Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Сперва в единении участвовали только они двое, через чипы. Было похоже на парную музыкальную композицию, но риффы они брали на безупречно симметричных числовых конструкциях, частотных координатах и геометрических узорах; на ключевых словах и фразах, рябивших цепочками умственных ассоциаций. Затем настала новая фаза, в которой они, действуя как одно целое, стали продвигаться по Системе, сообща прокладывая себе путь в компьютерном кружеве Сети.

Там они повстречали остальных.

Со всей планеты собрались на Плато волки, примирившись с временной необходимостью соседства: компьютерные преступники, не утратившие вкуса к делам глобальной политики. Были тут анархисты из подполья, либертарианцы инфосетей, революционеры других мастей: коммунисты, социалисты, анархо-синдикалисты; активисты Либерально-демократической Капиталистической партии; аполитичные хакеры, которые просто ненавидели фашистов; католические монахини и прочие христиане, движимые верой во вдохновлённое Христом единение сознаний; буддисты; моссадовцы; представители разведслужб Китайской Народной Демократической Республики; чипированные коллеги Маршалла из MI-6; агенты из Швеции, НСР, Индии, Египта; чипированные агенты самого Бадуа; агенты из Южноафриканской Народной Республики; с Кубы; из Исландии; из Мексики, Бразилии, Никарагуа, из Чилийского Народного Демократического Государства; из канадской разведки; из Объединённой Демократической Кореи; из Австралии и Новой Зеландии; из Аравии и Палестинского государства; из Ливии, Чада и Алжира. И один из Люксембурга.

Многие в обычных обстоятельствах враждовали. Теперь их объединили страх, ненависть или отвращение ко Второму Альянсу.

Каждый располагал церебральными имплантами и чипами, а на Плато был не новичок. Все подключились к Сети через международную телевидеосистему. На каждого возлагались одновременно две задачи.

Первая: передать содержимое подготовленной Смоком медиакапсулы.

Почву для этого удобрили пресс-конференции самого Смока и фурор, произведённый показаниями Хэнда; изображения недолюдей, егернаута и центров переработки. Внезапный интерес интернет-газеты «Вашингтон Пост» был обеспечен связями Хэнда в этом издании.

Любопытство мира было распалено до крайности. И воспоследовала вспышка, совершенно незаконная, однако неоспоримо оправданная моральными соображениями: предупреждение о Расоселективном Вирусе.

Вспышка эта исторгла из капсулы...

...едкие выдержки из видео, снятого Хэндом. Показания самого Хэнда. Видео от Баррабаса. Показания самого Баррабаса. Показания Джо Энн. Данные, полученные в ходе проверки Джо Энн на экстракторе (и отцензурированные на предмет ключевых спецификаций расоселективного патогена). Официальное заявление лорда Чэлмсли и британской разведки, подтверждавшее, что захваченные образцы вируса представляют собой сильнодействующий расоселективный патоген – и спонсированное представителями оппозиционной Британской лейбористской партии. Вопреки возражениям премьер-министра и его сотрудников. Цитаты из похищенной Жеромом-X документации, дополнительно оттенявшие причастность ВА к созданию патогена. Взаимосвязь ВА и вируса, погубившего двести тысяч человек в Берлине прошлым вечером: от этой новости мир ещё до конца не оправился. И недвусмысленные намёки, что случай этот стал следствием сбоя в тестировании Расоселективного Вируса сотрудниками ВА. Цифровое видео из центров переработки, показания выживших узников этих центров, показания сбежавших из тюрем ВА политзаключённых. Информация о смерти Крэндалла и о том, что его версия Библии так же фальшива, как и выступления по телевидению; всё это были анимационные ролики, подготовленные Внутренним Кругом ВА; подтверждения того, что эта же технология компьютерной и голографической обработки применялась и к выступлениям Ларусса. Подлинная взаимосвязь ВА и ОРЕГОСа. Тайные планы Второго Альянса на Европу...

Потом следовало видео с берлинскими мертвецами... армейские грузовики увозят груды тел... широкоугольный снимок площади за Бранденбургскими воротами... бескрайний замысловатый пазл из трупов, поле мёртвых. По улицам текли реки рвоты и крови, обтекая архипелаги тел чудовищными потоками; мертвецы повсюду, в кафе и магазинах... мертвецы в машинах, застывший траффик, трупы продолжают сидеть за рулём... Часть Берлина между штаб-квартирой НАТО и гетто превратилась в город мёртвых. Некрополь.

