Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Он кивнул.

– Далия их послала, как пить дать. Наверное, закупила месячную дозу энергетика на всю банду и приказала сторожить. А мусорные панки фашистов не любят.

– Служба безопасности Второго Альянса отзвонится во Францию, – заметил Баррабас. – Они пошлют группу перехвата.

Смок покачал головой.

– Нас лодка встретит ещё до того, как этот паром причалит к берегу. Я договорился с боцманом. Через несколько минут объявят, что на пароме авария, примерно в миле от французского побережья...

Джо Энн его не слушала.

– Боже, Боже. Эти ребята погибли за нас.

Баррабас обнял её за плечи и засунул в ладошку белый пластиковый стаканчик горячего шоколада.

– Не плачь из-за них. Они ради этого и жили, милая. Они в каком-то смысле уже мертвы, они все мертвы, дорогая, по уши. Это порождения войны. У них крыша давно уже поехала.

Она закусила губу и отвернулась к окну.

– Ой блин. Что ж я наделала?

Непонятно было, что она имеет в виду. Что ж я наделала, чтобы заслужить в такое вляпаться? Или: Что ж я натворила?

Баррабас решил не уточнять.

Париж, три дня спустя

Винный погреб, переделанный НС под зал совещаний, был набит до отказа. И самое грустное, думал Роузлэнд, в том, что все тут отпетые трезвенники поневоле. Он бы с радостью напился.

Лидеры парижского Нового Сопротивления сидели в тесноте – на складных металлических стульях, на полу, просто на корточках у стен. Дверь открыли, но в помещении было душновато. Стейнфельд и Смок за столом листали распечатки, остальные сидели, глядя на них, нестройными рядами. Хэнд расположился поодаль, внося заметки в свой КПК.

– Насколько близки они к осуществлению своей программы? – спросил Торренс.

Смок вздохнул. Бросил взгляд на новых участников, англичанина Патрика Баррабаса и молодую американку Джо Энн Тейк.

– Исходя из данных, которые мы получили в ходе экстракции Джо Энн, вирусная атака будет предпринята сразу, как только они накопят достаточное количество патогена. У них есть для этого производственные мощности. Когда вирус выпустят в окружающую среду, он некоторое время будет размножаться там – но не до бесконечности. Он спроектирован так, чтобы самостоятельно отмереть. Убив перед тем сотни миллионов. Они продолжают тестировать его эффективность, но вряд ли на эти испытания уйдёт много времени.

Мне бы сейчас разразиться воплями, вскипеть от гнева, испытать шок, думал Роузлэнд. Хоть что-нибудь.

Но он ничего не чувствовал. Он не удивился. Новое Окончательное Решение вполне гармонично разместилось в уравнении. Это в их стиле. Он чего-то в этом роде и ждал. Вполне осмысленный поступок. Расоселективный вирус, поражающий только людей с неугодной ДНК: такой эффективности старые нацисты позавидовали бы.

Отец Леспер заметил:

– Думаю, они уже некоторое время – около месяца – тестировали в центрах переработки ранние версии вируса. Люди там умирают быстрей обычного, и симптомы странные.

– Oh, merde[62]62
  Вот дерьмо (франц.).


[Закрыть], – прошептала Бибиш. Глаза её наполнились слезами. Торренс обнял её. Все пару мгновений сидели тихо, представив себе страдания умирающих.

– Вы без проблем выбрались из страны? – спросил Роузлэнд, мотнув головой в сторону Баррабаса и Джо Энн. Он хотел сменить тему. Он просто думать не мог про то, как дети умирали от вируса.

– Были некоторые, – сказал Смок. – В гавани. Там нас поджидали убийцы ВА. Без формы, но с оружием. Они полиции ничего не сказали. – Он скорбно усмехнулся. – Британские мальцы-скейтбордисты с ними разделались. Далия кой-кому позвонила, собрала банду. ВАшники попытались было нас перехватить, а тут откуда ни возьмись эти панки...

Роузлэнд сморгнул.

– Скейтбордисты? Вы что, шутите?

Но он не удивился. Он ничему больше не удивлялся.

Смок добавил с грустным удовлетворением:

– ВАшники, по всему судя, крутые перцы, а вопили, как резаные.

Они говорили отсутствующим тоном. Все думали о том, что надвигалось. Кое о чём другом.

