Текст книги "Затмение: Корона"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Импульсный камуфляж, – сказал техник на стандартном английском.

Смок кивнул.

– Это часть наших систем защиты. Сосиски испускают электромагнитные импульсы, отвлекая головки самонаведения ракет.

– Мы пролетели мимо двух, – сказал пилот.

– Двух – чего?

– Думаю, это «Пэтриот-14». Крутые штучки, множественная целеселекция. Лучшие в своём классе. Но это мало о чём говорит.

Пилот говорил иронично. Смок подумал: Справляется, как может.

– Нам удалось обмануть их сосисочным камуфляжем? – спросил он.

– Похоже. Но за нами летят БПЛА.

– Хватит с меня этих чёртовых акронимов! – заорал Хэнд в интерком.

– Беспилотные летательные аппараты, – перевёл Смок. – Автономники. Они способны на такое, что людям недоступно. Иногда, впрочем, они ошибаются так, как пилот-человек не ошибся бы.

– Они повелись на... – начал пилот. – Так, погоди... Вот ещё один. Он не клюнул на уловку. Ой, блин.

Смок смежил веки. Очевидно, к ним летела ракета. Он ждал столкновения, шума, удара, воплей, скрежета раздираемого металла. Боли.

Далёкий, тупой удар.

– Они сбили второй самолёт, – прошептал пилот так тихо, что его с трудом можно было расслышать.

Смок открыл глаза. У него кишки свело от ужаса и облегчения. Он видел в иллюминаторе разбухающий огненный шар. Следовые струи пара расходились от пассажирского самолёта, который продолжал разваливаться на куски в воздухе, распускаясь на небесном фоне экзотическим пламенно-красным и дымно-чёрным цветком. Шестьдесят четыре оперативника НС погибли мгновенно. Их сбили. Американские СМИ представят их шестьюдесятью четырьмя пуэрториканскими террористами, летевшими бомбить Сан-Хуан.

– Срань Господня, – выдохнул Хэнд, прижавшись лицом к стеклу. – Господи. Мы следующие.

Смок качал головой, по лицу его катились слёзы.

– Нет. Мы, скорее всего, уже вне их досягаемости. Они не сбили ни одного самолёта, пилотируемого человеком.

Он чувствовал себя так, словно его заперли в летящей стальной клетке, а в это время поддельный Смок снаружи ведёт светскую беседу с надзирателем.

– Мы вправду от них ускользнули? – вымолвил Хэнд. – Без единой царапины?

Смок поморщился. Без единой царапины? Десятки его братьев и сестёр разодраны на ошмётки. Без единой царапины, скажешь тоже.

Ему казалось, что он сам обязан был умереть вместе с ними. Он радовался, что не умер, и ненавидел себя за это.

– Шансы велики, – сказал он, прокашлявшись. – Но... Не выпусти мы обманок, сейчас погибли бы...

– И куда теперь? – спросил Хэнд. – А меня куда?

– На мексиканскую базу, – произнёс Смок отсутствующим тоном. Перед глазами у него всё ещё стояла, точно спроецированная на стекло иллюминатора, хризантема из дыма и пламени, сожравшая второй транспортник НС. Она напоминала ему центральный элемент погребального венка. – Если хотите, отправляйтесь своей дорогой или летите с нами, мы вам покажем кое-что интересное.

Глупо это. Стоило бы увлечь Хэнда с собой, настоять на своём. Но у него сил не было спорить.

Вернулась старая неуверенность в реальности происходящего; он снова перестал понимать, кто он и что важно, а что нет. Он видел теперь, что пропасть безумия, обуявшего Смока в начале войны, не так уж и отдалилась. Когда штурмовики ВА выкрали его и подвергли пыткам, он сломался. Видя, что творят, разрывая на куски ещё не остывший труп европейской цивилизации, шакалы-нацисты, Смок надломился ещё сильней. Стейнфельд и Остроглаз спасли его и собрали воедино. Однако надлом никуда не делся, он был подобен усталостной трещине на стальной опоре. Возможно, на опору слишком сильно давят. Возможно, она снова готова надломиться.

