Текст книги "История папства"

Автор книги: Джон Джулиус Норвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 39 страниц)

* * *

Никто особенно не любил папу Каликста. Всем нравился Эней Сильвий Пикколомини. Один из восемнадцати детей в старинном сиенском семействе, которое потеряло свои прежние позиции, он добился высокого положения собственными усилиями и потратил восемь лет на гуманистические штудии в Сиене и Флоренции; затем он работал секретарем у различных кардиналов во время Базельского собора. Один из них, Никколо Альбергати, отправил его в 1435 году с секретной миссией в Шотландию, что стало самым большим приключением в его молодые годы.

Энею Сильвию предстояло попытаться убедить короля Якова I совершить нападение на Англию, чтобы положить конец Столетней войне. Эней собирался ехать через Лондон, однако англичане – несомненно, подозревая, что это не сулит им ничего хорошего, – не позволили ему передвигаться по их территории; ему пришлось возвратиться на континент и плыть на корабле в Шотландию прямо из Слейса [195]195
  Слейс находится во Фландрии. – Примеч. пер.


[Закрыть]. Путешествие едва не закончилось катастрофой. Свирепые штормовые ветры с запада понесли корабль к побережью Норвегии, и охваченный ужасом Эней поклялся, что если выживет, то босым дойдет до ближайшей часовни Девы Марии. Наконец, на двенадцатый день корабль, который к тому времени набрал огромное количество воды, принесло в порт близ Данбара, и Эней, как и обещал, потащился по промерзшей земле до святыни в Уайткирке. К счастью для него, расстояние до нее составляло всего пять миль, и он преодолел его. Однако после того, как он отдохнул, то обнаружил, что его ноги утратили всякую чувствительность. Сначала он испугался, что вообще не сможет больше ходить; он выздоровел, однако потом всю жизнь страдал от артрита, и значительную часть своего понтификата ему приходилось передвигаться на носилках.

Его «Записки» – рассказ о собственной жизни, написанный им от третьего лица, позволяет узнать немало интересного о жизни в Британии в начале XV столетия:

«Города вовсе не имеют стен, дома в большинстве своем строятся без скрепляющего камни раствора, крыши в деревнях сделаны из дерна, а грубый вход закрывается бычьей шкурой. Простой народ, бедный и неотесанный, питается преимущественно мясом и рыбой и в качестве закуски хлебом. Мужчины роста небольшого и отважны, женщины светловолосы и привлекательны, а также к любовным делам расположены: женские поцелуи значат там меньше, чем в Италии пожатие руки… Ничего нет более приятного для слуха скоттов [196]196
  Шотландцев, Скоттия – Шотландия, см. ниже. – Примеч. пер.


[Закрыть], чем поношение англов…

Тогда… Эней скрытно под видом торговца отправился из Скоттии в Англию. Там есть река, берущая начало на высокой горе, которая разделяет земли. Он ее переплыл на плоту и к исходу дня, завернув в большую деревню, остановился в крестьянском доме и там отобедал с местным священником и хозяином. К столу подавалось много закусок и кур, и гусей, но совсем не было ни хлеба, ни вина. Все женщины и мужчины деревни сбежались тогда словно на чудо и, как наши имеют обыкновение разглядывать эфиопов и индусов, так и Энея, изумленные, пристально разглядывали, расспрашивая священника, чей он, для чего прибыл, сведущ ли в христианской вере…

Когда затянувшийся обед приблизился ко второму часу ночи, священник и хозяин, спеша уйти со всеми детьми и мужчинами, оставив Энея, сказали, что они бегут в некую башню, удаленную на большое расстояние, опасаясь скоттов, которые ночью во время морского отлива обычно переправляются через реку и занимаются грабежом. И с собой ни Энея, несмотря на его многочисленные просьбы, ни в какую взять не пожелали, ни даже кого-нибудь из женщин, хотя красивые девушки и матроны там имелись в немалом числе, ибо, не считая бесчестье злом, были уверены, что враги не причинят им никакого зла. Таким образом, остался Эней один с двумя слугами и проводником среди сотни женщин…

По прошествии же значительной части ночи две молоденькие девушки уже отяжелевшего ото сна Энея отвели в устланную соломой комнату, чтобы по местному обычаю лечь с ним, если их об этом испросят. Однако Эней, погруженный в мысли не столько о женщинах, сколько о разбойниках, которые, как он опасался, вот-вот придут, ропщущих девушек отослал, страшась, что, совершив грех, понесет наказание за проступок тотчас, как явятся грабители. И так остался он один среди коров и коз, которые, тайком выхватывая солому из его подстилки, вовсе не давали ему спать».