– Жером-X, Беттина и Боунс... – начал Стейнфельд, кивнув тощему, как скелет, негру, который сидел в углу, скрестив руки на груди. – Вломились в компьютеры ВА и выяснили, что те заказывают генетическое сырьё для массового производства вирусов.

– Не может быть, – с отчаянием воскликнул Хэнд. Он сидел справа от Роузлэнда, спиной к стене, и отстукивал заметки на своём «палмере».

Стейнфельд не позволял ему записывать собрания – только заметки делать. И эти записи проверял сам. Уже само присутствие Хэнда здесь подвергало НС достаточной опасности. Роузлэнду оставалось надеяться, что Смок поставил на верную лошадку.

– Это просто... в это просто невозможно поверить! – продолжал Хэнд. – Не посмеют же они так далеко зайти. Такой геноцид, уничтожение целых народов...

– Вы не можете в это поверить? – спросил Торренс безжизненным тоном. Лицо его ничего не выражало. Он большую часть времени так выглядел и говорил с тех самых пор, как состоялась казнь на площади Клиши. – Вы, блин, не можете в это поверить. Вы поверили в центры переработки. Вы видели, как егернаут давит людей и пережёвывает их. Какое значение имеют масштабы?

Хэнд замотал головой. От самоуверенного креакла-репортёра, прибывшего в Париж, и следа не осталось. Он выглядел больным, истощённым и загнанным.

– Наверняка они собираются лишь... угрожать нам вирусом, взять нас всех в заложники...

– Вы когда-нибудь читали про Ваннзейскую конференцию? – поинтересовался у него Роузлэнд. – Нацисты в 1940-х планировали там истребление миллионов. Вы хоть представляете себе, как спокойны были эти клинические психопаты? Психопатическая идеология превращает своих приверженцев в психопатов, Норман. Они воспользуются вирусом.

– Это... неэффективно экономически! Коллапс будет такой, что это попросту непрактично даже для... – Голос Хэнда, задрожав, упал.

– У нашего нового знакомца Патрика Баррабаса есть что рассказать на сей счёт, – ответил Смок. – Они разрабатывают своего рода самодельную рабочую силу. Генетически выводят работный пул тупых, послушных люмпенов. Щенки, так они их прозвали, с потугами на юмор. Полулюди. Сублюди. Карикатура на «низшие расы»... – Он скорчил гримасу. – Вероятно, дело идёт не так, как им бы хотелось. В любом случае, Баррабас скопировал один из видеофайлов ВА и принёс сюда. Вы получите эти материалы, Хэнд.

– Как вам удалось скопировать его? – спросил Роузлэнд.

– Баррабас был оперативником Второго Альянса, – без утайки ответил Смок, и атмосфера в комнате заметно наэлектризовалась. – Он изменил им. Он теперь наш. Он скопировал файл, когда у него начались трудности с Купером. Подумал, что файл ему пригодится для шантажа этих подонков.

Баррабас не отрываясь глядел на свои колени, понимая, что все в комнате не отрываясь смотрят на него. На его лице заходили гневные желваки.

– Мы сунули его в экстрактор и решили, что ему можно доверять. Он практически избавился от иллюзий.

Баррабас хмыкнул.

– Избавился от иллюзий. – Голос его дрогнул. – Блин, это слабо сказано. Избавился. Мать вашу, да они ж гребаные маньяки.

Либо он талантливый актёр, либо искренен, решил Роузлэнд. Баррабас теперь знал всё. Наверное, кое-что понял – что люди всегда люди, а смерть окончательна. Но глубокие страдания перед смертью растягиваются в субъективную вечность.

– Ладно, Баррабас, – сказал Роузлэнд, – залезай к нам в лодку.

Баррабас медленно поднялся, подошёл и пожал еврею руку.

Торренс удалился в кладовку, желая остаться в одиночестве. Он сидел у окна в затхлой темноте, ожидая, пока выйдет луна. Просто чтобы чего-нибудь ждать. Он думал о вирусах. Вирусах, которые парализуют работу компьютеров, и вирусах, которые убивают людей.

Он размышлял о Гиссене. Гиссен побеждал. Гиссен, Уотсон и Крэндалл. Если сдаться им, победят ли они? Нет, блин. Они лишь выдернут из рядов НС самовлюблённого партизана. Самоназначенного Че, которому даже сражаться особо не за кого. Однако казни бы на некоторое время прекратились.