Несколько партизан плакали. Кто-то потерял друзей, кто-то – любимых или родственников. Кто-то просто утирал слёзы от горя, сломленный зрелищем мгновенной смерти шестидесяти четырёх человек, точно мошек под набрызгом инсектицида. Точно вредителей. Дунули на них, и не стало их.

Смок поднялся. В двух рядах позади сидела доктор НС; кряжистая филиппинка в очках, белом халате и редкой здесь армейской куртке. Она только закончила блевать в пакет, когда Смок добрёл к ней по проходу. Сражаясь с инерцией от ускорения самолёта, Смок наклонился над её креслом и выговорил:

– Дай мне что-нибудь.

Стейнфельд не стал бы просить транквилизатора, подумал Смок. Стейнфельд бы не выказал своей боли так открыто. Он бы ходил тут, утешал остальных, помогал им преодолеть собственные страдания. Он крепче и лучше меня умеет заботиться о других; его нам сейчас и не хватает. Но я не Стейнфельд.

Доктор кивнула, застегнула пакет, вытерла рвоту с губ и слёзы с глаз, вытащила из кармана бутылочку с пилюлями, одну проглотила сама, а ещё одну отдала Смоку.

– Но не принимай этого, если тебе надо головой поработать.

– Да кто, чёрт побери, сейчас вообще способен головой работать? – пробормотал Смок, проглотил пилюлю и сел.

Выдержка из психологической характеристики Патрика Баррабаса, 21, подданного Соединённого Королевства, взята из файлов Второго Альянса:

Баррабас, как это обычно для британцев, одержим классовыми вопросами. Вероятно, сильнее многих. Он костерит классовые барьеры и часто упоминает обещания старой нацистской партии снять все межклассовые препоны, создав гомогенное общество коренных европеоидов. В этом смысле он лицемерен: по происхождению, кажется, из кокни, но тщательно поработал, изживая акцент представителя низшего класса, и обычно говорит как типичный яппи. Безоговорочно и твёрдо убеждён в изначальной неполноценности низших рас, однако настаивает: Не то чтобы я считал необходимым геноцид. Ничего подобного. Я предложил бы репатриацию. Кривая агрессии предположительно коррегируема... вырос в бедном лондонском квартале, на перекрёстке нескольких гетто, стал объектом преследования чёрной банды: хороший фундамент для идеологической... два года в скинхедовском Национальном Фронте, сперва искал укрытия от уличных обидчиков, затем умеренно политизировался. Посещал курсы видеоинженеров, но бросил, проучившись два семестра, по финансовым причинам. Небольшой опыт работы видеоредактором в «ВидЭксе», пока фирма эта не развалилась в войну; предположительно годен для работы видеобаталистом, но по глубинным мотивациям – и для противопартизанской деятельности. Неврозов, не поддающихся практическому использованию, не имеет. Рекомендация: нанять в силы ОРЕГОСа, отправить на передовую.

Примечание для Уитчера: Американский психолог, который беседовал с Баррабасом и составил вышеприведённый отчёт, недавно отстранён коллегами от занимаемой должности за публикацию расистской статьи под названием Социобиологические основания европеоидной императивы.

Суиншот, Англия

Патрик Баррабас маршировал по болотистому полю с двенадцатью другими бойцами. Они двигались тесной шеренгой за своим американским наставником. Баррабас был молод, невысок, мускулист. Ростом пять футов и четыре с половиной дюйма[23]23
  Около 164 см.


[Закрыть], немного комплексовал из-за этого. Выглядел неплохо: светло-синие глаза, волнистые каштановые волосы, красивые мужской красотой черты...

– Тебе бы звездой цифроТВ заделаться, – говорила ему крайняя подружка. Это немного льстило ему.

