Текст книги "История папства"

Автор книги: Джон Джулиус Норвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)

С самого начала конклава все понимали, что никто из открыто симпатизирующих иезуитам не станет папой, так как на его кандидатуру наложат вето одна или несколько католических держав; с другой стороны, победа на выборах, купленная ценой предварительно данного обещания прекратить деятельность ордена, имела бы, если так можно выразиться, привкус симонии. Вследствие этого Ганганелли решил проявить осторожность, избрав средний путь. Он дал понять, что рассматривает возможность полного запрета на деятельность иезуитов, но не более того. Возможно, сам он не являлся ни сторонником, ни противником иезуитов, однако, будучи честолюбив, твердо решил разыграть «иезуитскую» карту – правда, действуя исподволь, – чтобы добиться преимущества. 19 мая 1769 года в возрасте 64 лет конклав избрал его папой. Климент XIV обладал целым рядом качеств, достойных восхищения: умный, совершенно неподкупный, он держался дружелюбно, отличался скромностью и живым чувством юмора. Когда 26 ноября 1769 года новый понтифик принимал участие spossesso —процессии с участием толп народа, предшествовавшей официальной церемонии вступления нового хозяина в Латеран, – его лошадь, испугавшись приветственных криков, встала на дыбы и сбросила его. Позднее он выразил надежду, что если по пути на Капитолий он напоминал святого Петра, то в момент падения ему больше хотелось походить на святого Павла. Однако его, к сожалению, подводил недостаток политического опыта: он никогда не выезжал за пределы Италии и не занимал дипломатических постов за границей. Возможно, именно сознание им этого недостатка подрывало его уверенность в себе. По свидетельству некоего хорошо знавшего его современника, «ему недоставало смелости и твердости характера; принимая решения, он проявлял невероятную медлительность. Он обманывал людей красивыми словами и обещаниями, завлекал их в сети, очаровывал. Вначале он обещал им целый свет, но затем возникали трудности, и он, в типичной для Рима манере, откладывал решение… Тот, кто хотел добиться решения дела в свою пользу, должен был добиваться этого при первой же встрече с ним».

Кардинал де Берни, французский посол в Риме, писал:

«Климент XIV умен, но его познания ограничиваются теологией, церковной историей и несколькими анекдотами из придворной жизни. Он чужд политике, и его любовь к секретности значительно превышает умение хранить тайну; он обожает дружеские беседы и в разговоре выдает свои тайные помыслы. У него приятные манеры. Ему нравится быть приятным; обратное же пугает его больше всего на свете. Напрасно он храбрится: робость – главная черта его характера. Как правитель выказывает более доброты, нежели твердости; в финансовых делах церкви поддерживает порядок и экономию. Скромен и трудолюбив, хотя не отличается быстротой действий. Он веселый человек – и хочет прожить долгую жизнь, пребывая в мире».

Упомянутая любовь к секретности создала папе серьезные трудности в отношениях со Священной коллегией. Он не доверял своих замыслов кардиналам и даже не интересовался их мнением по тому или иному вопросу Они начали выражать сожаления по этому поводу; не получив ответа, они взяли дело в свои руки, бойкотируя церковные церемонии, в результате чего папе пришлось совершать богослужения практически в одиночку Более того, привычка Климента окружать себя людьми низкого звания вызвала значительное напряжение в отношениях между ним и римской знатью – вплоть до того, что всего через четыре месяца после его восшествия на Святой престол она отказалась являться на церемонии, что традиционно входило в ее обязанности. Особенное раздражение вызывал у нее личный секретарь папы, его любимец и товарищ по ордену Святого Франциска Бонтемпи, сын повара из Пезаро. Именно Бонтемпи, а не канцлер Папской области Орсино Паллавичини выполнял при папе роль конфидента.

Инстинктивное желание папы умиротворять все и вся привело к тому, что сразу же после своего вступления на престол он начал дискуссию с Португалией и державами, находившимися под властью Бурбонов. Разобраться с Португалией оказалось легко. После десяти лет ожесточения в отношениях все до одного жители Португалии искренне желали прекращения ссоры. Единственное исключение составлял Помбал, но после того как Климент утвердил все угодные ему кандидатуры на епископские должности и предложил красную шапку его брату, даже ужасный маркиз смягчился. Затем в 1770 году папа предпринял новый серьезный шаг. Он отменил ежегодное чтение буллы «In coena Domini», навеки положив конец традиции, восходившей самое позднее к началу XIII века, – той самой буллы, куда его предшественник включил герцога Пармского, что повлекло за собой ультиматум Бурбонов.

