Текст книги "История папства"

Автор книги: Джон Джулиус Норвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)

Его ожидала неудача. Делла Ровере без приключений доехал до Рима вместе с кардиналом Жоржем д'Амбуазом, канцлером Людовика XII, который жаждал папской тиары не меньше его самого. Третьим серьезным претендентом являлся кардинал Асканио Сфорца, который порвал отношения с Александром из-за его профранцузской политики; освобожденный из тюрьмы д'Амбуазом, который хотел получить его голос в пользу француза, Сфорца, однако, как обнаружилось, пользовался неожиданно большой популярностью, а потому решил баллотироваться сам. По сути, вскоре д'Амбуаз оказался в изоляции: папа-француз в тот момент представлялся столь же неподходящим вариантом, как и испанец, особенно после того, как делла Ровере распространил слух о том, что за избранием д'Амбуаза последует новое перемещение резиденции пап во Францию. Казалось, борьба ведется между делла Ровере и Сфорца; однако ни тот, ни другой не могли набрать числа голосов, достаточного для достижения успеха, и выбор кардиналов остановился на компромиссном кандидате – Франческо Тодескини-Пикколомини, епископе Сиены, принявшем имя Пия III (1503) из уважения к его дяде, Пию II. Ему было уже шестьдесят четыре, но выглядел и вел себя он как куда более старый человек, тем более что его мучила подагра. У всех было предчувствие, что долго он не проживет.

В итоге он протянул всего двадцать шесть дней – один из самых недолгих понтификатов в истории. Пий III был цельной личностью, честным и прямодушным священнослужителем, единственным кардиналом, которому хватило мужества протестовать, когда Александр передал папские территории своему сыну, герцогу Гандии. Есть серьезные основания считать, что если бы он прожил еще, то созвал бы Вселенский собор и провел столь необходимые реформы. С его смертью 18 октября 1503 года такая возможность оказалась утрачена, и церковь пожала горькие плоды этого.

За одним из самых недолгих понтификатов последовал столь же недолгий конклав. Он состоялся 1 ноября и продлился всего несколько часов. Джулиано делла Ровере приложил все усилия для достижения успеха, с умом раздавая деньги; он сумел обеспечить себе даже голос Асканио Сфорца, единственного серьезного конкурента. Всем было ясно, что он рожден повелевать. Как писал венецианский посол, «никто не имел влияния на него, он советовался с очень немногими или не советовался вообще. Почти невозможно описать, какая сила и даже насилие требовались для того, чтобы им управлять, и насколько это трудно. И душой и телом он был титан. Все в нем впечатляло – и поступки, и страсти. Он возбуждает скорее страх, нежели ненависть, ибо в нем нет ничего мелочного или эгоистичного».

Может возникнуть мысль, что избрание этой устрашающей фигуры в качестве папы – он назвался Юлием II (1503-1513), не позаботившись о том, чтобы изменить свое имя, – означало смертный приговор Чезаре Борджиа. Однако вышло иначе. Всего за две недели до этого события Орсини взяли штурмом дворец Чезаре в Борго, и он (к тому моменту полностью выздоровевший) укрылся в замке Святого Ангела. Он все еще находился там, когда прибыли посланцы от делла Ровере с известием, что, если последний станет папой, он окажет Чезаре покровительство. Вследствие этого, узнав о восшествии Юлия II на престол, Чезаре возвратился в прежнее свое обиталище в Ватикане. Однако там его лишь терпели (и он сам хорошо понимал это). Удерживать его при себе входило в интересы папы просто потому, что его владения находились в Романье, где Венеция захватывала города один за другим; на тот момент у Юлия не было армии, и он нуждался в войсках Чезаре. Когда же нужда в герцоге Валентинуа отпадет, он избавится от него.

Так он, разумеется, и поступил. Чезаре Борджиа во многом сохранил прежнюю пылкость. Но теперь он лишился поддержки и защиты со стороны отца. Дни его могущества и власти отошли в прошлое – и он исчезает из нашей истории. Изгнанный в Испанию в 1504 году, он погиб в 1507 году, сражаясь за своего зятя, короля Хуана Наваррского, при осаде Вианы. Ему был тридцать один год.