Он носил чёрную форму интерна ВА без знаков различия и зелёные пластиковые сапоги пехотинца. Его вооружили автоматом ВА «Егер-Марк-3», из новых, «умных», со специальным наступательным режимом огня, микропроцессорной целеселекцией по инфракрасному излучению и детекторами физического состояния бойца, которые предупреждали того о перегреве или усталости. Но аккумулятора или боеприпасов пока не выдали, а жаль.

Баррабас понемногу свыкался с Суиншотом, хотя условия тут были спартанские. Суиншот, к северо-западу от Саутгемптона, походил на былой спокойный городишко не более, чем полураспавшийся труп на здоровое тело. Новосоветчики в Англию почти не совались, ограничившись бомбардировками пары военных объектов. То ли военная разведка что-то напутала, то ли система целеселекции сплоховала, а Суиншот тоже попал под ковровую бомбардировку. И, по иронии судьбы, уцелели только те сооружения, какие и можно было считать стратегически важными: почтамт, городская ратуша, полицейский участок. Школа, больница, дом престарелых, большинство домов – все оказались стёрты с лица земли. Одна из церквей тоже уцелела, хотя и наполовину обрушилась. Выживших горожан переселили.

Уцелевшие здания, кроме церкви и ратуши, оставались необитаемы. В ратуше же обретались сотрудники компании, которая нашла неофициальное, но важное применение подвергнутым бомбёжке территориям вокруг Суиншота. Была это Международная корпорация охранных услуг «Второй Альянс».

Патрик Баррабас работал на них и проходил курс тренировок... сколько уже времени? Маршируя в тумане, он развлекался попытками подсчёта. Примерно восемь недель, получается. Работа ли это? Больше похоже на тренировочный военный лагерь, подумал Баррабас. Но ему начинало нравиться.

Странные люди, честно говоря. Умные, а как бы иначе удалось им такую махину раскрутить? ЧВК, политическая организация и религиозная структура в одном флаконе. МКВА в Штатах засыпалась, но в Англии влияния не утратила и в открытую размещала рекрутерские ролики на ВВС, как самая обычная фирма.

Когда Спарки предложил ему завербоваться в МКВА, Баррабас решил, что там нанимают охранником. Скучновато, конечно, ну а что поделать. Но потом оказалось, что в МКВА на всякую жопу паяльник найдётся...

Нельзя вот так просто взять и прислать резюме, как другим. Само по себе это уже странно, учитывая, что в Королевстве после войны остро не хватало рабочей силы, и людей трудоспособного возраста рекрутеры на улице с руками отрывали – но не МКВА. У них не было рекрутингового офиса. Попадали туда лишь по приглашению. На собеседовании устраивали такой допрос с пристрастием, что потом ты выходил выжатым, точно лимон. В заключение совали в экстрактор, и если после этого говорили, что подходишь, значит, ты их человек.

Он маршировал через руины в составе настоящей частной армии, итить-копать.

Он не попал на службу к натовцам – но оказалось, что это был счастливый номер в лотерее: не закончись война, его наверняка уже убили бы. А когда война закончилась, он почувствовал иррациональную растерянность. На такой войне шансы выжить невелики. Сотням тысяч не повезло. Вместе с тем, как бы глупо это ни звучало, выжившие стыдились, что выжили. От этого ощущения избавиться было нелегко.

Ему теперь стало лучше, и он маршировал через утренний туман вместе с остальными, держа шаг. На востоке поднималось солнце, сдувая туманные метёлки с продырявленной крыши старой церквушки. К югу, за невозделанным полем ржи, мрачно маячили усаженные омелами деревья, и могло показаться, что там, в инеисто-седой мгле, ещё прячется ночной сумрак.

– Баррабас, я кому говорю! – рявкнул Макдоннелл. – Смотреть прямо перед собой! Я тебе разве не говорил, чтоб ты не смел глазеть на хренов пейзаж, чмо ты недоделанное?