Эти и другие подобные им жесты отчасти улучшили отношения между сторонами, но Климент по-прежнему испытывал постоянное давление и хорошо понимал, что рану не удастся залечить, пока Общество Иисуса не будет распущено раз и навсегда. Он откладывал этот шаг до последней минуты. Но в 1773 году стало известно, что Бурбоны планируют решить проблему силовым методом, что почти наверняка должно было привести к полному разрыву – то есть к полному отказу наиболее могущественных европейских держав признавать авторитет Святого престола. Некоторые сомнения еще оставались в отношении габсбургской Австрии, поскольку Мария Терезия прежде благоволила иезуитам и доверила им образование своих сыновей. Но в апреле императрица, весьма надеявшаяся выдать свою дочь Марию Антуанетту замуж за французского дофина, будущего Людовика XVI, отправила письмо испанскому королю Карлу III, где подтверждала, что, несмотря на глубокое уважение, питаемое ею к Обществу, если папа сочтет целесообразным в интересах сохранения единства католического мира запретить его деятельность, она не станет чинить препятствий. Сохранились свидетельства нескольких людей, хорошо знавших ее, о том, что она сожалела об этом письме всю оставшуюся жизнь; ее сожаления были бы еще горше, узнай она о том, какая судьба ожидала ее дочь, ради которой она принесла в жертву Общество Иисуса.

После обнародования письма Марии Терезии у папы, можно сказать, больше не осталось карт. Итак, булла, содержавшая запрет деятельности ордена, «Dominus ас redemptor noster» («Господь и Спаситель наш»), подготовленная в канцеляриях курии, была выпущена 16 августа 1773 года. На следующий день генерала ордена Лоренцо Риччи препроводили в Английский колледж в Риме, откуда через месяц его перевезли в замок Святого Ангела. Тем временем кардиналы разделили между собой содержимое его винного погреба. Та же участь постигла большую часть коллекции предметов искусства, принадлежавшей иезуитам, хотя наиболее ценные из них попали в музеи Ватикана.

Кроме Риччи, в замок бросили его секретаря, пять помощников, ведавших делами ордена в Италии, Польше, Испании, Португалии и Германии, и еще семь человек. По приказу тюремщика, монсеньора Альфани, весьма одиозной личности и испанского посла в Риме, Хосе Монино, им запрещалось разговаривать друг с другом; окна в их камерах заделали досками, чтобы они не могли поддерживать никакой связи с внешним миром. В октябре им запретили участвовать в мессе; сумму, выделявшуюся на их пропитание, урезали вдвое. Затянувшееся изнурительное расследование не выявило ничего преступного в их действиях, однако их продолжали держать в заточении. Несмотря на неоднократные прошения в адрес Климента и его преемника, семидесятичетырехлетний Риччи скончался в 1775 году, по-прежнему находясь в замке Святого Ангела (правда, похоронили его все же в иезуитской церкви Джезу). После его смерти, однако, преследования его товарищей были приостановлены. Двое умерли раньше его; последнего заключенного освободили в феврале 1776 года.

Бесчеловечное обращение с этими людьми, состоявшими в сане священников, против которых не было найдено ни одного свидетельства, изобличавшего бы их в каких бы то ни было преступлениях, навеки оставило пятно на репутации Климента XIV, и без того уже запятнанной. Сам он не имел никаких претензий к иезуитам: в противном случае почему же он откладывал свои действия против них в течение трех лет? Однако он всегда понимал, что расформирование ордена – это цена, которую ему предстоит заплатить за избрание на Святой престол, и он был готов без малейших колебаний принести эту жертву. Он мог возразить, что на тот момент у него не было выбора и что Святой престол не мог надеяться возвратить себе уважение католических стран Европы, пока орден продолжал существовать. Увы, после его упразднения уважение к папству пострадало еще больше и его международный престиж упал так, как не падал ни разу со времен Средневековья.