* * *

Существует предание, что Микеланджело, работая над бронзовой статуей папы Юлия II высотой в 14 футов, предложил вложить книгу в левую руку фигуры. Папа отвечал: «Нет, дай мне меч, ибо я не книжный червь!» Юлий говорил чистую правду: он был солдатом до мозга костей. Со времен Льва IX (имеются в виду события 1053 года в Чивитате) папа никогда не командовал армией лично. Напротив, Юлий несколько раз выступал в роли предводителя войск; например, в январе 1511 года он в возрасте 68 лет в полном вооружении с великими трудностями вел свою армию сквозь снежные заносы, дабы отбить Мирандолу у французов. Подобно своему противнику Александру VI, он заботился исключительно о земном и преходящем; к духовному же он не имел ни малейшей склонности, и первоочередной своей задачей считал укрепление светской власти папства, чему и посвятил свой понтификат. Это неизбежно влекло за собой интенсивные боевые действия. Уже к осени 1504 года он преуспел в создании союза Франции и империи против Венеции – еще один пример приглашения в Италию иностранных войск для разрешения по сути своей внутренних противоречий; и в апреле 1506 года, сразу после закладки нового собора Святого Петра папа повел всю курию в поход для возвращения Перуджи и Болоньи из-под власти местных фамилий, которые считали себя независимыми тиранами и вели себя соответственно. Бальони в Перудже капитулировали без борьбы – есть основания подозревать, что это вызвало у Юлия разочарование; Бентивольо в Болонье оказали сопротивление, но в конечном счете paterfamilias [214]214
  Отец семейства (лат.).


[Закрыть]Джованни, который правил здесь более сорока лет, бежал во Францию, и папа с триумфом вступил в город [215]215
  Это произошло 21 января того самого года, когда была создана швейцарская гвардия – постоянный корпус наемных солдат, охранявших папу. Во время понтификата Юлия они, вне сомнения, честно отработали свое жалованье.


[Закрыть].

Однако Венеция оставалась заклятым врагом папы. Пятью годами ранее он был самым большим ее другом во всей Священной коллегии; но недавно она завладела несколькими городами в Романье, которые перед тем были захвачены Чезаре Борджиа. Эти города, традиционно принадлежавшие Святому престолу, Венеция отказалась отдать, и теперь Юлий решил сокрушить ее. Он видел, что Италия разделена на три лагеря. На севере – профранцузски настроенный Милан, на юге – испанский Неаполь. Между этими двумя оставалось пространство для одного, но только одного – сильного и процветающего государства; и этим государством, решил Юлий, должно быть папское. Из Рима заспешили во множестве новые эмиссары: во Францию и Испанию, к императору Максимилиану, в Милан, в Венгрию и Нидерланды. У них всех была одна цель – добиться совместного похода западных христианских держав против Венецианской республики и последующего расчленения ее империи.

Нельзя сказать, что европейские государства с симпатией относились к такой политике. Мотивы, по которым они собирались объединиться в предполагаемую лигу, не были связаны с желанием поддержать папу или уничтожить Венецию – они желали помочь самим себе, однако вполне могли пытаться представить свои действия как сокрушительный удар ради победы праведности над несправедливостью. Европейские правители прекрасно знали, что их собственное поведение достойно куда большего порицания, нежели поведение Венеции. Однако искушение было слишком велико, обещанные им территории разжигали аппетит, и они согласились. Итак, 10 декабря 1508 года в Камбре Маргарита Австрийская от имени своего отца Максимилиана и кардинал д'Амбуаз от имени французского короля подписали смертный приговор Венецианской империи. Сам Юлий, чей представитель присутствовал в Камбре, формально в лигу не вступал до следующей весны. Казалось, он испытывал сомнения в том, что другие поставили свои подписи под документом с серьезными намерениями. Но когда в марте 1509 года король Фердинанд II Арагонский объявил о своем участии в коалиции, папа больше не колебался. 5 апреля он открыто присоединился к остальным и наложил на Венецию интердикт, а 15-го первые французские отряды вступили на венецианскую территорию. Месяц спустя, 14 мая французы столкнулись с венецианцами близ деревни Аньяделло. Для последних это закончилось катастрофой. Их потери составили приблизительно 4000 человек, и континентальные владения республики Святого Марка были все равно что утрачены. В конце месяца официальному посланцу папы были возвращены те злополучные земли в Романье, из-за которых началась эта трагедия.