Краснолицый, похожий на свинью американец (стрижка под горшок, рот почти безгубый) теперь трамбовал болото шаг-в-шаг с отрядом Баррабаса. Баррабас не обижался. Он обожал американского наставника, пускай тот и был урод. Ему казалось, что он в кино про морских котиков.

Баррабас, подавив усмешку, уставился прямо перед собой. Ему нравилась эта «работа», определённо нравилась.

– Баррабас, ты обязан стать частью превосходно настроенного механизма! Будешь глазеть по сторонам – ни хера не сделаешь, как надо, ты понял, сученыш? Ты за кого нас тут принимаешь, э? За компанию на пикнике? За гребаную богему? За сраных анархистов? Ты часть отряда, Баррабас! Не научишься работать в команде, тебя гребаные партизаны в спину пристрелят!

– Мы тут всегда разрознены, – говорил Торренс. – Мы работаем в команде, это да, но обязаны действовать по возможности автономно, потому что нам часто приходится выполнять независимые задания. Нас немного. Ваша решимость справиться с заданием подпитывается чем-то глубоко личным, не так ли?

Роузлэнд молча кивнул. Всё верно.

Роузлэнд и прочие проходившие тренировку новички – в основном французские евреи, но также алжирские иммигранты, пара американцев, израильтянин, застрявший во Франции, и голландка, – полукругом сидели на холодном полу в кольце света от лампы, а перед ними читал лекцию Остроглаз. За спиной Роузлэнда громоздились пыльные ящики с прислонёнными к ним автоматами и винтовками; оружие было настолько же разношёрстное, насколько и этнический состав участников тренировки. Вечная проблема: где бы взять такую пушку, чтобы каждому подошла?

– Основополагающие принципы нашей военной стратегии, однако, будут по необходимости скрыты от вас, – продолжал Торренс. – Информация о местонахождении конспиративных квартир, складов с оружием, наблюдательных постов, личностях связных – тоже. Вы узнаете ровно столько, сколько необходимо. Это из-за экстракторов. Экстрактор способен извлечь информацию напрямую из вашего мозга на электрохимическом уровне, хотите вы того или нет. Экстракторы дороги – у них не всегда такой прибор под рукой. Поэтому, если экстрактора нет или ваша нейрохимия препятствует его использованию, к вам будут применены пытки. Некоторые устойчивы к экстракции, но к пыткам – никто. В конце концов расколется каждый. Не бравируйте своей отвагой.

Он сделал паузу и отхлебнул кофе из синей пластиковой фляги.

– Мы утаиваем от вас, что можем, но вы уже знаете много такого, что способно нам повредить. Вы знаете Леспера: он ценный для нас человек. Он навешал им лапшу на уши и создал себе репутацию коллаборациониста. Расиста, энтузиаста Национального Фронта и Партии единства. Он вхож к самому Ларуссу. Но вы про него знаете, потому что он участвует в тренировочном процессе. Вам не разрешено упоминать его имя за пределами тренировочной базы: не все бойцы НС знают Леспера; вы знаете, потому что вы в кадровом резерве. Вы – арьергард. Леспер станет вас использовать, направлять вас – мы с Леспером будем отряжать вас на особые задания. Вас выбрали, потому что вы сильно мотивированы психологически.

Но почему, удивился Роузлэнд, так необходимо участие Леспера? Если он ценный кадр, пускай перепоручил бы эту миссию кому-нибудь ещё и оставил бы в тайне своё участие в НС.

Роузлэнд продолжал размышлять о Леспере и наконец додумался. В действиях Леспера нечто особенное: с него будто кандалы спадали. Он высвобождал накопившееся напряжение, и ему это было нужно, чтобы сохранять равновесие.