Он думал о Рэнди Мэйнарде, своём университетском приятеле. Они довольно тесно контачили некоторое время. Потом Торренс узнал, что Рэнди гей. И дистанцировался от Рэнди, не отсекая его, однако, полностью. Гм. Может, он его и полностью от себя отрезал.

Впрочем, его всё равно как обухом по голове застигла весть, что у Рэнди СПИД-3. Стоило разработать вакцину против ВИЧ, как проклятый вирус мутировал, и вакцина против новой разновидности оказывалась бессильна. СПИД-3 убивал очень быстро. За срок от трёх недель до шести месяцев после контакта с заразой. У Рэнди первые существенные симптомы проявились через два с половиной месяца. Ещё некоторое время жизни ему спасли противовирусной терапией.

И Торренс вспомнил кое-что из сказанного ему Рэнди в госпитале.

– Я открываю глаза поутру, и минуту-другую я просто здесь, валяюсь в постели, потягиваюсь, зеваю, оглядываюсь. Думаю, ну ты понял, о том, чем бы мне сегодня заняться. Всегда проходит минута-другая, а потом вспоминаю... ты понял... что я умираю...

Торренс тоже себя так чувствовал, более или менее. Он мог работать, помогать Новому Сопротивлению. Он мог общаться с Бибиш. Ему периодически удавалось на минуту-другую абстрагироваться от личной вины. Но тень её никогда не уходила далеко.

Он всё ещё слышал крики на площади Клиши. Крики людей, которых убивали за преступления террориста Остроглаза.

Сморгнув слёзы, он горько рассмеялся. Остроглаз. Удачная шуточка, блин.

Некоторые умерли быстро...

За преступления...

А некоторые не так быстро.

Террориста...

Фонтаны крови...

Остроглаза.

– Дэн? – Скрип половиц под её ногами. – Дэнни?

– Слышь, Бибиш, просто проваливай сейчас на какое-то время, а?

– Не нравится мне, когда ты так говоришь. – Она опустилась на корточки рядом. – Не плачь. Это не твоя вина.

– Ты хотя бы не говори так, а? – прорычал он.

– Ты и меня заставляешь печалиться из-за этого главна.

– Чего?

– Говна. Merde.

– А, говна. – Он засмеялся, как придурок. – А мне насрать, если ты опечалена. Оставь меня, блин, в покое, поняла или нет?

– Ты... – Она помолчала, подыскивая подходящее американское оскорбление. – Слизняк. Сопляк.

– Это что ещё за гребаная психотерапия? Думаешь, я сам в себе не разбираюсь? Обзывай, как душе угодно.

Она испробовала другой способ.

– Это ты убил тех людей. Они умерли из-за тебя.

– Что?

Она закатила ему оплеуху. Схватила за волосы и откинула голову назад.

– А если на этот раз я тебя отшлёпаю, Остроглаз?

Он вырвался.

– Что за идиотские игры?

Она кинулась на него, сильно ударила по спине и оседлала.

– А накось-выкуси, сука!

Его движение было стремительней выброса пружинного лезвия. Бибиш отлетела к стене.

Перед глазами замельтешили красные огни. (Он слышал крики на площади Клиши.) Он рванулся...

И увидел кровь – кровь на своих руках. Посмотрел на Бибиш. Она лежала неподвижно, прижавшись к стене, закрыв глаза.

– Бибиш?

Она открыла глаза и грустно улыбнулась.

– Ça va[63]63
  Зд.: ничего страшного (франц.).


[Закрыть]. Я в порядке.

Он рассёк ей губу до крови.

– О Господи, Бибиш, прости.

– Я в порядке. А ты как?

– Я? – Ему полегчало. Он подумал, что должен бы устыдиться этого облегчения. Презрение к себе накрыло его скользкой масляной плёнкой. – Чёрт подери. Зачем ты...

Боже. Прости. Мне нет прощения. Нельзя было тебя бить. Так серьёзно, твоя губа... Прости...

– Ты мне сделал больно.

– Прости... – У него плечи затряслись.

– Нельзя делать мне так больно. Нельзя бить женщин так сильно.

– Да. – Он трясся от высвобожденной вины. – Да, ты права.