В начале июля папа согласился принять венецианское посольство в составе шести человек, и вскоре стало ясно, что поступил он так только для того, чтобы еще более унизить республику Святого Марка. После их прибытия в начале июля посланцам как отлученным от церкви запретили вступать в город до наступления темноты, квартировать в одном доме или даже находиться на улице вместе даже по служебным делам. И лишь одному из них папа дал аудиенцию, но беседа была быстро прервана яростной диатрибой Юлия. Нет, бушевал он, пока условия Камбрейской лиги не будут выполнены до последней буквы и пока венецианцы не приползут к нему на коленях с веревкой на шее, он не снимет с них отлучения. Но вскоре маятник качнулся в другую сторону. Меньше чем через два месяца после битвы при Аньяделло пришли вести о стихийных восстаниях на континенте [216]216
  Имеются в виду земли на континенте, принадлежавшие Венеции и после битвы при Аньяделло захваченные ее врагами. – Примеч. пер.


[Закрыть]в пользу Венеции, а 17 июля, пробыв всего сорок два дня имперским городом, Падуя вернулась под власть республики Святого Марка. И если до сей поры Максимилиан в Италии не появлялся, то после новости об отпадении Падуи он немедленно появился там со своей армией. Осада города началась 15 сентября; две недели немецкая и французская тяжелая артиллерия била по стенам, превратив их в руины. И все же каким-то образом штурм удалось отбить. 30-го числа император прекратил свои попытки.

Когда папе Юлию пришли новости из Падуи, его охватил приступ ярости; а когда после неудачи Максимилиана при попытке отвоевать ее он услышал, что еще и Верона склонна выступить на стороне Венеции, он, как говорят, швырнул наземь шляпу и стал поносить Святого Петра. Он продолжал ненавидеть Венецию по-прежнему, и война продолжалась. Поначалу Венеция категорически отвергла условия папы. Она даже обратилась к турецкому султану за поддержкой, попросив его предоставить столько войск, сколько сможет, и дать им взаймы не менее 100 000 дукатов. Однако султан хранил молчание, и в конце года венецианцы увидели, что у них нет иного выхода, кроме капитуляции. И вот 24 февраля 1510 года папа Юлий занял свое место на специально изготовленном троне перед центральными воротами собора Святого Петра, со своими двенадцатью кардиналами, окружавшими его. Пятеро венецианских послов, одетых в алое (шестой скончался несколькими днями раньше), предстали перед ним и поцеловали его туфлю, затем опустились на колени на ступенях, а их оратор обратился с официальной просьбой о снятии отлучения, и епископ Анконский зачитал полный текст соглашения. Для послов это, очевидно, было довольно мучительной процедурой – ведь чтение продолжалось не меньше часа, и все это время им приходилось стоять на коленях. Наконец, когда венецианцы с трудом поднялись на ноги, они получили двенадцать ударов плетью от двенадцати кардиналов (настоящее бичевание милосердно отменили), поклялись соблюдать условия соглашения, снова поцеловали туфлю папы, и только тогда наконец им объявили о снятии отлучения. Только после этого двери собора открылись, и все участники церемонии должным порядком прошли к большому алтарю для участия в мессе в Сикстинской капелле – все, за исключением папы, который, как объясняет в своем отчете один из венецианских послов, «никогда не принимает участия в столь длительных службах».

Маятник, казалось, вновь качнулся. Новость о примирении папы с Венецией его союзники по коалиции восприняли без особого энтузиазма. Бросалось в глаза отсутствие во время церемонии послов Франции, Священной Римской империи и Испании при Святом престоле, хотя все они в то время находились в Риме. Несмотря на то что Юлий официально не прилагал усилий для выхода из союза, вскоре стали известны его слова о том, что снятием отлучения с Венеции он вонзил нож в сердце французскому королю – наглядное свидетельство того, что теперь папа рассматривал скорее Францию, нежели Венецию, как главное препятствие на пути осуществления его итальянской политики и что он, по сути дела, сменил позицию. К середине лета 1510 года поворот в его политике стал окончательным, определилась его новая ориентация. Его отношения с Венецией урегулировались; теперь настала очередь Франции.