Роузлэнд понял, что Леспер сам настоял на участии в тренировках. Таким образом он берёг себя от безумия: он ведь вынужден был заигрывать с нацистами, может, даже косвенно участвовать в геноциде. Леспер глубоко человечен. Сознательность привела его в подполье НС; она же вынудила его изображать чудовище.

Под каким же прессом они работают! с уважением подумал Роузлэнд.

Было нечто ужасающее и прекрасное в их самопожертвовании, в единстве противоборствующих групп. Роузлэнд – американский еврей. Леспер – французский католический священник. Остальные – мусульмане; исторический конфликт мусульман и евреев на Ближнем Востоке ещё не остыл в расовой памяти. Но мусульмане, католики и евреи объединялись во имя душевной потребности выполнить взятую на себя миссию. Их сплавлял в единую организацию моральный императив, укоренённый в человеческой общности глубже всех этих различий.

Роузлэнду эти мысли доставляли крайнюю боль. Он был тронут и опечален. Ужас и потери – вот что соединило их. Он смежил веки, представив, как через прелестный ротик Габриэль вылетают брызги крови и мозга...

...и принудил себя внимательнее прислушаться к Торренсу.

– Это значит, – говорил Остроглаз, – что вы в значительной степени вынуждены полагаться только на себя. Если вас схватят, вам, скорее всего, никто не придёт на помощь. Если вы сбежите, вы, скорее всего, не сумеете отыскать нас снова – потому что в таких случаях, когда хватают человека, знающего об НС и о местонахождении базы, мы переносим её в другой район. И поскольку вам известно об истинной роли Леспера, мы вынуждены будем сорвать его с места и тоже эвакуировать. Мы больше не сумеем использовать его как источник разведданных. Есть и другие моменты, о которых вы так или иначе неизбежно узнаете, но мы не хотели бы, чтоб о них стало известно и нацистам тоже. Итак... итак, решать вам, но... – Он помолчал мгновение, встретившись с ними взглядом; в глазах Торренса бушевала буря эмоций. – Данко... Данко был душой и сердцем нашего арьергарда. И...

Роузлэнд знал, что Данко сумел покончить с собой, когда его схватили.

Торренс медленно расстегнул плащ. Раскрыл его, и все увидели, что у него под одеждой взрывчатка.

– Решать вам. Вам всем такие выдадут. Вам не придётся носить эти пояса постоянно: это зависит от риска пленения. Если меня схватят, я воспользуюсь своим. А последуете ли вы моему примеру... – Он передёрнул плечами. – Мы не станем промывать вам мозги. В НС у вас всегда остаётся выбор...

Суиншот

– Самое клёвое, что вам вообще не надо думать! – говорил американец. Вернее сказать, Макдоннелл рявкал с беспрекословной властностью – аж стёкла дрожали. – Вам не надо выбирать – большую часть времени. Ваша тренировка сама всё обеспечит. Вас так натаскают, что на каждый случай жизни будет готовый рецепт действий.

Ратуша была очень старой: камин почернел, деревянный пол потрескался и рассохся. Все окна, кроме одного, выбиты при бомбёжке и теперь заколочены досками. Маслянисто-жёлтый солнечный свет сочился в уцелевшее окно, навевая соблазнительные мысли об ароматных летних полях и окаймлённых цветами дорогах. Баррабас старался не смотреть туда. Он слегка отвернулся от окна к деревянному столу, в третьем ряду, считая от портативного проектора и экрана, установленных тут Макдоннеллом. Экран был похож на старые классные доски: чёрные, в деревянной раме, на колёсиках. Но у этого экрана рама была алюминиевая, а вместо доски – тонкий, как вафля, дисплей. Макдоннелл двигал мышкой, и анимационные фигурки двигались по его команде. Рявкающие интонации Макдоннелла постепенно сменились заученным инструкторским стрекотом.