Торренс думал: Видела бы Клэр, как я только что поступил. С женщиной. Это тебе не игровое насилие в сексе. Я на полном серьёзе её ударил, сделал ей больно, выместил на ней гнев.

Вина окатила его смертельным ядом. Обожгла.

Наказание.

Он сел и уставился на неё. Чувствуя усталость и опустошение, но – внезапно – и новую надежду.

– Я...

– Тебе стало лучше.

– Да. Ты специально?..

– Oui, bien sûr[64]64
  Да, конечно (франц.).


[Закрыть].

– Тебе понравилось?

– Ай, нет, совсем нет. Это уж чересчур. Я испугалась. Мне больно стало. Нет, нет... Нет, не понравилось. Но я... – Голос её упал до хриплого шёпота, она приблизилась к окну и выглянула. – Но... Je t’aime[65]65
  Я тебя люблю (франц.).


[Закрыть].

И в этот миг выглянула луна.

Париж, штаб-квартира ВА

– Мы полагаем, что они снова в Париже, – сказал Рольф Уотсону. – Есть и более скверное обстоятельство. Мы допросили человека, который утверждает, что НС привезло в Париж крупного телерепортёра. Этот репортёр – сотрудник известной компании, со значительным объёмом вещания в Соединённых Штатах. Его зовут Норман Хэнд. Они попытаются вывезти его из страны – вероятно, с каким-то очень компрометирующим видео. И, кажется, отправить этого Баррабаса с девкой вместе с ним... – Рольф печально покачал головой. – Идиот Купер облажался.

– Действительно ли облажался именно он? – спросил Гиссен деланно невинным тоном.

Уотсон так крепко стиснул зубы, что кусочек камня откололся.

Гиссен, сидевший на другом конце стола в конференц-зале, ухмылялся. Ему даже не было нужды констатировать, что Уотсон не контролирует город.

– Вы установили местонахождение?..

– Нет. Мы всё ещё не знаем, где они.

– Нельзя позволить этому Хэнду выбраться из города. И остальным. Это попросту непозволительно. Купер теперь, полагаю, бесполезен?

Рольф вздохнул.

– Он в порядке. Мы с его инжектором повозились. Он около часа болтал, не закрывая рта, после этого маленького передоза... Я бы его с охотой своими руками убил.

– Но пока что он нам нужен, – сказал Уотсон и добавил отсутствующим тоном: – А когда перестанет быть нужен, я его тебе отдам.

Мгновение бессильного молчания, и Уотсон стукнул кулаком по столу.

– Блин! Заблокируйте город!

Рольф поморщился.

– Мы только-только в порядок тут всё привели. Партии это не понравится.

– Партия сделает, что ей прикажут. Заблокируйте город.

• 09 •

Когда поезд, издав резкий шум, остановился на полпути из Парижа в международный аэропорт имени Шарля де Голля, Торренс сей же миг понял: что-то пошло не так. Обычно поезд перемещался тихо, а сейчас словно сбросил свою электромагнитную подушку, смял её, загремев и произведя шипящий стон, от которого мурашки по спине пробежали.

Клац. И замер. Два часа пополуночи. Торренс и Бибиш в первом ряду своего вагона проснулись и подскочили от неожиданности почти одновременно. Бибиш прошипела:

– Merde, quoi?..[66]66
  Что за дерьмо?.. (франц.).


[Закрыть]

Оба потянулись за оружием.

Торренс ухватил свою прелесть, своё сокровище, компактный, изящный, аккуратно смазанный, блестящий AMD-65. Венгерский автомат конца 1980-х, который в 1990-е годы активно закупали арабы. Устаревшая модель, как и большая часть оружейного фонда НС, но им почти не пользовались. Целое поколение автомат пролежал на складе в Египте в условиях, предотвращавших коррозию металла. Бадуа передал им его в числе прочего оружия два дня назад. Торренсу удалось урвать немного времени, чтобы разобраться в тонкостях работы автомата и протестировать в подпольном тире Леспера. Он моментально влюбился в эту штуку. Автомат мог использоваться для стрельбы боеприпасами калибра 7.62 x 39 мм и даже гранатами; он был оборудован дульным тормозом-компенсатором, подвижным цевьём и оптическим прицелом. Торренс повесил сумку на правое плечо; в сумке лежали две гранаты PGR для поражения обычной боевой силы противника и две гранаты PGK, бронебойные. Бибиш прихватила венгерский ручной автоматический пулемёт «спайгон», а также, что существенней, американский ПЗРК «стингер» класса «земля-воздух».