По всем статьям действия Юлия выглядели весьма сомнительно. Уговорив Францию взяться за оружие против Венеции, он теперь отказал ей в тех выгодах, которые сам ей и обещал, обратив против нее всю ту силу и злость, которые прежде испытали на себе венецианцы. Кроме того, он начал переговоры с императором, стремясь настроить его против бывшего своего союзника. Этот призыв – о нем постоянно вспоминают, защищая Юлия II, его позднейшие апологеты, поскольку он имел конечной целью освобождение Италии от иноземных завоевателей, – звучал бы более убедительно, если бы он сам первым не приглашал этих завоевателей.

Во всяком случае, Юлий руководствовался иными мотивами при неожиданной смене политического курса. Первоначально имея целью консолидацию папского государства, он теперь направил свои усилия на расширение его с помощью аннексии герцогства Феррара. Герцог Альфонсо в последние годы оказался в роли чуть ли не слуги французского короля. Его солеварни в Комаччо конкурировали с папскими солеварнями в Червии; наконец, поскольку его женой была Лукреция Борджиа, он являлся зятем Александра VI – факт, который уже сам по себе был предосудительным в глазах папы. В булле, распространенной по всем христианским странам и составленной в выражениях, от которых и у святого Петра Мученика [217]217
  Речь идет о Петре Веронском, доминиканском монахе, инквизиторе Ломбардии, убитом в 1252 году еретиками. – Примеч. пер.


[Закрыть], услышь он их, встали бы волосы дыбом, злополучный герцог был предан анафеме и отлучен от церкви.

* * *

В начале осени 1510 года папа Юлий питал самые большие надежды на будущее. Объединенные папско-венецианские силы в середине августа без труда завладели Моденой, да и в отношении Феррары, хотя она и была хорошо укреплена, имелись серьезные основания полагать, что против правильной осады она не устоит. Папа решил лично участвовать в походе, поспешил на север и в конце сентября достиг Болоньи. Ее жители оказали ему весьма холодный прием. Со времени изгнания Бентивольо в 1506 году ими управляли из рук вон плохо, их эксплуатировали представители папы, а ситуация постоянно пребывала на грани открытого восстания. Правителя Болоньи, кардинала Франческо Али-дози, вызвали в Рим, где ему пришлось отвечать на обвинения в казнокрадстве, и его оправдали только после вмешательства самого папы, чья неизменная благосклонность к этому столь откровенно порочному человеку могла объясняться, как шептались по углам в Риме, только их гомосексуальной связью. Однако напряженность в городе отошла на второй план из-за куда более серьезных осложнений. В начале октября французская армия под командованием французского же вице-короля Милана сеньора де Шомона двигалась на юг из Ломбардии, стремительно приближаясь к Болонье. К 18-му числу им оставалось всего три мили до городских ворот.

Папа Юлий, прикованный к постели сильным приступом лихорадки, да еще находясь в глубоко враждебном ему городе и зная, что у него не более сотни людей, на которых он может положиться, решил, что все потеряно. «О, che ruina é la nostra!» [218]218
  О, какое несчастье приключилось с нами! (ит.)


[Закрыть]– как говорят, простонал он. Его обещания жителям Болоньи, что они будут освобождены от налогов в обмен на их поддержку, не вызвали энтузиазма; и он уже начал мирные переговоры с французами, когда в одиннадцатом часу подоспели подкрепления сразу с двух сторон: венецианская легкая кавалерия, а также отряд неаполитанцев, отправленный королем Фердинандом в знак благодарности за его недавнее признание папой [219]219
  Имеется в виду Фердинанд II Арагонский Католик (1452-1516) – король Кастилии и Арагона, супруг и соправитель королевы Изабеллы Кастильской. В 1503 году стал королем Сицилии и Неаполя (под именем Фердинанда III), свергнув своего родственника Федериго, сына неаполитанского короля Фердинанда I.