Заявления, которые удалось выжать из разгневанных натовских командиров. Официальные посредники между НАТО и Вторым Альянсом осторожно дистанцировались от ВА. Политический прилив сменялся отливом.

Пиратская блиц-передача была умело смонтирована, чтобы вызвать максимальный эмоциональный отклик при минимальном официозе. Все версии составил и озвучил Хэнд – для представителей A-, B– и C-прослоек аудитории; версии на семи языках.

Потоки информации выплеснулись в Сеть, желали люди того или нет, с неоспоримыми властностью и срочностью предупреждения служб гражданской обороны. Заговор чипированных агентов сработал, системы кибернетической безопасности медиасетей не устояли. Взлом происходил по всему миру, медиапираты раз за разом одновременно насыщали мир правдой, являя ему политическое откровение. Даже пропагандистские телеэкраны размером с рекламные щиты в Париже и других городах, контролируемых Вторым Альянсом, были захвачены пиратами: освобождены.

В большинстве случаев ролик успели показать дважды, прежде чем Второй Альянс оставил попытки заблокировать его кибернетическими средствами и попросту отключил питание экранов.

Через спутники. Через наземные передатчики. По кабелю. По вайфаю. По микроволнам и даже по радио. Правда пошла в партизанскую атаку.

И каждый экземпляр медиакапсулы заканчивался брошенным Второму Альянсу призывом.

Встречайте нас в ООН и попробуйте опровергнуть наши доказательства. Предоставьте встречные, попробуйте доказать, что мы лжём. Встречайте нас в Женеве. Встречайте нас в Международном трибунале. Везде! Наши факты против ваших. И пускай мир решит, кто прав. Мы вызываем вас в суд!

Впрочем, нет, то не был финальный фрагмент капсулы; было там ещё кое-что. Видео с наступлением егернаута на Триумфальную Арку, с Рикенгарпом и Юкё; рок и битва, неумолимый егернаут насилия крушит Арку и бойцов...

И кульминацией видео, постепенно нараставшей от фонового шепотка до громогласного эхо-раската, звучала музыка Рикенгарпа, его Песня под названием Юность, его электрогитарный саундтрек этого фильма, документальной военной атаки. Композиция Рикенгарпа была как боевой марш. Ударные требовали справедливости; громовой раскат рок-н-ролльного вокала требовал свободы. Это и была фоновая среда для пиратского сообщения.

Всё это выплеснулось во всемирную медиасеть.

И это была только первая, верхняя функция чипированных агентов, работавших на Плато. Объединённых электронной онлайновой телепатией чиповых факиров кремниевых глубин; электромагнитного сообщества, каркаса глобального электронного разума.

Существовал, ну или Смок с Лэнгом так полагали, и другой глобальный разум, достучаться до которого было второй задачей чипового сообщества.

Импульсы, посылаемые на пике интенсивности мышления коллективного разума (во всяком случае, в согласии с расчётами Лэнга), несли электромагнитно закодированную информацию, незамедлительно воспринимаемую человеческими биоэлектрическими полями; внедряли её в подсознание всех людей планеты. Идея, оживший мем, летящий на гребне волны великого эфирного психоцунами, незримо обходящего шар земной с правильными интервалами...

– Чувак, это ведь, скорее всего, чушь собачья, – говорил Жером. – А если даже и нет, не может ли у нас получиться что похуже? Вроде промывки мозгов.

Смок ответил, что волна энтелехии несёт только правду. Любые иные утверждения разбиваются о собственную внутреннюю несогласованность и нарушают внутреннюю структуру сознательного восприятия волны. Волна слагается из согласованных актов восприятия, а эти акты, в свою очередь, постепенно превращаются из подозрений в консенсуальные истины. Бывали исключения, сказал Смок, но в основном Коллективный Разум приемлет только правду. Правду, которая в обычном состоянии загнана вглубь. Но в сочетании с информацией, поступающей из Сети, она в нужный момент в нужном месте воспрянет к поверхности – идеей. Идеей отвержения расизма, признания фактов насилия, видения сопричастности всего человечества тем, кто подвергается таковому насилию, и осознания, что настало время подтвердить эту сопричастность действием.