Всё это, подумал Торренс, им, вероятней всего, не поможет, потому что их застали врасплох.

Четырьмя часами раньше Стейнфельд поднялся с Боунсом на чердак старого полицейского участка. Там он обнаружил обнажённых Торренса с Бибиш, спящих в объятиях друг дружки. Он вздохнул, слегка смутившись, и потряс их за плечи.

– Торренс, твоя вахта. Бибиш, ступай вниз и окунись.

Они молча оделись (Бибиш героически пыталась не рассмеяться) и спустились по лестнице.

Стейнфельд остался на чердаке с Боунсом. Тот нацепил гарнитуру и установил двустороннюю связь со спрятанным на крыше передатчиком.

Стейнфельд с Боунсом сидели в тёмном помещении на двух ящиках у окошка, озарённые профильтрованным через матовое стекло лунным светом. Боунс слегка покачивался, врубаясь в парижскую базу данных ВА: разум его был чужд моральных запретов, равнодушен к терзаниям магнитных пузырьков и кремниевых кристаллов; ибо Боунс принадлежал к стае волков Плато. Они просидели там минут двадцать, и у Стейнфельда ягодицы заныли от напряжения. За эти двадцать минут он лишь на секунду задумался, а не было бы проще Жерому с Беттиной и Боунсом не влезать в лондонскую базу. Если бы только им не достался полный код к парижской базе: код дешифровки, код полного доступа. Тогда они бы пребывали в блаженном неведении, полагая, что действия их приносят какую-то пользу. Но кое-что из обнаруженного обессмысливало эти действия полностью...

И тут Боунс резко выпрямился.

– Они схватили пару наших агентов.

У Стейнфельда пересохло во рту.

– Кого? Как?

– Показательные казни. Это Гиссен устроил. У кого-то из наших связных родственники погибли. И другие, в центрах переработки. Один из них просто вышел из строя и сдался, явился в штаб-квартиру Второго Альянса в поисках Гиссена... а второго они в туннелях поймали. Гиссен разжился какой-то моделью дроноптицы, которая даже ночью летает, и пустил по следам одного из наших после событий на Монмартре... она проследила его до самого дома. Она видела это место. Она облетела одну из наших явочных квартир всего час назад.

– Кто это, я тебя спрашиваю.

– Этого человека зовут Деблан.

– Деблан? Я полагал, что он обычно в кадровом резерве... и значит, ему известно...

– Погоди-погоди. Сейчас разберусь, данные продолжают поступать. Кадровый резерв, да... нет-нет, у этого парня нейрохимия такая, что экстрактор против неё бесполезен. Они не смогли его экстрагировать, поэтому принялись пытать его детей на его глазах... Ой, блин... Тут сказано... тут сказано: признался в ходе допроса своих отпрысков. Блин. Он просто не выдержал. A-а... Думаю, что этот первый – француз по имени Ла Солейль.

– Так значит, он не из кадрового резерва.

– Нет. Но он помогал нам вывести Баррабаса и эту женщину из города. Он видел Хэнда. Он им всё это рассказал. Потом раскололся второй, это, наверное, и есть Деблан... менее получаса назад. Он им сказал... – Боунс мгновение к чему-то прислушивался. И застыл. – Стейнфельд, чёрт побери, они знают, где мы.

У Стейнфельда времени вообще не оставалось, но ему нужно было принять критически важное решение. Он обнаружил Хэнда в углу погреба, который теперь превратился в центр мозговых штурмов. Хэнд сидел на полу, скрестив ноги и делая заметки ручкой на бумаге. Батареек для диктофона у него не осталось, а свой «палмер» он потерял, спасаясь из центра переработки беженцев.

Рядом Бибиш и Пазолини спорили с четвёркой товарищей о политике.

Стейнфельд отрывисто обратился к ним:

– Сматываемся. Все выходят через третий лаз, и... – Он заговорил с Пазолини. – Когда все уйдут, проследи, чтобы им нечего тут было искать.

– Но что...