[Закрыть]. Папа вновь преисполнился уверенности. Теперь ни о каких мирных переговорах не могло идти и речи. Де Шомона, который в последний момент стал испытывать колебания, стоит ли налагать руки на персону папы, убедили отступиться, что, однако, не помешало Юлию, когда тот еще только удалялся, бросить ему вслед слова отлучения.

Трудно хоть немного не посочувствовать сеньору де Шомону. Его преследовала злая судьба. Мы все время видим его накануне большой победы, но та раз за разом ускользает от него. Кроме того, он не раз попадал в смешное положение. Когда Юлий осаждал Мирандолу, де Шомон дважды задерживался: в первый раз когда ему в нос попал метко брошенный снежок, в который оказался закатан камень, а на следующий день он свалился с лошади в реку и едва не утонул из-за тяжелых доспехов. Он три дня приходил в себя, находясь всего в шестнадцати милях от осажденного замка, в результате чего Мирандола пала. Месяц спустя его попытка отбить ее полностью провалилась, и 11 марта 1511 года в возрасте тридцати восьми лет он скончался от неожиданной болезни, которую он (но больше никто) приписал действию яда, всего за семь часов до прибытия папского послания о снятии с него церковного отлучения.

Но к этому времени герцог Феррарский, которого не слишком тяготило папское проклятие, одержал блестящую победу над папскими войсками, которые двигались в нижнем течении реки По, и Юлию пришлось вновь перейти к обороне. В середине мая преемник де Шомона, Джан Джакомо Тривульцио, вторично выступил в поход на Болонью. При его приближении жители города, увидев шанс раз и навсегда избавиться от ненавистного кардинала Алидози, подняли восстание. Кардинал впал в панику и, спасая свою жизнь, обратился в бегство, даже не позаботившись предупредить ни герцога Урбино, располагавшегося лагерем вместе с папскими войсками на западных подступах, ни венецианцев, стоявших в одной-двух милях к югу. В итоге 23 мая Тривульцио вступил в Болонью со своей армией и восстановил Бентивольо в его прежнем статусе.

Кардинал Алидози, у которого при отсутствии других добродетелей было хотя бы чувство стыда, засел в замке Риво, чтобы избежать ярости папы; однако он напрасно беспокоился. Юлий, благоразумно отступивший за несколько дней до этого в Равенну, не выказывал ни малейших признаков гнева. Даже теперь папа не мог думать, что его любимый друг виноват: он без колебаний возложил всю ответственность за катастрофу на герцога Урбино, от которого он немедленно потребовал, чтобы тот предстал перед ним. Последовал разговор, в результате которого давнее презрение герцога к Алидози, за чью трусость его собирались теперь сделать козлом отпущения, вряд ли убавилось. Поэтому когда он вышел на улицу и лицом к лицу столкнулся со своим старым врагом, то его охватило бешенство. Стащив кардинала с мула, герцог напал на него с мечом. Свита Алидози, думая, что он действует по приказу папы, колебалась, не зная, стоит ли ей вмешиваться, а осмелилась приблизиться только тогда, когда герцог залез на коня и отправился в Урбино, оставив их господина лежать мертвым в пыли.

Горе папы из-за смерти его фаворита, как мы читаем в источниках, страшно было видеть. Безутешно рыдая, не желая слушать слов сочувствия, он отказывался оставаться в Равенне, и его понесли в Римини в закрытых носилках, из-за задернутых занавесок которых отчетливо слышались его рыдания. Однако судьба готовила ему новые удары. Мирандола, покорение которой он считал делом чести, уже неделю или две находилась в руках Тривульцио. Деморализованная и дезорганизованная папская армия, к тому же лишившаяся командующего, распадалась. С отвоеванием Болоньи путь для захвата французами всех церковных земель, за которые он так много и активно боролся, был открыт. Все труды последних восьми лет пошли прахом. И теперь в Римини папа увидел прокламацию, прибитую к дверям церкви Святого Франциска и подписанную не менее чем девятью кардиналами, поддержанными Максимилианом и Людовиком Французским, где объявлялось, что 1 сентября в Пизе должен состояться Вселенский собор, призванный расследовать злоупотребления, имевшие место во время его понтификата, и устранить их последствия.