Так было в 1989-м, когда студенческие волнения в Китае совпали по времени с перестройкой и гласностью при Горбачёве или триумфом «Солидарности» в Польше. И позже, в Арабскую Весну[75]75
  Напомним, что точка бифуркации вселенной Песни под названием Юность с нашей реальностью, согласно этой редакции, находится в 2013 г., когда после Арабской Весны Израиль и арабские страны подписали Каирский договор о снятии взаимных претензий и провозглашении Палестинской автономии независимым государством; об этом сказано в первом романе трилогии, Полное затмение. Естественно, в первоначальной редакции, под которой книги издавались в 1985-1990 гг., весь этот фрагмент, как и вышецитируемое объяснение, отсутствует и добавлен автором позднее.


[Закрыть]. Отчасти она порождена была глобальными телекоммуникациями и социальными сетями, а отчасти – возникла из согласованной идеи, несущейся на гребне волны через Коллективный Разум.

Жером обдумал эту идею и решил присоединиться. Интуитивное решение. Он просто почувствовал, что так надо.

И вот он подключил свой чип к трансляции предоставленной Смоком программы; привнёс биополе своего мозга в глобальное психополе, добавил свой микроскопический импульс к Великой Волне.

Возможно, это чушь собачья. Возможно, они принимают желаемое за действительное. Возможно, у Смока крыша поехала от поисков смысла в мире бессмысленного насилия.

Возможно, это не более чем инструмент психологической разгрузки, вроде молитвы.

Как и в случае молитвы – отчего бы не попытаться?

Париж

Они явились из окрестных городков и деревень; нахлынули с юга Франции, из Испании; некоторые даже приплыли из Северной Африки через Средиземное море. Они вышли из своих городских схронов. Они вырвались из центров переработки, сметая и обращая в бегство перепуганных ВАшников, которым уже некоторое время задерживали зарплату; камеры и автоматические ружья бездействовали, обезвреженные хакерами Нового Сопротивления. Они переправились через пролив из Англии. Их вели отряды Бадуа и партизаны НС, но в большинстве своём то были гражданские, и действовали они сами по себе, вооружившись кто чем или вообще безоружные.

То были евреи, арабы, индийцы, иранцы, чёрные и азиаты. То были люди разных цветов кожи и различных религий. Были средь них иудаисты, мусульмане, индуисты, буддисты, сикхи и суфии. Тысячи христиан, симпатизировавших им, поддержали восстание.

В общей сложности тем утром прибыло примерно полмиллиона человек.

Над площадью Отель-де-Виль разгоралось солнце. Небо было безоблачное, бескрайне-синее, цвета знамени Нового Сопротивления. Вычурно отделанная громада штаб-квартиры Второго Альянса стояла, равнодушная к воплям ярившейся снаружи толпы. Роузлэнд бросил клич, и толпа подхватила его:

– JAMAIS PLUS! НИКОГДА БОЛЬШЕ! JAMAIS PLUS! НИКОГДА БОЛЬШЕ! JAMAIS PLUS! НИКОГДА БОЛЬШЕ!

Люди размахивали голубыми флагами, сделанными на скорую руку. Кулаки сотрясали воздух, наэлектризованный чувством единства.

Внутри Отеля-де-Виль Уотсон сидел в дежурке, приспособленной под камеру, и наблюдал за происходящим, вперившись в размытую картинку на древнем переносном телевизоре.

Он слышал, как снаружи они скандируют и выкрикивают проклятия; он видел их на консоли, слышал полный возбуждения голос комментатора, сообразившего, что присутствует при поворотном моменте истории. Тем утром состоялось несколько стычек – бойцы Сопротивления против эсэсовцев и парижских скинхедов. Но большая часть «элитных отрядов» Партии единства дезертировала, попряталась, пустилась в бега за новыми документами. Они запаниковали, когда этим утром натовские комиссары нагрянули в оставшиеся центры обработки беженцев и закрыли их. В здании было примерно пятьсот членов ВА. Пятьсот крепких орешков против пятисот тысяч снаружи. Перед Отелем, само собой, выстроились автоматические танки – совершенно беспомощные. Новое Сопротивление взломало их системы управления и перехватило контроль над танками через посредство своих хакеров. Бадуа дал им деньги, а за эти деньги они купили нужную технику. Хирургической точности удары Моссада и сил Бадуа привели егернауты в негодность, если не полностью изничтожили.