– Просто делай, что я говорю! Они приближаются!

Группа разлетелась, как бильярдная пирамида под ударом кия, и партизаны побежали выполнять приказы.

Хэнд встал, нервно облизывая губы.

– ВА? Они сюда идут?

– Да. Мы сматываемся отсюда... некоторые остаются в Париже, некоторые... – Он взглянул на Хэнда. У него осталось около минуты на размышления. – Покажи мне свои заметки.

Хэнд поколебался, но отдал Стейнфельду блокнот. Стейнфельд быстро просмотрел записи. Как и договаривались, ничего опасно специфического – только общее мнение Хэнда. Он прищурился, выхватывая отрывки из разных мест:

ОРЕГОС продолжает набирать силу в преддверии нужного момента. Распределяют еду, дают кров и работу беженцам и бездомным, которым ясно, что чем яростнее они привержены идеям национализма, чем активнее поддерживают расистскую политику ОРЕГОСа, тем лучше с ними будут обращаться власти... Беженцы находят для себя оправдание поддержке фашистской политики. Им это несложно, в таком хаосе обоснования можно нарыть вполне убедительные. Партия единства даёт работу и наводит порядок, являя собой удовлетворительное приближение к утраченной национальной ИДЕНТИЧНОСТИ. Война их унижала, внушая ощущение бесполезности себя как частей механизмов США и НСР... Эмоциональный отклик толп на призывы Партии единства; расисты и шовинисты сорвались с цепи... продолжают поступать отчёты об изоляции и депортации представителей проблемных этнических групп в ЦП... сверхсолдаты ПЕ, по слухам, натасканы на безжалостную жестокость промывкой мозгов... некоторых ключевых офицеров тоже пропустили через промывку мозгов на экстракторах... величайший враг НС – как мне кажется, всеобщая апатия, синдром «да не может этого случиться снова»... я не сумел отыскать в Париже иностранных коллег, офисы UPI, ITV и проч. закрыты... НАТО и ВА не одобряют репортажи с места событий... офицеры НАТО стоят каменной стеной... американские журналисты, видимо, остались удовлетворены уже тем, что НАТО вырвало страны Восточного блока из хватки Новых Советов и заставило русских сдаться... материалы Смока циркулируют преимущественно в подпольной Сети... большая Сеть, Интернет и социальные медиа либо равнодушны, либо подконтрольны (?) ВА... история о вирусе Холокоста может пробить стену равнодушия между НС и большой Сетью... критически важно...

Стейнфельд резко кивнул и вернул ему заметки. На Хэнда можно положиться.

– Вы с Баррабасом и этой американкой нам нужны, чтобы свидетельствовали в нашу пользу там, снаружи. Мы собираемся вытащить вас из Парижа. – Стейнфельд мрачно усмехнулся. – А зря ты так воодушевился. Они взяли город в блокаду. Это будет нелёгкой задачей.

Они покинули штаб за четыре минуты до крайнего срока. Фашистские отряды ворвались туда, чтобы найти укрытие пустым – и пылающим. За четыре минуты до этого последний боец НС выбрался по замаскированному туннелю из заброшенного соседнего дома в старое метро. Они направлялись к единственному работавшему в городе вокзалу. Некоторые оперативники НС уже переместились туда, готовя к отправке наземный поезд на магнитной подушке.

Боунс проник в базы данных противника, используя предварительно внедрённые Жеромом-X и Беттиной с Плато вирусы. Поезд отметили как спецтранспортное средство, предположительно с полковником Уотсоном на борту. Город был в блокаде – но этот поезд приказали пропустить.

К сожалению, отсутствие полковника Уотсона в особом поезде заметили слишком быстро – потому что он был не в поезде, а на комм-узле штаб-квартиры Второго Альянса.

– Провалиться мне на этом месте, – выдохнул Уотсон, выслушав новость. – Они наверняка в поезде. Как они это проделали? Как они раздобыли допуск на... а-а-а, они проникли в наши компьютеры! Отключите все компьютеры от сети, пока они не...

Они вдвоём с Мартой (её маленькая ладошка в руке Стейнфельда) бредут через персиковую рощу на берегах Иордана. Раннее утро. Туман. Оба голодны, неплохо было бы позавтракать в киббуце, но в эту пору года, когда фруктовые деревья отягчены плодами, времени для любви не остаётся. Она такая маленькая, Марта, её ладонь в его руке – точно испуганная мышка, но он знает её силу... Вот она оборачивается и говорит...