Последние годы папа влачил жалкое существование. Мучительная кожная болезнь, от которой он страдал многие годы, внезапно значительно усилилась; вместе с тем он впал в глубокую депрессию. Терзаемый манией преследования, он пребывал в постоянном страхе за свою жизнь, боясь покушений, – настолько, что перестал целовать ноги изображения Христа на своем любимом распятии, думая, что иезуиты смазали их ядом. В течение нескольких месяцев его состояние ухудшилось до такой степени, что к августу, по словам Чентомани, агента Неаполя в Риме, «он исхудал и полностью утратил румянец; глаза его блуждали, из открытого рта капала слюна». Его смерть утром 22 сентября 1774 года стала облегчением для всех вокруг него – и, безусловно, для него самого. И даже тогда, увидев, как быстро истлевает его тело, нашлись многие, считавшие, что иезуиты все-таки в конце концов добились своего.

* * *

Джованни Анджело Браски, избранный в феврале 1775 года после продолжавшегося четыре месяца конклава и принявший имя Пия VI (1775-1799), происходил из старинной аристократической фамилии; помолвленный, он в последнюю минуту изменил свое решение и принял сан священника. Его понтификат продолжался почти двадцать пять лет – на тот момент он поставил абсолютный рекорд в истории папства [285]285
  Но с тех пор его «побили» три папы: Пий IX, Лев XIII и Иоанн Павел II.


[Закрыть]. К великому несчастью, в эти роковые четверть века церковь оказалась в руках совершенно беспомощного правителя.

Пий не обладал ни глубоким умом, ни подлинной духовной силой. Однако благодаря высокому росту и привлекательной внешности он пользовался любовью народа. В то время обычай посещать Францию, Италию, Швейцарию и другие страны для завершения образования был в большой моде, и папа с огромным удовольствием появлялся в роскошном облачении на всех торжественных церемониях в соборе Святого Петра перед молодыми путешественниками, стекавшимися в Рим, и раздавал благословения щедрой рукой. В других отношениях он тоже напоминал пап эпохи Ренессанса. Непотизм возродился с новой силой: папа выстроил на пьяцца Сан-Палантео Палаццо Браши для своего племянника Луиджи (этот дворец стал последним в истории, выстроенным папой для своей семьи) и многократно умножил богатства еще нескольких родственников за счет церкви. Он оказывал щедрое покровительство искусствам, воздвигнув в Риме еще три египетских обелиска и значительно расширив Музео Пио-Клементино в Ватикане. Он даже пытался – правда, без успеха – осушить Понтинские болота (и что характерно, передал значительную часть освободившихся земель в свободное владение своему племяннику).

Если два предшественника Пия вынуждены были вести борьбу с правителями из дома Бурбонов, то главным противником самого Пия стал император Иосиф II. При жизни своей матери, Марии Терезии, Иосиф не доставлял хлопот Святому престолу, но после ее смерти в 1780 году он резко изменил свое поведение. Церковь в Австрии, решил император, срочно нуждается в реформах, и в этих делах он более не готов слушаться распоряжений пап или их нунциев. Для начала следовало уменьшить число монастырей, которых, по его мнению, было слишком много – более 2000; 1300 он тут же закрыл. Что касается священства, то императору его кругозор представлялся слишком ограниченным: в будущем все семинарии предстояло перевести под контроль государства, студентам же предписывалось давать качественное светское образование наряду с религиозным. В октябре 1781 года император нанес ряд новых ударов по папству: так называемый Эдикт о веротерпимости фактически подчинил церковь государству, обеспечил свободу вероисповедания и равные возможности для католиков и протестантов, упразднял религиозные ордена, члены которых не занимались никакой специальной деятельностью, и передавал уцелевшие монастыри из-под юрисдикции папы в ведение местных епископов.

С точки зрения Пия, требовалось только одно: ему следовало лично отправиться в Вену. Он выехал туда ранней весной 1782 года и прибыл незадолго до Пасхи. Пий совершил смелый шаг (со времен Реформации ни один папа не покидал Италию), но надеяться следовало лишь на то, что влияние его личности и несомненное обаяние помогут переубедить императора. Его ожидало разочарование. Иосиф оказал ему радушный прием, поселил его в Хофбурге, окружив роскошью, и устроил несколько пышных церемоний, где красивая внешность и гордый вид папы произвели сильное впечатление на всех присутствовавших. Однако его долгие беседы с императором не привели ни к каким уступкам со стороны последнего. (Австрийский канцлер князь Кауниц позднее обронил, что подбил папе глаз.) На обратном пути в Рим Пий заехал в Баварию по приглашению ее правителя, курфюрста Карла Теодора. Здесь его также ожидал восторженный прием; повсюду, где бы он ни показался, раздавалось эхо приветственных возгласов, и никто не догадывался, что всего через четыре года собравшиеся на конгрессе в Эмсе поднимут (и едва не решат в положительном смысле) вопрос о создании Германской католической церкви, фактически независимой от Рима. В том же 1786 году в самой Италии, в Пистойе, при поддержке брата императора, Великого герцога Тосканского Леопольда, планировалось нечто весьма похожее, но на сей раз Пию удалось отстоять свою власть. Он сумел склонить на свою сторону наиболее активного участника собрания, вдохновлявшего всех прочих, – епископа Сципионе Риччи (по стечению обстоятельств – племянника несчастного генерала ордена иезуитов) и осудил все резолюции, принятые в Пистойе, в булле «Auctorem Fidei».