Уотсон переключил канал и наткнулся на очередную передачу из Лондона: там на улицах тоже царил бедлам. Уотсон горько засмеялся, глядя, как слоняются по городу сублюди, эти «щенки». Провокаторы Сопротивления учинили мятеж рядом с лабораториями Второго Альянса, ворвались туда и открыли клетки; и отшатнулись в ужасе от увиденного. Они не стали закрывать ворот. Сублюди, выведенные покойным доктором Купером, бежали, брели и выползали из лабораторий, вырываясь на улицы... в безжалостной наготе своей.

Комментатор возбуждённо булькал про неудачные генетические эксперименты ВА, попытки создать расу субчеловеков, люмпен-рабочих; импровизируя в прямом эфире без указки редакции, обвинял ВА в незаконных и этически неприемлемых опытах...

Щенки. То и дело останавливаются наложить кучу или вылизать грязную стену, покопаться в куче мусора. Физически калечные, омерзительно чахлые, будто кто-то оживил человеческие фигурки, слепленные из жёваной резинки. Издают звуки, подобные крикам обезьян и мычанию ослов... безволосые двуногие малорослики...

Господи, ну и зрелище.

В углу экрана мигнуло уведомление: ДОСТУПНА ТРЁХМЕРНАЯ ВЕРСИЯ. Чудесно. Будь у него голографическая гарнитура, сейчас бы полюбовался, как маленькие уродцы испражняются в 3D.

Уотсон начал смеяться. Он смеялся долго. У него слёзы потекли из глаз и закололо в боках, а потом он услышал, как щёлкает замок на двери, поднял голову и увидел там Гиссена с Рольфом.

Значит, Рольф с ним сговорился.

Уотсон заметил, что оба в обычных принтерных уличных костюмах. Замысловатая старомодная одежда Гиссена куда-то делась.

Уотсон перестал смеяться, но ненадолго. Посмотрев Гиссену в лицо, он снова расхохотался. Гребаный говнюк наложил в штаны от страха.

– Рольф, – сказал Гиссен по-немецки, – у него истерика.

Рольф приблизился к Уотсону с пистолетом в руке, глядя на него без всякого выражения, и дважды сильно ударил Уотсона стволом по лицу, раскровянив губу и выбив из того смех.

– Рольф, – пробормотал Уотсон, чувствуя вкус крови на языке и мешая кровь со словами, – ах ты ж трусливый предатель.

Рольф ещё некоторое время бесстрастно смотрел на него, затем ухватил за локоть и поднял на ноги. Другой рукой он прижал к боку Уотсона дуло.

– Пойдём.

– Думаете, получится меня им сторговать? Толпам снаружи? – спросил Уотсон, срываясь на визг. – Вы правда думаете, что они не узнают вас по делам вашим?

Гиссен пробормотал:

– Мне так кажется, всё зависит от того, что сказать и чьими устами. Рольф, отведи его в зал.

– Они вас живыми не отпустят, – говорил Уотсон, пока его волокли по коридору. – А если бы и отпустили, что с того? Мы все теперь военные преступники.

– Мертвецы с нас не спросят, – заметил Гиссен. – Финальная фаза Полного Затмения ещё впереди.

– Правда, что ли? – расхохотался Уотсон, когда они вытолкнули его в зал. – Полному Затмению каюк. РСВ больше нет, Гиссен. Единственные имевшиеся у нас культуры вируса похищены активистами Сопротивления, и мы не успели их распылить. Вируса больше не осталось, Гиссен. Они забрали всё. Понимаешь? Всё.

Гиссен уставился на него.

– Идиот! Ты хранил все культуры в одном месте?

