Пазолини, не чувствуя никакой неуверенности. Какое облегчение они бы испытали.

– Я предложил бы отстранить Пазолини от оперативной работы, – сказал Торренс, глядя на Стейнфельда, тоном администратора в разговоре с равным себе по должности.

Пазолини слегка напряглась. Приятно было видеть, что её проняло.

– Это я вам помогла пробраться назад в Париж, – мягко произнесла она. – Это я.

– Это Моссад, – огрызнулся Торренс.

– Чушь собачья. Я была внутри, я показала, как расчищать туннели, я это всё организовала. Моссадовцы – обычные исполнители. А вам нужны были солдаты, не просто служаки, которые только и горазды форму стирать.

Она улыбнулась Торренсу непонятной улыбкой.

– Ты очень устал. Ты делаешь то, что делаешь, потому что тебе нужно чем-то заняться, и потому что тебе нравится воевать. Может быть, ты из тех, кому просто-напросто нравится чувство схватки. Средство отогнать депрессуху, э? И здесь тебе предоставляется для этого достойное... оправдание. Что же до меня, то я не устала. Я не стану сражаться просто затем, чтобы себя занять. Я сражаюсь, ибо я разгневана. И гневу моему нет покоя.

Торренсу кровь бросилась в щёки.

– Ты... – Он не смог закончить фразы. Он развернулся к Стейнфельду, проглотил холодный комок в горле и продолжил: – Ты знаешь своих людей. Если бы я не был мотивирован, если бы я ни во что это не верил... тогда, чёрт побери, купи мне гребаный билет домой. Отправь меня домой через Израиль. Ну как?

Стейнфельд отмахнулся, словно отгоняя жестом муху.

– Да не сомневаюсь я в тебе, Боже упаси.

Поколебавшись, он медленно кивнул и добавил:

– Но кое в чём она права: я не могу её вывести из боя. У нас слишком мало людей.

Он обернулся к Пазолини.

– Однако капитан Торренс тоже кое в чём прав. Мы работаем по правилам. Мы проводим разграничение между гражданскими и врагами, и если необходимо сделать исключение, то я определяю, для кого. Я, а не ты.

Она резко вскочила, так что Торренсу пришлось откачнуться на стуле. Улыбнулась.

– Тогда я пошла на часах постою.

– Ещё нет, – сказал Стейнфельд. – Сходи перекуси.

– У нас тут слишком желудки изнежились для перекусов. Я лучше уйду пораньше.

Она стремительно удалилась, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Стейнфельд, – сказал Торренс, – я вот диву даюсь, ну кого способны привлекать такие существа, как она?

Стейнфельд пожал плечами.

– Она и о тебе такой же вопрос задавала.

Двенадцатый центр обработки, в нескольких милях на север от городской черты Парижа, Франция

– В общем-то это место не так уж отличается от того, каким было до войны, – говорила Габриэль. Темнокожая француженка с грязно-синим тюрбаном на бритой голове – ВАшники их всех побрили наголо, чтобы извести вшей. А может, затем, чтобы узники чувствовали себя ничтожествами. Габриэль, как и все, носила тускло-оранжевую пижамообразную робу и каучуковые сандалии. Роузлэнд тоже.

Роузлэнд был американским евреем и до войны работал в израильском киббуце. Он вызвался добровольцем – совершить несанкционированный полёт над Францией с целью сбросить еврейским беженцам припасы. Их сбили рядом с Парижем. Из экипажа самолётика выжили двое. Вторую выжившую, женщину по имени Люда, убили штурмовики ВА за то, что она кричала, когда её вытаскивали из обломков: у неё были сломаны кости, и боль оказалась невыносимой. Поэтому ВАшники её застрелили и бросили труп на месте падения.

Ну а Эйб Роузлэнд, бледный долговязый молодой человек двадцати одного года от роду с неизменным выражением слабого удивления на лице, с руками и ногами как палки, заткнулся и выжил, чтобы очутиться здесь, на «прогулочном дворе» центра обработки номер двенадцать. В Штатах Роузлэнд был театральным критиком и программистом интерактивного канала цифрового ТВ. Жизнь эта теперь казалась ему далёкой, точно планета Плутон[16]16
  Первоначальная версия романа создана до того, как Плутон разжаловали из планет Солнечной системы.


[Закрыть]. К политике он относился цинично, скорее был вообще аполитичен, но своими культурными корнями интересовался, чувствуя настойчивое стремление покопаться в еврейском прошлом. Это привело его в киббуц, оттуда в самолёт, а теперь и сюда: за микроволновый забор Philips LHD 11377. Моросил дождь, на серых металлических перегородках висели бисеринки капель, и ящички трансиверов были расставлены странно симметрично: так капли ориентируются в электрическом поле. Пересекая микроволновые лучи, морось слегка вибрировала, словно растекаясь по незримому выгнутому стеклу. Так и слышалось гудение ограды. Металлические перегородки установили на улице недавно, и Роузлэнд полагал, что, ввиду поспешности этого дела, не слишком надёжно. Может, получится опрокинуть парочку, если...