– Представим, что партизаны засели вокруг в этих разрушенных зданиях. Их двадцать, они рассредоточены. Могут общаться по гарнитурам, а могут и не общаться. Наш патруль движется вот здесь – колонной. Партизаны начинают стрелять. Возможно, что и бронебойными пулями. Ваш капитан командует «Засада-7!», и вы разбиваетесь на четыре группы по пять человек в каждой, по две – на каждую сторону улицы. Ваши шлемофильтры активированы; человек, ответственный за газовую атаку, бросает дымовые и слезоточивые гранаты, и вы устремляетесь в здания, где засел враг. Человек, ответственный за обнаружение врага, сканирует местность на предмет мин и вражеских ловушек, а остальные ведут ковровый обстрел. Вы врываетесь в здание следом за предварительно выбранным бойцом. Если его ранят и выведут из строя, его функции передаются следующему по очерёдности. – Мультяшные фигурки ВАшников бегали по экрану, а камера металась следом за ними; съёмка велась под острым углом со значительной высоты в лабиринте городских зданий. – Вы поддерживаете связь на предварительно оговорённых частотах, пользуясь ежедневно обновляемым кодом на тот случай, если враг подслушивает; наступление ведётся в тандеме с тремя остальными группами. Важно, чтобы каждая группа как можно точнее представляла себе расположение остальных на поле боя и строила свою стратегию таким образом, чтобы минимизировать возможность дружественного огня. Как только вы проникли в здание, сценарий диктует Группе 4 и Группе 2 рассредоточиться справа и слева соответственно, а группам 1 и 3 – продвигаться по центру, ведя непрерывный обстрел...

Париж

Роузлэнд боялся, что его застрелят, и немного стыдился этого, вспоминая, что ему пришлось пережить в центре переработки. Его уже застрелили сегодня – прямо в сердце. Было больно. Но остался только маленький синяк – вместо настоящих пуль использовались восковые шарики с красным мыльным раствором, а стреляли из пейнтбольного ружья. Шарик просто отмечал факт попадания, сигнализируя, что ты «мёртв».

Но он стоял, отмеченный «смертью», переводя взгляд с красного мазка поперёк груди на ствол ружья улыбчивого араба, который его застрелил. У него ноги сделались резиновыми. Ему пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Араб застрелил еврея прямо в сердце...

Арабский оперативник НС похлопал его по плечу и сказал:

– Всё в порядке. Ты научишься. Ты способный, я же вижу!

И предложил ему косячок. Но Роузлэнд отказался. Его ещё не попустило.

Теперь, в одиночестве, он крался по проходу между пыльными ящиками с пейнтбольным ружьём в руках (у партизан таких было около дюжины, они их позаимствовали в развалинах старой лавки спорттоваров) и, щурясь, вглядывался в сумрак. Остановился протереть запотевшие очки ночного видения, затем пошёл дальше. Замер, услышав, как шарики с подкрашенным мыльным раствором щёлкнули о пластик всего футах в пятидесяти. Кто-то разочарованно чертыхнулся, ещё кто-то – рассмеялся.

Это всего лишь пейнтбольные шарики, твердил он себе.

Но, продолжая двигаться по коридору в полуприсядке, едва удерживая ружьё вспотевшими пальцами, он почувствовал, как пересохло во рту.

Они целыми днями так рубились в потешных сражениях, истощая запас пейнтбольных шариков. Роузлэнд не единожды задумывался, а принесёт ли это хоть какую-то пользу в реальной перестрелке. Ребята с белыми повязками на рукавах изображали ВАшников, но брони у них не было. У настоящих ВАшников броня обычно есть, хотя рядовые такой не удостоены. Доспехи дороги. Броню берегут для «элитных» отрядов спецназа ВА и уязвимых перед снайперами часовых. Но что, если они напорются на целый отряд ВАшников в броне? Что делать, если она отразит пули? Пристыженно рассмеяться и пойти дальше?

Торренс утверждал, что броню можно пробить. Они узнают об этом в своё время. Но пока что Роузлэнду казалось, что шансы отряда ВА в броне куда выше.