– Это всего на один день, – извиняющимся тоном отвечал Уотсон, пожимая плечами. – Но они знали, какой именно день. Их хакеры пролезли в наши логистические программы... – Он пожал плечами снова, широким жестом, имитируя француза, и опять неудержимо расхохотался. – Мертвецы с нас не спросят, говоришь? Знал бы ты, Гиссен, как бывают разговорчивы мертвецы! И я тоже заговорю! Выложим карты на стол и посмотрим, кто блефует, э?

– По крайней мере, в одном я могу быть уверен, – сказал Гиссен. – Ты ничего не скажешь.

Он подал знак двум кряжистым штурмовикам ВА в доспехах и зеркальных шлемах. Те помогли Рольфу придержать брыкавшегося Уотсона, пока Гиссен вынимал из кармана плаща скальпель, разводил Уотсону губы стволом пистолета и вырезал тому язык.

Ларусс, конечно, выступил по телевидению, стараясь успокоить людей, излить масло своего красноречия в неспокойные воды, но ни одна из его передач не попала в эфир: НС их глушило. Казалось, пираты НС везде.

Члены Внутреннего Круга тоскливо ожидали, пока прилетит вертолёт и унесёт их из Отеля-де-Виль... пока не прилетело сообщение, что вертолёт сбит Моссадом, а вокруг здания кружат два израильских боевых коптера.

Внутренний Круг собрался в Париже обсудить текущий кризис. Никто не ожидал столь спонтанного – или, возможно, не столь уж и спонтанного – восстания масс. Ларусс вышел на парадную лестницу Отеля-де-Виль и поднял к губам рупор, обращаясь к морю лиц. Он пытался объяснить им, что вот этот хихикающий, плюющийся кровью человек, которого конвоируют за спиной Ларусса охранники, и повинен в ужасах террора, проводившегося под носом у французского правительства, втайне от Ларусса, которого «держали в неведении», который понятия не имел, что творилось в центрах переработки или лабораториях Второго Альянса... этот человек, этот монстр, этот гнусный полковник Уотсон...

Уотсон лишь стоял, гортанно хихикая, и на губах его пузырилась кровь. Я говорю с ними кровью, думал он. Я говорю с ними, говорю с предельной искренностью, я говорю им правду. Я говорю с ними кровью.

Не успел Ларусс дойти до трети запланированного обращения (впрочем, слова его и так терялись в рёве толпы), как прогремели выстрелы; он упал, толпа ринулась вперёд, охрану Ларусса смяли и утрамбовали в кашу.

После этого мятежники занялись Уотсоном, повалили его наземь и принялись топтать ногами; они сломали ему рёбра и вмяли черепные кости в мозг, обессмысливая его идеи и саму личность, стирая информацию старомодным способом.

Мозг его был уже мёртв, но тело продолжало дёргаться под нестройными автоматическими импульсами жизни, пока его не убила, в общем-то бездумно, старая афганка с ножницами.

Она ежедневно работала этими ножницами в ателье. С той же методичной тщательностью, какую взрастил в ней этот труд, она перерезала Уотсону ножницами яремную вену.

Конечно, Стейнфельд тоже был там, на краю толпы, честно пытаясь как-то контролировать происходящее. Леспер, выйдя из подполья, присоединился к нему; у обоих были моссадовские «узи». Они надеялись взять членов Внутреннего Круга живыми и предать суду, дабы правда была озвучена во всеуслышание. Они орали своим бойцам, чтобы те сдержали напор толпы. Но партизан Нового Сопротивления смяли и отбросили, а стрелять в гражданских им не хотелось. Кроме того, у мусульман НС был особый зуб на Второй Альянс: мусульманский мир ополчился на Крэндалла и Уотсона за их богомерзкую поддельную Библию, за клевету Лже-Иисуса в адрес Магомета. Перед лицом дикой ярости исламистов военная стратегия оказалась бессильна.

– Attente! – взывал Леспер. – Подождите!

Но его никто не слушал. Толпа жаждала возмездия; возмущение переросло в лютый гнев. Взорвался заряд фрустрации от войны, мытарств и преследований властей. Люди выбили двери и рассыпались по вестибюлю, пулями и булыжниками снося со стен красочную лепнину и древние портреты, громя консоли ресепшионистов и выбивая окна – а также отнимая жизни у ошеломлённых охранников. Охрана была в доспехах, но какой прок от брони, если на тебя прут десятеро, точно обезумевшие медузы: разрывают броню, словно вскрывая устричную раковину, вгрызаются в мягкую и уязвимую человеческую плоть внутри, забивают до смерти людей, которые только и успели задуматься, а что они вообще тут делают и как дошли до жизни такой.