* * *

Юлий и как папа, и как человек не раз терпел неудачи. Он был горяч, «настолько горяч, – писал его современник, историк Франческо Гвиччардини, – что обратился бы в прах, если бы не чувство благоговения перед церковью, раздор между князьями и обстоятельства момента», непостоянный, мстительный, плохой организатор, совершенно не разбиравшийся в людях. Хотя Юлий и был знатоком дипломатической тактики, он мало смыслил в долговременной стратегии. Снедаемый суетными страстями, он не стеснялся в выборе средств. Однако определенными качествами понтифик обладал в полной мере. Одно из них – храбрость, другое – неукротимый дух. На обратном пути в Рим, будучи уже в возрасте примерно семидесяти лет, он обдумывал создание новой коалиции во главе с ним самим, куда должны были войти Венеция, Испания, Англия и, если получится, империя. Объединенные силы этого союза заставили бы Францию раз и навсегда уйти с Апеннинского полуострова; и к июлю 1511 года переговоры начались.

Серьезных проблем не возникло. Фердинанд Испанский уже получил все, что мог ожидать от Камбрейской лиги, и не желал допускать дальнейшего усиления позиций Франции в Италии. В Англии зять Фердинанда, Генрих VIII, охотно согласился сковать силы своего соперника на севере, тогда союзники то же самое сделали бы на юге, хотя счел нужным указать папе, когда принимал его предложения, что было бы лучше, если бы их передавал не очевидный двойной агент (рекомендованный, кажется, покойным кардиналом Алидози), регулярно докладывавший обо всех событиях королю Людовику. Венеция, которая во время переговоров упорно (и в целом успешно) боролась за то, чтобы оказать сопротивление французскому наступлению в Венето и Фриули, не могла желать ничего лучшего. Максимилиан, как всегда, колебался; но даже без него новая коалиция обещала стать силой, с которой пришлось бы считаться.

Двойственная позиция императора объясняется, помимо его личных особенностей, перспективой проведения церковного собора в Пизе, который он с королем Людовиком совместно поддерживали. Последний начал уже разочаровываться в этой идее и все меньше оказывал ей поддержку. После двух коротких заседаний царившие в городе раздоры вынудили собор переместиться в Милан. И здесь, хотя он и находился под охраной французов, над ним открыто насмехались, причем так, что местный хронист не решился писать об этом, поскольку, эти насмешки невозможно воспринимать всерьез, а потому не стоит тратить на них чернила.

Тем временем папа, почти что чудесным образом оправившийся от болезни, во время которой уже не рассчитывали на его выздоровление, 4 октября оказался в состоянии объявить о создании Священной лиги и начал подготовку к войне. Однако вскоре он увидел, что король Людовик также имеет в запасе важный козырь: его племянник Гастон де Фуа, герцог Немурский, которому тогда было двадцать два года, уже зарекомендовал себя к тому моменту как выдающийся военачальник своего времени. Храбрый, изобретательный, наделенный фантазией, этот удивительный молодой человек умел мгновенно принимать решения. Удар из Милана в начале февраля 1512 года помешал попыткам папской армии отвоевать Болонью. К несчастью, это убедило жителей Бергамо и Брешии в том, что французская армия слишком далеко, а посему это удобный случай поднять восстание и возобновить соглашение с венецианцами. Они быстро убедились в том, что ошиблись. Совершив ночной и дневной марш в плохую погоду, по дороге разгромив венецианское войско, которое пыталось воспрепятствовать им, в сражении, происшедшем при свете луны в четыре часа утра, герцог Немурский оказался у стен Брешии до того, как ее защитники успели занять свои места. Он и его друг Байярд повели солдат на штурм, сражаясь босыми, чтобы лучше стоять на скользкой, мокрой почве. Брешия была взята приступом, руководителя восстания принародно обезглавили на главной площади, а сам город отдан на пятидневное разграбление, во время которого французские и немецкие солдаты набрасывались на местных жителей, совершая чудовищные по своей жестокости убийства и насилия. Еще три дня потребовалось для того, чтобы убрать с улиц 15 000 трупов. Бергамо поспешно откупился за 60 000 дукатов, чтобы избежать подобной участи, и на этом восстание закончилось.