В следующий раз – настоящие ружья. В следующий раз – ВА. В следующий раз – не мыльный раствор, а тёплая красная жидкость. И её будет много.

Суиншот

Им сказали, что с мальчиком-оратором нужно вести себя вежливо. Что он произнесёт напутственную речь. Но Баррабасу мальчишка действовал на нервы. Может, отходняк после наркоты. Ему говорили, что Второй Альянс не применяет полевых инжекторов, как натовцы. ВА не блокировал сознание солдат. Баррабасу этого и не хотелось. Он видел однажды в баре такого ветерана, бывшего пехотинца НАТО, под блоком. Тот едва не удушил бармена за возглас: Готово-о! Баррабас видел блестящие пустые глаза натовского блокера и заметил, как тот машинально хватается за бедро в том месте, где привык вешать инъектор.

Нет, Баррабасу такого и за доплату не нужно было. Но теперь его потчевали «безвредной разновидностью вазопрессина, обычным стимулятором памяти», чтобы «отточить тактические рефлексы». Макдоннелл это объяснил небрежным тоном, словно чашку кофе предложил.

Да вот только от этой хрени в ингаляторе Баррабас напрягся и ощутил головную боль; у него пересохло в носу и стало жечь глаза. Его восприятие окружающего мира тоже изменилось.

Вероятно, именно поэтому церковь казалась ему чем-то из ночного кошмара. Вероятно, именно поэтому сверкающие, просветлённые синие глаза оратора его раздражали.

Они ходили в церковь каждый день, незадолго до ленча. Часть здания пострадала в войну, стены и потолок в этом углу обвалились – прямо за алтарём. Сидя на церковной скамье с высокой спинкой, под конец службы, когда солнце уже достаточно смещалось по небу, приходилось щуриться, потому что свет его бил прямо через дыру в стене. В каком-то смысле это даже и к лучшему: искалеченная церковь, поясняли им, символизирует мытарства и борьбу на пути к священной цели, но и твёрдость веры посредь разрушенного мира.

Уцелевшие старинные витражи трогать не стали, только поместили на алтаре крест Второго Альянса. Крупное стальное христианское распятие с голограммой у подножия.

Мальчишка, которого звали Джебедайя, стоял на кафедре рядом с распятием, под охраной двух штурмовиков в доспехах, и негромко проповедовал рекрутам. Негромко, однако Баррабасу почему-то казалось, будто мальчик шепчет ему одному на ухо. В сшитой под его телесные пропорции форме безукоризненного покроя мальчик казался ожившим игрушечным солдатиком. Форма была чёрная, без знаков различия, с чёрными же перчатками и широким поясом, на предплечье – инсигния Второго Альянса: крест с глазом наверху. Волосы у Джебедайи были каштановые, глаза – синие, блестящие, глубоко посаженные, лицо почти девичье, голосок ангельский.

– Когда я повстречался с Риком Крэндаллом, – говорил Джебедайя, – всё в моей жизни переменилось, и мне повезло узреть то, что многим взрослым невидимо. – Он повторялся, но умел играть интонациями так, что каждый раз это звучало, словно в первый. – Я вижу Господень план для нас. Этот план исчерпывается единственным словом. Чистота. – Драматическая пауза. – Чистота после очищения, а если вы не чисты, на вас падёт хворь. Как мы видели в последние годы, мир глубоко болен. Нам предстоит работа посерьёзней простой уборки. Очищение, вот достойное слово, и Рик применяет его в абсолютном смысле. Он имеет в виду именно то, что говорит!

Мальчик у Второго Альянса кем-то вроде главы ООО[24]24
  Объединённые организации обслуживания вооружённых сил (United Service Organizations, USO Show), благотворительная организация по содействию досугу и реабилитационной послевоенной терапии солдат США. Особенно активна была во Вторую мировую, Корейскую и Вьетнамскую войны.