ВАшники отключили лифты, но толпа без труда пробралась на верхние этажи, ворвалась на комм-узел и в комнаты, где создавался поддельный образ Ларусса. Атака на комнату управления реальностью, о которой молил У. С. Берроуз.

Там обнаружились Рольф и Гиссен.

Гиссена вытащили из-под стола секретарши. Он плевался в них проклятьями, пока ему не вогнали пулю в рот: тут он сложился пополам, и вся его хрупкая педантичность рассыпалась на осколки от этой пули, он стал кричать и плакать, как потерявшийся мальчик, и долго так плакал и ныл... Стейнфельд и Леспер пытались пробиться к нему через толпу, надеясь добыть живым для трибунала, но толпа оттеснила их, подхватила Гиссена и понесла его к окну.

Его узнали. Ненасытный. Человек, которого допрашивал Гиссен, жертва пыток – узнал его первым. И первым заорал:

– Выбросить его из окна!

Гиссена вышвырнули в окно головой вперёд, и он приземлился в орущую на улице толпу, оставляя по себе струю крови.

В коридоре пытались прорваться к выходу на крышу несколько сотен ВАшников, некоторые в броне, некоторые в дорогих костюмах. С ними восставшим сладить было тяжелей. Но мятежники выдвинули вперёд партизан с оружием, и те открыли огонь, методично разя врагов. Некоторые фашисты, во главе с Рольфом, нашли в себе силы отстреливаться; Рольф, вниз по коридору, выкрикивал арийские обеты, стрелял из карабина и визжал:

– Juden Swine![76]76
  Еврейские свиньи! (нем.-англ.).


[Закрыть]

Стейнфельд и Леспер вздохнули как один и дружно выстрелили. Очередь «узи» Стейнфельда разорвала Рольфу рот, загнав расистские эпитеты назад в череп пулевым кулаком. С таким ответом не поспоришь.

Старинное здание разнесли подчистую. Всех, кто был внутри, убили, за исключением мелких сошек. Отель-де-Виль разграбили и сожгли до основания.

Большинство высших администраторов Второго Альянса погибли в первые двадцать минут восстания, и смертью крайне мучительной.

Стейнфельд сожалел, что их не удалось привлечь к суду. Что же касается их предсмертных мук, то об этом он не жалел вовсе.

Бой был выигран, так что, думал Торренс, Стейнфельду не было никакого резона поступать так на вертолётной площадке.

Там сгрудились члены Внутреннего Круга ВА – те четверо, кто остался в живых, в том числе сам старик Егер. Их окружили элитные фанатики СС и полдюжины штурмовиков ВА в полной броне. Они были на полной милости восставших. Их можно было захватить живыми или, откажись они сдаваться, сбить в воздухе ракетами. Не было совершенно никакого резона Стейнфельду их атаковать. Ни малейшего.

Но именно так поступил Стейнфельд. Он побежал к ним – скорее неуклюже, поскольку решение боевых вопросов привык перекладывать на Торренса. Он атаковал их с армейской винтовкой в руках, и оружие его, плюясь огнём, произносило единственную речь, какая сегодня имела значение.

– Стейнфельд, что ты, чёрт побери?.. – завопил Торренс. Кинувшись ему вслед, он попытался прикрыть Стейнфельда огнём, но подотстал из-за ноги.

Упали Егер и другой фашист – а потом штурмовики открыли огонь по Стейнфельду с Торренсом. Стейнфельд резко дёрнулся: в него попали дюжиной пуль. Его закрутило, и он рухнул, продолжая стрелять. Торренс вышиб мозги штурмовику, убившему Стейнфельда.

И тут в него попали тоже. Он ощутил резкий удар в грудь и ещё один, в правое бедро. Он упал.

Стейнфельд, что ты, блин, натворил? Не было смысла. Мы же их сделали. Мы их поймали. Не было никакого...

– Был у него резон, – произнёс Роузлэнд.