Установление равновесия между светской и духовной властью в государствах католической Европы могло стать важнейшим вопросом для обсуждения в будущем, и это обсуждение могло бы продолжаться многие годы, подчас вызывая ожесточенные схватки. Но во Франции уже сгущались тучи, и подобные вопросы оказались полностью забыты в ходе катаклизма, вот-вот готового разразиться. 5 мая 1789 года в Версале собрались Генеральные штаты.

* * *

Франция была банкротом – из-за непомерных налогов, которых требовала монархия, и ничем не ограниченной власти аристократии [286]286
  Это отнюдь не так, и революция началась во многом именно как выступление знати против сильной королевской власти. – Примеч. пер.


[Закрыть]. В первые дни революции хулы на церковь не прозвучало: ни Людовик XIV, ни Людовик XV не поддерживали дружеских отношений со Святым престолом, но по существу Франция оставалась католической страной. Последний принявший мученичество протестантский пастор умер в тюрьме в 1771 году; последние протестанты, попавшие на галеры, вышли на свободу совсем недавно – в 1775 году. Пост первого министра занимал архиепископ Тулузский, кардинал Этьен Ломени де Бриенн [287]287
  «Фактически он не был христианином. Подобно многим другим клирикам, ведущим скорее светский образ жизни, он, вслед за Вольтером, отрицал открытое исповедание Бога. Когда прозвучало предложение повысить де Бриенна, переведя его в Париж, Людовик XVI отказал – на том основании, что архиепископ Парижский “должен хотя бы верить в Бога”». Эту цитату, равно как и многие сведения, упомянутые в данном разделе, я почерпнул из книги Э. Даффи «Святые и грешники» (с. 119-200).


[Закрыть]. Но зияющей пропасти между аристократией и «третьим сословием» – народом – соответствовала точно такая же пропасть, существовавшая между знатными епископами и основной частью приходского священства, прозябавшего в такой бедности, что души едва не разлучались с телами. По мере того как гигантская волна революции набирала силу, церковь оказалась захвачена ею. Предложение передать всю церковную собственность «в распоряжение народа» прозвучало опять-таки из уст прелата – еще одного агностика, Шарля Мориса де Талейрана-Перигора, епископа Отенского. Через три месяца последовал запрет на деятельность всех религиозных орденов во Франции.

На тот момент церковная иерархия во Франции не претерпела изменений. Но в июле прошла ассамблея, утвердившая Гражданскую конституцию духовенства, революционную по самой своей сути. Пятьдесят две епископские кафедры упразднялись; отныне в каждом департаменте должен был быть свой епископ, названный «должностным лицом» и подчиняющийся власти избираемого епархиального совета. Отныне клириков предстояло избирать мирянам всех вероисповеданий; их именовали «граждане священники», кюре ситуайен. Разумеется, все эти предложения выдвигались без каких бы то ни было предварительных консультаций с папой, от которого, очевидно, ожидали, что он примет конституцию во всей ее полноте, без изъятий. В противном случае имелась значительная вероятность того, что Франция вновь аннексирует Авиньон (где революционная партия уже объявила аннексию свершившимся фактом), а также графство Венессен.

Когда в 1789 году Национальное собрание в одностороннем порядке отменило выплату церковной десятины в пользу Святого престола, папа Пий не высказал возражений. Учитывая, что никакой реакции Рима не последовало, 22 июля Людовик XVI дал свою предварительную санкцию в отношении конституции (хотя его и посещали дурные предчувствия). К несчастью, на следующий день он получил частное письмо от папы, написанное 10 июля, дабы предупредить, что конституция «ввергнет всю нацию в заблуждение, породит в королевстве раскол и, возможно, станет причиной жестокой гражданской войны». Не обнародовав письмо, король вступил в отчаянные переговоры с Пием, надеясь, что какого-то компромисса удастся достичь, – хотя, учитывая настроение участников Национального собрания, никак нельзя было рассчитывать на то, что они готовы принять в расчет те или иные требования или даже мнения папы.