Оставаясь по-прежнему мирянином, он вернулся к работе в секретариате Базельского собора и вскоре стал секретарем антипапы Феликса V. В 1442 году почти сразу после его возвращения Феликс направил Энея на рейхстаг во Франкфурте, где тот обратил на себя внимание германского короля Фридриха III, чью историю позднее напишет. Король в полной мере оценил его литературные дарования, так же как и выдающийся интеллект и деловой подход, и назначил придворным поэтом. Следующие три года молодой человек работал в королевском архиве в Вене, используя свое свободное время на сочинение множества фривольных стихов [197]197
  Во многом его стихи испытали на себе влияние поэта Франческо Филельфо, которому папа Николай V поручил написать книгу рассказов, о которой позднее говорили, что это «самое зловонное сочинение, которое включает в себя все мыслимые непристойности и мерзкие фантазии». Николаю, как говорят, оно очень нравилось.


[Закрыть], а также романа (во многом в том же духе) «Лукреция и Эвриал», где во всех подробностях описывались любовные приключения его друга канцлера Каспара Шлика. Он, судя по всему, не терялся, когда речь шла об амурных приключениях, чему свидетельство – несколько его незаконнорожденных детей.

Однако такое положение не могло сохраняться бесконечно, и в 1445 году в жизни Энея произошли решительные перемены. Прежде всего он порвал с антипапой и официально примирился с Евгением IV; затем в марте 1446 года его рукоположили.

После он сильно изменил свое поведение, и начался его быстрый карьерный рост: в 1447 году Эней стал епископом Триеста, в 1450 году – Сиены, в 1456 году он получил кардинальскую шапку. Два года спустя его избрали папой, и, что примечательно, как бы в напоминание о Вергилиевом pins Aeneas [198]198
  «Благочестивый Эней» (лат.)– так постоянно называет Вергилий героя своей эпической поэмы «Энеида». – Примеч. пер.


[Закрыть]он принял имя Пия II (1458-1464) и занялся организацией крестового похода.

Ему следовало бы проявить большую осмотрительность. Имея богатый дипломатический опыт, он должен был бы понять, что правители Европы не готовы отложить все дела ради войны с турками; однако он, подобно множеству своих предшественников, отказался учесть это обстоятельство. Через два месяца после вступления на папский престол он выпустил буллу, в которой призывал христиан начать священную войну, и объявил о съезде всех христианских правителей, который планировалось провести в Мантуе 1 июня 1459 года. Почти все они не приняли это приглашение, а те, кто не отказался, вели себя неопределенно и уклончиво. Пий II приехал в Мантую только для того, чтобы обнаружить, что там почти никого нет. Этот прискорбный упадок влияния папства мог, решил он, быть обусловлен лишь соборным движением, к развитию которого он сам в свое время приложил руку В январе 1460 года Пий II обнародовал новую буллу, в которой осуждал как еретические всякие призывы к Вселенским соборам. Трудно представить себе более радикальное изменение позиции.

Однако понтифик не смирился с поражением. Если он не мог победить Мехмеда II в битве, то мог попробовать убедить его с помощью доводов разума в том, что тот поступает ошибочно. В 1461 году он составил не имевшее аналогов послание султану, в котором содержалось детальное опровержение положений Корана, столь же подробно представлено христианское вероучение, а затем звучал призыв отречься от ислама и принять крещение. В наши дни представляется, что это письмо не было отправлено, а если это и произошло, то неудивительно, что ответа не последовало. Однако затем добрые вести пришли из Венеции и Венгрии: эти государства наконец согласились участвовать в крестовом походе. Теперь надежды папы оживились. Пий II объявил, что войска должны соединиться с флотом в Анконе, а сам он выступит во главе их.

В библиотеке Пикколомини в кафедральном соборе Сиены можно увидеть великолепный цикл выполненных Пинтуриккьо фресок, на которых изображены сцены из жизни Пия II. На последней из них изображено его прибытие в Анкону. Истина, однако, далека от того, что представляет нам живопись. Папа, принявший крест в соборе Святого Петра и отправившийся на носилках из Рима 18 июля 1464 года, был уже болен – настолько серьезно, что ему потребовался целый месяц, чтобы достичь места назначения. И когда он прибыл в Анкону, то нашел, что его ожидает там лишь горстка крестоносцев. У них не было должного руководителя и едва ли имелось какое-либо снаряжение. Венецианский флот, как ему сообщили, задерживался. Наконец 12 августа он вошел в гавань, предводительствуемый тогдашним дожем Кристофоро Моро. Однако это была не армада, которой ожидал папа, а эскадра, состоявшая всего лишь из двенадцати небольших галер. Для Пия II это было слишком горькое разочарование. Он повернулся лицом к стене и через два дня скончался. Его разбитое сердце погребли в Анконе, тело же перевезли в Рим. Так окончил свои дни один из самых одаренных понтификов столетия. Да, он был не чужд непотизма и наводнил двор своими соотечественниками-сиенцами. Однако его литературные и интеллектуальные дарования, административные способности, стремление покровительствовать искусствам – причем со знанием дела – и многолетний опыт дипломата давали ему преимущества, которыми обладали весьма немногие его современники. Также он до сих пор остается единственным в истории папой, создавшим город. Всего за пять лет, прошедших с 1459 по 1464 год, он перестроил деревушку Корсиньяно – место своего рождения. Он перепланировал ее в соответствии с новейшими представлениями о градостроительстве, то есть с классическими образцами, выстроил собор и великолепное палаццо для собственной фамилии и дал ей новое название, произведенное им от своего собственного имени, – Пиенца.