Роузлэнд сидел у койки Торренса в набитом до отказа правительственном госпитале Новой Французской Республики. В палате лежали ещё четверо. Торренс не ответил вслух, потому что по его трахее вниз, к разорванному пулей правому лёгкому, спускалась трубка, но взглянул на Роузлэнда, безмолвно спрашивая: О чём это ты, мать твою так?

– Он вёл личный дневник на иврите, – сказал Роузлэнд. Посмотрел на Торренса. Вид у Роузлэнда был совсем больной, хотя его не ранили. Было похоже, что ему трудно сидеть прямо. Торренс догадался, что друг не спит уже несколько суток.

– Я нашёл дневник в его вещах, когда собирал их для отправки моссадовцам. Я не утерпел. Я прочёл его. Там по большей части бесполезный для вражеской разведки материал – так, общие размышления. В основном личные переживания, идеи и чувства. И под конец – про Пазолини. Оказалось, что он знал про Пазолини и следил за ней. Стейнфельду стало известно, что она в контакте с оперативниками Уитчера. Он узнал про их затею с вирусом – перехватил и экстрагировал одного из агентов Уитчера. Он боролся с собой. Знал, что она одна осталась с образцом нерасоселективного вируса. Он считал, что, если она пойдёт до конца и сделает это – выпустит вирус в Берлине, подбросив фальшивый манифест, – то враг понесёт серьёзный ущерб, и в долгосрочной перспективе больше жизней будет спасено, чем нет. Затем он пришёл к выводу, что это ничуть не хуже – и оправдания жертвам десятков тысяч гражданских во имя какой-то политической стратегии быть не может. Он правда в этом уверился, честное слово. Но когда он переменил своё решение, было уже поздно. Она уехала в Берлин. Он пытался её найти, остановить... – Роузлэнд покачал головой. – Я видел его лицо, когда пришли новости из Берлина. Я никогда не видел на его лице такого открытого проявления эмоций...

Торренс едва заметно кивнул. Но подумал: Стейнфельд мог это остановить. Он позволил своей ненависти к ВА извести двести тысяч человек.

Разумеется, Стейнфельд отдавал себе в этом отчёт. Потому-то и ринулся в атаку на крыше.

Он присоединился к тем, чьи жизни израсходовал. Виновный лёг рядом с невинными.

Остров Мерино

– Куда мы сегодня пойдём? – спросила Алюэтт, подбросив босой ножкой белоснежную пену. Она бегала по линии прибоя, то убегая от волн, то приближаясь.

– Куда захочешь, – ответил Смок.

– А как насчёт завтра?

– Куда захочешь.

– Ты хочешь остаться на Мерино?

– Теперь это мой дом. Потому-то мы и вернулись. Это мой и твой дом. У меня грант, я намерен тут остаться и написать книжку; просто чтобы заняться чем-нибудь, но в основном – плавать с тобой, помогать тебе с домашними заданиями и говорить: нет, тебе нельзя смотреть спутниковое телевидение.

– Я тоже имею право смотреть телевизор.

– Нет, не имеешь.

– Нет, имею. Ну так, понемножку иногда.

– Может быть. Понемножку иногда.

Она пустилась в счастливый пляс вокруг него. Он печально улыбнулся, поглядел на залитый солнцем пляж и пальмы у дороги – высокие лохматые деревья кивали ему на лёгком ветру. Там и сям торчали пеньки, оставленные бомбардировкой, но большая часть пальм уцелела. Как и большинство островитян.

– Алюэтт, – произнёс он, – а ворон именно в тот момент умер?

– Когда мы отправили это сообщение в энтелехию? В поле Лэнга?

– Да. Это ты сделала?

– Нет. Но он умер в это мгновение. Он слетел с моего плеча и упал на колени. Я даже особо и не заметила, я же была в чиповом единении, сам понимаешь, но потом я расплакалась, когда нашла его. Но часть моего сознания всё время замечает, что вокруг меня творится. Он умер именно в этот момент. Когда мы отправили сообщение.

– Ох-хох. Вот чёрт.

– Дядя Джек?

– Да?

– Мистер Кесслер говорит, что твоя энтелехия – чухня на постном масле. Он говорит, что она не работает. А ты как думаешь, она сработала? Похоже, что так. Все же видели, что произошло, и потом они стали действовать.