Французское священство, ничего не знавшее о письме папы и по большей части отнесшееся к конституции с ненавистью, с тоской поглядывало в сторону Рима, ожидая, что оттуда прозвучит публичное заявление и им станет ясно, что делать. Однако клирикам предстояло пережить разочарование. Пий был готов писать королю частным образом, но благословить новое законодательство он не желал; если бы он открыто высказался против него, он рисковал вызвать в стране открытый раскол, как это случилось в Англии двумя столетиями ранее. По этим причинам он продолжал молчать, и у клириков по-прежнему отсутствовали какие бы то ни было инструкции, когда 27 ноября Национальное собрание распорядилось, чтобы все служители церкви принесли клятву соблюдать конституцию. Из приходских священников это сделали около половины, но из епископов – только семь (разумеется, включая Талейрана). Тех, кто уклонился, лишили занимаемых постов, но дозволили (по крайней мере теоретически) продолжать молиться, как им угодно. Однако время шло, революция набирала силу, и их стали считать предателями; многие подверглись депортации.

Именно случай с клятвой наконец заставил папу нарушить молчание. В марте 1791 года, опять-таки в апреле, он денонсировал конституцию как вызывающую раскол, объявил назначение государством новых епископов святотатством и запретил совершение службы всем прелатам и священникам, кто принес клятву. Церковь во Франции оказалась расколота до основания. Дипломатические отношения прервались, Авиньон и Венессен были вновь аннексированы. Наконец 10 августа 1792 года монархия перестала существовать, и началось кровопролитие [288]288
  Имеются в виду так называемые «сентябрьские убийства», когда возбужденные толпы устраивали импровизированные суды над заключенными. Не все приговаривались к смерти, но все же не менее 1000 человек погибло в одном только Париже. Этим бесчинствам потворствовал министр юстиции Жорж Дантон. – Примеч. пер.


[Закрыть]. В Лионе массовые казни привели к гибели более сотни священников и монахинь; избиения продолжались в Париже, Орлеане и некоторых других городах. Не менее семи епископов встретили смерть на эшафоте. Ломени де Бриенн наверняка оказался бы среди них, если бы он, если можно так выразиться, не перехитрил гильотину, отравившись в тюрьме. 21 января 1793 года французский король последовал на эшафот за сотнями своих подданных.

К этому времени преследованиям подвергались не только упорствовавшие священники – оказалось, террор направлен против христианства как такового. Около 20 000 человек расстриглось. Одни церкви стояли запертые, другие превратили в «храмы разума», в третьих почитались ложные святыни вроде «Плодородия» или «Верховного Существа», введенного Робеспьером. Публичные отправления христианского культа почти прекратились; к весне 1794 года лишь в 150 из всех приходов, существовавших до революции, продолжали служить мессу. Ситуация несколько улучшилась с падением Робеспьера, казненного в июле 1794 года, но три года спустя поднялась новая волна насилия, и преследования приобрели еще более ужасающий характер.

Находившийся в Риме папа Пий с содроганием наблюдал за происходившим. Прежняя Европа, знакомая ему с тех времен, когда в 1775 году он взошел на престол, радикально изменилась. Бурбонам во Франции пришел конец. Они по-прежнему правили в Испании, но Карл IV, взошедший на трон после своего отца Карла III в 1788 году, представлял собой полное ничтожество и не интересовался ничем, кроме охоты. Австрийский император Иосиф II скончался в 1790 году, а через два года за ним в могилу последовал его брат Леопольд II. Императорский трон теперь занимал сын Леопольда Франц II, и идеи Иосифа по поводу церковной реформы оказались забыты. При этом Австрия возглавила коалицию европейских держав, противостоявшую Франции. Пий не хотел присоединяться к ней: во-первых, существовала давняя традиция, согласно которой Святой престол сохранял нейтралитет в войнах между государствами, население которых исповедовало католицизм, и, во-вторых, он не хотел, чтобы Франция получила возможность оправдания своего вторжения на территории Папской области. Однако Святой престол вполне мог, оставаясь в стороне, оказывать коалиции всяческую поддержку.