Однако кампания еще не завершилась. Решительно настроенный герцог Немурский не собирался давать неприятелю передышку и возвратился в Милан, чтобы пополнить свои части свежими силами, после чего немедленно вновь выступил в поход. С армией, которая теперь насчитывала 25 000 человек, он двинулся к Равенне и подверг город осаде. Это представляло собой отличный способ заставить папскую армию выйти на бой. Ее командующий, испанский вице-король Неаполя Рамон де Кар-дона, не мог позволить, чтобы столь важный город был захвачен у него под носом при том, что он не пошевелил бы и пальцем для его спасения. И вот в Пасхальное воскресенье 11 апреля 1512 года на плоской болотистой равнине под городом состоялось сражение.

Из всех баталий, происшедших с той поры, как молодой Карл VIII два десятилетия назад принял роковое решение обеспечить французское присутствие на Апеннинском полуострове, битва под Равенной оказалась самой кровопролитной. Когда наконец солдаты папской армии бежали с поля боя, на нем осталось 10 000 убитых итальянцев и испанцев. Несколько видных испанских военачальников (некоторые из них получили серьезные ранения) попали в плен к французам, в их числе – папский кардинал деи Медичи. Сам Рамон де Кардона, который бежал едва ли не в самом начале боя, – говорили, что он не выпускал из рук поводьев, пока не достиг Анконы, – оказался одним из немногих, кто спасся невредимым. Однако это была пиррова победа. Французы понесли слишком большие потери, и, что хуже всего, сам герцог Немурский погиб в момент своего торжества, пытаясь сдержать отступление испанцев. Его место занял престарелый сеньор де Ла Палис, не отличавшийся быстротой и обаянием своего предшественника. Если бы молодой полководец остался в живых, то, возможно, собрал бы то, что осталось от его армии, и начал бы поход на Рим и Неаполь, чтобы вынудить Юлия пойти на уступки и восстановить Людовика на неаполитанском троне. Однако Ла Палис отличался более осторожным характером. Он ограничился тем, что занял Равенну, где не сумел предотвратить разгул насилий и грабежей, который превзошел даже то, что пришлось пережить жителям Брешии несколько недель назад.

И вот теперь произошла одна из тех крупнейших перемен в политической обстановке, из-за которых история Италии столь запутанна для читателей и так раздражает пишущих о ней. Когда новости о битве достигли папы Юлия, он, опасаясь немедленного наступления французов на Рим, приготовился к бегству. Перед самым отъездом, однако, он получил письмо от своего легата, который находился в плену и которому Ла Палис неосмотрительно позволил вести переписку с его хозяином.

Французы, писал кардинал деи Медичи, понесли почти столь же тяжелые потери, как и лига; они измотаны и деморализованы гибелью своего молодого полководца; их нынешний командующий не желает двигаться с места без дальнейших инструкций и подтверждения своих полномочий во Франции. Примерно в это же время венецианский посол в Риме добился аудиенции у папы, с тем чтобы убедить его, что, вопреки широко распространившимся слухам, республика Святого Марка не приняла ни одного из предложений французов о сепаратном мире и вообще не имеет подобных намерений.

Папа Юлий вновь воспрянул духом. Не преуспевший, по крайней мере временно, в делах военных, он направил всю свою энергию на организацию церковного собора, который начал работу в мае 1512 года. Теперь, после того как на изменническом соборе в Милане, устроенном королем Людовиком, использовали победу при Равенне, чтобы низложить папу и лишить его власти, это было более необходимо, чем когда-либо. В действительности даже в самом Милане мало кто воспринял столь откровенно политическое решение всерьез; тем не менее этот открытый раскол церкви невозможно было оставить без ответа. 2 мая со всей пышностью, которую мог позволить себе папский двор, верховного понтифика, сопровождаемого пятнадцатью кардиналами, двенадцатью патриархами, десятью архиепископами, пятьюдесятью семью епископами и тремя главами монашеских орденов, в паланкине внесли в Латеранский дворец: демонстрация церковной мощи, которая показала жалкое положение горстки миланских мятежников, – на что и был весь расчет. На своем втором заседании Латеранский собор официально объявил деятельность соборов, проводившихся в Пизе и Милане, не имеющей законной силы, а всех, кто принимал в нем участие, – схизматиками.