* * *

Сравниться с Пием и продолжить его начинания было непросто, и при его преемнике Павле II (1464-1471) обозначился заметный спад активности папства. Потомок богатой венецианской купеческой фамилии, Пьетро Барбо, говорят, считал себя обладателем исключительно привлекательной внешности – во что весьма трудно поверить, зная его портреты, дошедшие до нас, – и поначалу хотел принять имя Формоз («Красивый»); к счастью, кардиналам удалось переубедить его. Но обладал он телесной красотой или нет, его интеллектуальные способности от нее не улучшились. Его бескультурье доходило до бесстыдства. Не теряя времени, он избавился от гуманистов, которых так любил Пий; когда их глава Бартоломео Сакки, известный под именем Платина (впоследствии он стал хранителем папской библиотеки и создал «Жизнеописание пап»), запротестовал и позволил себе угрожающее замечание, вспомнив о соборе, его бросили в подземелье замка Святого Ангела, где он провел несколько месяцев. Нескольких членов Римской академии, отличавшихся, по мнению папы, излишним интересом к античности и недостаточным уважением к церкви, постигла та же участь; их освободили только благодаря личному вмешательству кардинала Виссариона.

Что папа действительно любил, так это богатство и зрелища. Еще будучи молодым кардиналом (племянник Евгения IV, он стал кардиналом-диаконом в двадцать три года), он собрал потрясающую коллекцию древностей и произведений искусства. Он поощрял карнавалы, скачки и всевозможные зрелища для широкой публики. Торжества по поводу второго визита в Рим императора Фридриха III в 1468 году надолго запомнились горожанам. Тем временем – что не менее удивительно – он начал реставрацию некоторых римских памятников. Пантеон, арки Тита и Сеп-тимия Севера, а также конную статую Марка Аврелия, выражаясь современным языком, взяли под контроль. Он также выстроил великолепное Палаццо Венеция, где прожил последние пять лет своего понтификата (с балкона этого сооружения, находящегося на первом этаже, в наше время выступал с речами перед народом Муссолини). Наконец, благодаря ему двое предприимчивых немцев получили разрешение запустить первый в Риме печатный станок.

Сексуальные аппетиты папы породили массу пересудов. Похоже, у него имелись две слабости – к красивым молодым людям и дыням. Правда, ходивший в те времена слух, будто он наслаждался зрелищем пыток первых, поглощая вторые, звучит заведомо неправдоподобно. Он скончался от удара 26 июля 1471 года. Ему исполнилось лишь пятьдесят четыре года; говорили, что причиной его ранней смерти стали вышеупомянутые пристрастия.

* * *

Когда его преемник, Франческо делла Ровере, принял имя Сикста IV (1471-1484), это вызвало всеобщее удивление: с момента смерти Сикста III прошло более тысячи лет (он скончался в 440 году). Новый папа был францисканцем – и, более того, главой ордена – и выдающимся теологом, за что пользовался уважением кардинала Виссариона и других авторитетных князей церкви. Его проповеди были весьма популярны, и, судя по всему, он горел страстью к реформаторской деятельности. Францисканцы известны своей склонностью к нестяжательству; следует только добавить, что Сикст, став папой, сделался исключением из правила. В мгновение ока его характер переменился. Деньги текли рекой: одна только тиара, которой он был коронован, обошлась в 100 000 дукатов, что составляло более трети годового дохода папского престола. В поисках дополнительных источников средств он в прежде невиданных масштабах продавал индульгенции, обеспечивавшие полное отпущение грехов, а также звучные церковные титулы и синекуры. Он возвел на епископскую кафедру в Милане одиннадцатилетнего мальчика и сделал архиепископом Лиссабонским восьмилетнего. Непотизм при нем приобрел столь же грандиозные масштабы. Одним из первых его дел по вступлении на престол стало дарование им кардинальских шапок двум из одиннадцати его племянников – Джулиано делла Ровере и Пьетро Риарио (повсюду ходил слух, что это сын папы от его собственной сестры). Третьему племяннику, Джироламо Бассо, пришлось подождать год или два, пока его кузена, кардинала Пьетро, не свел в могилу беспутный образ жизни в возрасте двадцати восьми лет. Еще четыре племянника и две племянницы вступили в брак с представителями правящих домов Милана, Неаполя и Урбино, а также с представителями римских фамилий Орсини и Фарнезе.