– ...они знают, что мы в системе, – крикнул Боунс, встряхнув Стейнфельда. Он был в поезде. Стейнфельда укачало, он задремал.

– Что?

Ему приснился Израиль. Марта. Как давно она уже мертва?

– Что? Что такое, Боунс?

– Они знают, что мы...

Тут до Стейнфельда дошло, и последние обрывки ностальгического сна слетели с него. Время настало – быть может, они выжидали слишком долго. Риск остаётся, рискованно было вообще выжидать уместного мига активации вируса, внедрённого Жеромом-X и Беттиной через Плато – вирус могли обнаружить и выкорчевать. Но дождаться стратегически важного момента означало получить максимальное преимущество.

Быть может, они выжидали слишком долго. Быть может, уже слишком поздно. Думая так, он произнёс вслух лишь:

– Тогда давайте! Передавайте сигнал! Активируйте вирус!

...И через пять минут Уотсону доложили.

Компьютеры опустели – плоды многих лет разведработы стёрты. Большая часть банковских счетов Партии единства опустошена. База данных сицилийского центра – аналогично. Стёрта.

Это не имело значения. Неудобство, конечно, однако всё будет в порядке, потому что в сицилийском разведцентре, само собой, имелись резервные копии.

Тут минитрансер Уотсона призывно пискнул.

Сообщение оказалось таким длинным, что маленький экран бессилен был отобразить его полностью, и Уотсон пробежался по клавиатурке, отправив послание на принтер. Сообщение поступило с Сицилии, и в нём уточняли, зачем им было велено стереть все резервные копии и распечатки. Почти все данные разведки и контрразведки, все сведения о НС и связанных с ним группах, а также существенный кусок логистической базы. Всё это было уничтожено от греха подальше. Логические бомбы сработали, работа выполнена, они получили от центрального компьютера два подтверждения, что так и следовало поступить. Старший офицер ВА на Сицилии на всякий случай решил отзвониться в Париж с вопросом: А что, чёрт побери, происходит? Доступ к телефонным линиям был осложнён, компьютеры не пускали их связаться с центром. Поэтому сицилийские ВАшники продолжали выполнять отданные компьютерами приказы, не оставляя попыток дозвониться в штаб-квартиру по обычным телефонам. Успеха эти попытки не имели, но после многократных неудач одно сообщение всё же проникло на минитрансер Уотсона через телефонные маршрутизаторы в режиме пейджера. Описав эти передряги, автор сообщения под конец задавал вопрос, ради которого и пробивался к начальству: Зачем нам приказали уничтожить все резервные копии документов? Имеются ли основания нам ожидать атаки врага?

– СУКА-А-А-А-А-А!

Уотсон в приступе гнева закатил порученцу, который принёс распечатку, такую оплеуху, что бедняга рухнул, как подкошенный. Уотсон набросился на него и стал пинать ногами.

– СУКА-А-А-А-А-А! УБЛЮДКИ ХАКНУЛИ НАШИ ЧЁРТОВЫ КОМПЬЮТЕРЫ! СУКА-А-А-А-А-А-А-А!

У него за спиной Гиссен тихо обратился к Рольфу по-немецки:

– Кажется, нам придётся взять командование на себя. Предлагаю остановить поезд.

Электропитание поезда отключилось, а путь оказался заблокирован. Им навстречу выехал четырёхместный наступательный противопехотный броневик системы «Белл-Хауэлл», оснащённый автоматической пушкой 23 x 152 мм, двумя пулемётами «Хеклер и Кох» 7.62 x 63 мм и натовским ракетомётом с инфракрасной системой самонаведения.

– Похоже, – пробормотал Дэн Торренс, – у нас намечаются проблемы.

С запада к поезду приближались двести ВАшников. С каждой минутой прибывали новые.

С востока, в семи дюймах от поезда, проходила стена склада. Выбраться там было невозможно. Враг тщательно подготовил засаду.

В поезде оказалось не так уж темно: над багажными полками тускло-красным светом вспыхнули аварийные лампы. Лица в полутьме различить было сложно. Куда легче – вообразить себя экипажем подбитой субмарины.