В тот же самый день папа Юлий также объявил о присоединении императора Максимилиана к Священной лиге; и теперь Максимилиан отдал приказ всем подданным империи, сражавшимся в рядах французской армии, возвратиться по домам под страхом смерти. Для Ла Палиса это означало катастрофу. Численность его войск и так уже значительно сократилась, большинство его солдат отозвали, чтобы отразить возможное вторжение Генриха VIII на севере; поспешный уход его немецких наемников поставил его в смешное положение – теперь он очутился в роли полководца без армии или по крайней мере без сил, способных сдержать швейцарцев и венецианцев, которые внезапно оказались перед ним. Тем временем испанские и папские войска вновь обрели боеспособность, и, хотя от той армии, какая была до недавнего разгрома, оставалась лишь тень, они могли наступать, почти не встречая сопротивления ни на одном из направлений. К началу июля папа не только возвратил себе все свои владения, но даже расширил их за счет присоединения Реджо-Эмилии, Пармы и Пьяченцы. У Ла Палиса с остатками его армии не оставалось иного выбора, кроме как вернуться во Францию, и Людовик XII, который всего три месяца назад владел целым полуостровом, теперь утратил все свои надежды.

Папа Юлий скончался 21 февраля 1513 года от лихорадки, вероятно, вызванной сифилисом, от которого он страдал много лет. В нем было очень мало от священнослужителя, кроме разве облачения и имени. Главное содержание его понтификата составляли политика и война. Его упорство и активность как главы церкви ограничивались преимущественно рутинными вопросами, хотя именно он дал приведшее к роковым последствиям разрешение на брак Генриха VIII с Екатериной Арагонской, вдовой его старшего брата Артура.

Самое важное из того, что сделал Юлий, касалось его покровительства искусству. Он питал слабость к античным статуям и создал ватиканскую коллекцию, в которую вошли такие шедевры, как Аполлон Бельведерский и Лаокоон. (Вторую из этих скульптур случайно отрыл в 1506 году человек, вскапывавший свой виноградник.) Однако в наши дни о нем обычно вспоминают в связи с его решением построить на месте старого собора Святого Петра новый храм, куда более роскошный, чем его предшественник. В итоге осуществление этого плана он поручил Браманте [220]220
  Его настоящее имя – Донато д'Анжело Лаззари. Его прозвали Браманте (слово bramanteна итальянском означает «выпрашивающий») потому, что он постоянно искал себе работу в Италии.


[Закрыть], который отказался от первоначального проекта в духе греческой крестообразной церкви [221]221
  Именно Браманте предложил центрическое сооружение с планом в виде вписанного в квадрат равноконечного (греческого) креста с мощным сферическим куполом над средокрестием. Проект не был осуществлен, потому что после его смерти строительство возглавил Рафаэль, вернувшийся к традиционной форме латинского креста (с удлиненной четвертой стороной).


[Закрыть]с гробницей Святого Петра прямо под громадным куполом, остановившись в конце концов на более традиционном варианте латинской базилики с нефом и приделами, а также портиком, замысел которого восходил к Пантеону. Ушли в прошлое древние мозаики, иконы, тяжелые средневековые канделябры. Незадолго до этого архитектор получил новое прозвище, И Ruinante [222]222
  Насмешливое прозвище «Mastro ruinante» (Мастер-разрушитель) Браманте получил после того, как снес древнюю базилику Святого Петра; здесь еще игра слов «Браманте – Ruinante».


[Закрыть]. Работа над собором Святого Петра должна была занять у Браманте всю оставшуюся жизнь, однако Юлий помимо этого возложил на него заботы и о полном переустройстве садов Ватикана.