Ни папа, ни кто бы то ни было другой не предвидели, что Европе предстояло пережить новую трансформацию, наиболее радикальную и драматичную со дней существования Римской империи. Приближались времена Наполеона Бонапарта.

* * *

Когда в 1795 году во Франции был установлен режим Директории, Бонапарта назначили заместителем командующего Внутренней армии; через пять месяцев, когда Директория приняла решение начать новую кампанию против Австрии, двинув войска через Италию, все сочли, что серьезный, тогда еще худощавый молодой корсиканец, говоривший одинаково хорошо и по-французски, и по-итальянски, – наиболее подходящая кандидатура на роль полководца. Никто – в том числе, вероятно, и сам генерал – не подозревал, каких успехов он достигнет и с какой головокружительной быстротой. Ближе к концу апреля 1796 года Франция аннексировала Пьемонт; король Карл Эммануил IV отрекся от престола и удалился в другое свое королевство, на Сардинию. 8 мая французы пересекли По, а 15 мая Наполеон торжественно вступил в Милан, где провозгласил республику. Согласно его приказу, папство – «средоточие фанатизма» – подлежало уничтожению, но в Ломбардии по-прежнему находилась австрийская армия, и Наполеон не захотел продвигаться слишком далеко на юг. Вместо этого он двинулся через легации (называвшиеся так потому, что ими управлял папский легат) – Равенну, Болонью и Феррару – и заключил перемирие с папой на чрезвычайно выгодных для себя условиях. Согласно им, он удерживал за собой легации, размещал гарнизон в Анконе и получал свободный доступ во все порты Папской области. Он также потребовал выплаты контрибуции в размере 21 миллиона скудо и выдачи в соответствии с его собственным выбором 500 древних манускриптов и 100 произведений искусства из папских коллекций. Со своей стороны папа предпринял попытку убедить всех французских католиков принять и соблюдать законы их страны, касавшиеся религии. В феврале 1797 года эти условия приобрели законную силу, будучи зафиксированы Толентинским договором. Кроме того, согласно ему Авиньон и Венессен навечно переходили во владение Франции вкупе с новой громадной контрибуцией и бесчисленными произведениями искусства. Через три месяца французская армия двинулась в сторону Венеции.

Тем временем старший брат Наполеона Жозеф вместе с генералом Леонаром Дюфо отправился в Рим в качестве посла. Оба получили инструкции сеять повсюду смуту и таким образом подготовить почву для свержения папской власти и замены ее Римской республикой. 22 декабря 1797 года они организовали вооруженную демонстрацию противников папы, в ходе которой, однако, Дюфо был застрелен папским капралом. Жозеф остался глух к объяснениям курии и сообщил Директории, что один из самых талантливых молодых генералов страны убит попами. В результате генерал Александр Луи Бертье получил приказ наступать на Рим. Не встретив никакого сопротивления, он занял город 10 февраля 1798 года. Через пять дней на римском форуме была провозглашена новая республика. С Пием, которому уже исполнилось восемьдесят, обошлись отвратительно – Кольцо рыбака силой сорвали с его пальца, а его самого увезли в Сиену; толпы народа под проливным дождем преклоняли колени, провожая его.

В мае в Сиене произошла серия землетрясений, и несчастного папу препроводили в картезианский монастырь неподалеку от Флоренции. К этому времени он так ослабел, что доктора боялись за его жизнь и стали решительно возражать, когда Директория приказала отправить его на Сардинию, но ему так и не дали отдохнуть. В марте следующего года, когда французские войска оккупировали Флоренцию и уничтожили Великое герцогство, он вновь отправился в путь – на сей раз во Францию. Практически полностью парализованного, его перевезли в паланкине через альпийские перевалы, где царил холод, в Бриансон, а оттуда в Баланс, где 29 августа 1799 года смерть положила конец его мученичеству.

Пий и впрямь был мучеником. За всю историю папства мало кто из понтификов страдал столь много – и столь напрасно. Мужество и сила духа, с которыми он переносил свои страдания, во многом послужили к восстановлению его репутации – ибо, в конце концов, на нем лежал груз ответственности за многое. Вряд ли он смог бы спасти католическую церковь во Франции от революции с ее яростью и бесчеловечностью, но факт остается фактом: он не сумел показать пример, когда от него ожидали этого. Напротив, он заколебался – и христианству во Франции едва не пришел конец.