– Давай, Бибиш...

Торренс и Бибиш обнаружили Боунса в следующем вагоне. Торренс подбежал к нему, грохоча оружием, и крикнул:

– Боунс, бери на себя связь! Если справишься с расчётами и управлением, там у Бибиш передатчик есть. Она тебе частоту выделит. В общем, просто нацель передатчик в обратном направлении, откуда мы приехали!

Он оставил Бибиш с Боунсом и побежал дальше. Искать Стейнфельда.

Во всех трёх вагонах поезда партизаны распаковывали оружие и выставляли у окон и дверей снайперов. Лица их были мрачными. Они готовились к смерти.

Стейнфельд выглядывал из переднего окна третьего вагона, словно машинист, вынужденный разбираться с причиной остановки поезда. Сходство нарушалось наличием у него в руках израильского карабина.

Он обдумывал на диво реалистичный сон о киббуце; о Марте. Возможно, это какое-то знамение. Он в последнее время стал суеверен. Возможно, Марта пытается достучаться к нему с Той Стороны, сообщить, что сигнал для Бадуа прошёл. Что им не придётся сложить здесь головы.

Он покачал головой.

Какая только чушь на ум ни лезет, когда готовишься к смерти.

Оконные стёкла задребезжали от громогласного объявления, сделанного офицером Второго Альянса через рупор. Немецкий акцент ВАшника сильно искажал английские слова, но смысл призыва был ясен.

У вас две минуты. Сдавайтесь, или мы убьём вас.

– Две минуты, – пробормотал Торренс.

Он поспешил дальше, к Стейнфельду.

– Где Пазолини? Она же на радио обязана... Надо попытаться...

– Она в Париже. Я оставил её за старшую.

Торренс уставился на него.

– Пазолини? За старшую в Париже?.. Стейнфельд, ты что?! Она же...

– Она самая опытная из нас после тебя. А ты мне нужен. Я сумел послать радиосигнал к... – Он чертыхнулся на иврите, заслышав шум вертолёта. – Это не наши. Рано было бы.

Торренс оглянулся. Все бойцы припали к полу и приготовились к обороне. Никто не дрогнул. Роузлэнда он не заметил. Вероятно, тот остался в Париже, на старой станции метро, которую Стейнфельд назначил резервным укрытием.

– Думаю, у нас тут около шестидесяти человек...

Он покачал головой и выглянул в окно. В тускло-красном свете аварийных ламп и сиянии фар броневика было видно... вокруг...

– Господи, – пробормотал Торренс. – Цветы.

Они стояли в цветущем поле. Железнодорожный путь пролегал через цветочную ферму. Ярко-красные и жёлтые гвоздики стройными рядами тянулись до участка, изрытого воронками от артиллерийского обстрела новосоветчиков. Дальше гвоздики аккуратно окаймляли ямы. Фермеры тут рачительные.

Фашистские солдаты залегли на цветочных клумбах.

Гвоздики в тусклом свете казались блёклыми и пыльными. Пока Торренс смотрел, ВАшники выключили фары. Спустя миг глаза привыкли к сумраку, и он различил серые силуэты врагов в лунном свете. Вперемешку сверхсолдаты и ВАшники в броне. Французские солдаты за считанные секунды выгрузили из грузовиков, на которых приехали, кевларовые заграждения марки «Игл-Фезер» и установили вокруг поезда. Припав к земле по ту сторону, они изготовились стрелять через специальные отверстия в белых оградах.

Материал заграждений выглядел и весил, как пенополистирол, но отразил бы большую часть пуль любого калибра, как только его надёжно укрепили в земле.

Торренс задумался, отчего Стейнфельд не приказал партизанам немедленно открыть огонь. Теперь сукины дети окопались за дешёвыми пуленепробиваемыми стенами. Он посмотрел на Стейнфельда и догадался о причине такого решения. Нужно было выгадать время, чтобы прикрыть Баррабаса с Джо Энн и Хэндом.

– Где Хэнд?

– Там. За теми сиденьями. Мы их окружили багажом, чтобы как-то прикрыть.

– Может, стоило бы...

Остаток его вопроса утонул в тимпанной дроби пушек хоппера, налетевшего на поезд в знак того, что отведённые НС две минуты вышли. Пушки были шестнадцатимиллиметровые, «Егер-7».