– А может, это просто мы со СМИ подгадали нужный момент. Не знаю, сработала ли она. С такими вещами всегда трудно сказать, реальны они или нет. И если они реальны – значит, тот, кто их создал, тот, кто устроил этот мир, пожелал, чтобы так случилось. В смысле, они сами должны этого хотеть, так что мы не можем быть уверены, реальны они или нет. То, что люди относят к спиритической сфере...

– А можно мороженого?

– Ты слишком растолстела для мороженого.

Она совсем не растолстела, но притворилась, что разгневана замечанием.

– Неправда! Скорость моего метаболизма требует мороженого!

– Скорость твоего метаболизма. Ох-хо. Ладно, в таком случае пускай. Да. Можно мороженого.

– А можно другую птицу?

– Другого ворона?

– Нет. Какаду. Жёлтого какаду. Я знаю тут человека, который такого продаёт.

– Да. Мороженого и жёлтого какаду. Почему бы и нет? Взявшись за руки, они пошли обратно в отель.

ПерСт, Космическая Колония.

Четыре месяца спустя

Клэр подрезала розы.

Она работала со шпалерой красных роз для нового проекта по благоустройству Техсекции. Так она убивала время. Несмотря на фильтры, солнце жарило как следует, в воздухе стоял густой сладкий запах роз, и ей было приятно, что мышцы ноют от усталости. Наверное, потом надо сходить поплавать.

– Могу я помочь?

Она подняла глаза на незнакомца и вежливо улыбнулась ему. Азиат. Возможно, японец. Но для японца высоковат. Наверное, полукровка: наполовину американец, наполовину японец, судя по его росту и акценту. Кажется усталым и тощим. Смутно знакомым. Она его, наверное, где-то в Колонии раньше видела.

– Если хотите, можете помочь, – сказала она. – У меня, правда, больше нет кусачек. Вы разбираетесь в садоводстве?

– Не-а.

Его голос...

Он улыбнулся. Улыбка была ей знакома. Она обнаружила, что смотрит на его ухо. Уши несколько различались по оттенку кожи. У основания одного из них виднелся шрам.

– Моя сестра, – говорил человек, – обычно просила меня помочь у мамы в саду, когда мы были детьми. А я ей говорил: Китти, я займусь садом, когда мне больше нечего будет делать. Это, скорее всего, значит – никогда. – Он пожал плечами. – Теперь это никогда – настало.

– Вашу сестру зовут Китти?

– Да.

– Дэнни?

– Да.

– Дэнни?

– Ох-хо. Я...

Он не успел закончить. Она так кинулась ему в объятия, что едва с ног не сбила.

– Дэнни...

Спустя какое-то время, возможно, час, а может, и три – они не могли бы сказать, сколько времени проговорили, – они шли через невысокую рощицу рядом со старым памятником техникам, погибшим на строительстве Колонии. Клэр посмотрела на монумент, и в глазах её проступила неподдельная боль.

– Дэн... пока я была... пока мы были разлучены, у меня случилась связь.

– Правда? У меня тоже. – Он потрогал новое ухо.

– Но он погиб. В космосе.

– Твой экс погиб? И моя тоже.

Они помолчали немного, гуляя в искусственных сумерках, потом Торренс сказал:

– Слушай, я не один прилетел. Тут со мной друг, человек по фамилии Роузлэнд. Эйб Роузлэнд. Он... немного суицидален. Он один из лучших бойцов НС. Когда всё закончилось, он собирался было завербоваться в израильскую армию – у Израиля высокие шансы ввязаться в войну с этими новыми ливийскими чурбанами-фундаменталистами, если Бадуа не разберётся. Эйб ищет смерти, вот и всё. Он похож на Стейнфельда, только его гложет иная вина. А может, не такая уж иная. Я его чуть не силком сюда затащил. Ему нужно... убежище. Место, где можно начать всё с чистого листа. И мне тоже. Впрочем, Эйб пока не выходит из своей каюты. Я тут думал, может, ты ему работу в СБ предложишь, и...

– Считай, что замётано. Я пошлю нашу новую шефиню с ним поговорить. Она его возьмёт на работу. По тому, что ты рассказываешь, похоже, что они найдут общий язык. А может, она его не только на работу возьмёт.