[Закрыть] числился: ему полагалось поднимать моральный дух бойцов.

– Он вас здорово настроит, – говорил Макдоннелл. – Поэтому слушайте внимательно.

И все слушали. Всё их Белое Братство.

Баррабас украдкой оглядел остальных. Те прониклись; мальчишка крепко ухватил их в мягкую розоватую ладошку.

Но Баррабасу он казался не таким уж и подходящим кандидатом на должность посланника Божия. На Баррабаса он производил впечатление хорошо смазанного робота. Может, у мальчишки даже с мозгами не всё в порядке. Слыханное ли дело, чтобы десятилетний ребёнок в здравом уме подобное проповедовал?

Напоследок мальчишка торжественно, с придыханием, возгласил:

– Господь оставил в каждом из нас Свой священный отпечаток. Узрите.

Мальчик включил голограмму.

Тихонько загудев, возникла трёхмерная молекула ДНК и оплела двойной спиралью стальной крест.

Над молекулой парило око.

– Эта конфигация... – Баррабас с тихим удовлетворением отметил, что мальчишке тяжеловато выговорить слово конфигурация, – конфигу-ра-ция генов присутствует в цепочке ДНК каждого человека, сидящего здесь. Это отличительная генетическая метка Высшей Европеоидной Расы. Как видите, Господь блюдёт её. И наша миссия, наш долг также в том, чтобы внести свою лепту в дело её защиты...

Бла-бла-бла. Потом мальчишка затянул гимн:

– Чистота Расы – Твоя воля...

Остальные подхватили. Допев, он скромно улыбнулся и отключил голограмму.

Макдоннелл, утирая слёзы, сам точно маленький ребёнок, скомандовал рекрутам встать и проводить мальчишку аплодисментами; тот, с коробкой голографического проектора и томиком Исправленной Библии Крэндалла под мышкой, вышел из церкви в сопровождении охранников.

Представление окончилось. Баррабас выбрался на солнце и тряхнул головой. Что это было? Утром он себя хорошо чувствовал, ему казалось, что он стал элементом какого-то более крупного и величественного механизма, и тем он был доволен. Он чувствовал свою силу.

А потом что-то... может, наркотик, а может, вид самодовольного маленького прыща, разглагольствующего о генах...

Может, в этом всё и дело. Разговоры о генах напоминали ему беседы о селекции, об аристократии. О классовых различиях. Конечно, приходится держаться стороны белых в борьбе с вогами, но вся эта чухня насчёт генетически избранных отдавала аристократизмом. У него аж зубы свело от омерзения.

– Баррабас!

Рядом возник Макдоннелл. Схватил Баррабаса за локоть и отвёл поодаль от группки рекрутов, идущей на ленч. Баррабас испугался. Откуда Макдоннелл узнал о предательских помыслах, обуявших его? Неужели у него это на лице написано?

Оказалось, что нет.

– Ты раньше прочих приступишь к оперативной работе, – сказал Макдоннелл, вручив ему бумаги. – Ты отправляешься в Лабораторию 6, это где-то в Лондоне. Точное местонахождение не разглашается. За тобой кого-нибудь пришлют.

– Что? – сморгнув, уставился на него Баррабас.

– Ты же с камерами работал?

– Я немного видео занимался, и всё...

– Ага, ну вот они и решили, что у тебя подходящие скиллы и так далее. Я в детали не закапывался. – Голос его прозвучал почти извинительно. – Ты потом в бой обязательно попадёшь, положись на меня, обещаю. Они просто хотят, чтобы ты помог снять на видео какой-то эксперимент...

Пожав плечами, он похлопал Баррабаса по спине.

– Удачи, парень.

Он ушёл. Баррабас непонимающе смотрел ему вслед.

Его не в Париж распределили. Его направили в... Лабораторию 6?

Он вчитался в сопроводительные документы. Да. Лаборатория 6.