Тем временем реконструкция города шла своим чередом. Сикст продолжил начатое Николаем V. Благодаря ему в Риме впервые со времен античности появился новый мост через Тибр – Понте Систо; его построили, дабы избежать повторения катастрофы 1450 года. Он также выстроил церкви Санта-Мария-делла-Паче и Санта-Мария-дель-Пополо, которая фактически стала мавзолеем его фамилии. Он возродил Римскую академию. Он восстановил госпиталь Святого Духа (там и поныне находится больница) и конную статую Марка Аврелия на Капитолии. Он обустроил в городе новые площади и заменил средневековые лабиринты узких улочек новыми широкими артериями. После него Рим стал ренессансным городом. Что до его деятельности в пределах Ватикана, то он продолжал работу по созданию библиотеки, начатую Николаем: он увеличил фонд втрое и назначил хранителем Платину, прежде находившегося в немилости.

Но прежде всего имя Сикста связано с Сикстинской капеллой, строительство которой стало величайшим из его деяний на благо города и церкви. В первую очередь она предназначалась для конклавов, но в ней также регулярно проводились службы для capella papalis —группы высокопоставленных лиц кардинальского и других званий, молившихся вместе с папой. Когда в 1481 году строительство было в основном завершено, для работы над фресками собрали целую армию художников. Среди них оказались такие выдающиеся мастера, как Боттичелли, Гирландайо и Перуджино; внесли свой вклад также и некоторые другие – в том числе Пинтуриккьо и Синьорелли. (Микеланджело на тот момент исполнилось всего шесть лет; эпизод, когда он неохотно уступил настояниям папы Юлия II расписать восточную стену и потолок, произошел двадцать семь лет спустя.)

По иронии судьбы – в этом случае особенно заметной – инициатор строительства одного из самых прекрасных зданий в мире стал родоначальником одного из наиболее зловещих институтов во всей мировой истории. В Испании Реконкиста – возвращение власти над областями страны, занятыми маврами, – почти завершилась. Однако серьезное беспокойство вызывало многотысячное еврейское население, принудительно обращенное в христианство, – марраны. В царствование прежнего монарха – короля Энрике IV [199]199
  Энрике IV был королем Кастилии и Леона. – Примеч. пер.


[Закрыть]– они обладали немалой властью: занимали высокое положение в правительстве, в деловых и финансовых кругах и даже в церкви. Теперь же их заподозрили в приверженности прежним верованиям. Вследствие этого в 1478 году Сикст в своей булле отдал приказ начать масштабное расследование. Так возникла знаменитая испанская инквизиция, в результате чего доминиканец Томас Торквемада – всецело поддержанный монархами Фердинандом и Изабеллой – установил режим террора, столь жестокий, что ничего подобного в Испании не наблюдалось вплоть до XX века и гражданской войны 1936-1939 годов [200]200
  Инквизиции (то есть расследования) имели место и в прежние времена – например, так называемая папская инквизиция, которая стерла с лица земли в XIII веке катаров. Но масштабы деятельности испанской инквизиции были совершенно иными.


[Закрыть].

Что до событий в Италии, Сикст вполне мог бы избрать нейтральную позицию, держась в стороне от политической борьбы, продолжавшей терзать Апеннинский полуостров, – в Венеции, Милане, Флоренции и других меньших государствах шла бесконечная война за власть; увы, он поступил иначе, погрузившись в нее с головой, и тем самым нанес неописуемый ущерб моральному престижу апостольского престола, превратив его в еще одну партию – участницу бесконечной свары. Историки до сих пор спорят, насколько глубоко был он вовлечен в так называемый заговор Пацци 1478 года, имевший целью замену Медичи, фактически правивших Флоренцией, племянником папы Джироламо Риарио.

Еще в 1473 году банк Пацци (слабейший соперник банка Медичи) одолжил Сиксту большую часть суммы в 40 000 дукатов, требовавшейся для приобретения города Имола – папа хотел передать его двум своим племянникам. Медичи, которые ранее отказали в займе, имея на то свои причины, пришли в ярость; еще больше оснований для ярости появилось у них на следующий год, когда Сикст отказал им в роли своих главных банкиров и вдобавок оскорбил их тем, что назначил архиепископом Пизанским (Пиза находилась под контролем Флоренции) одного из ближайших сторонников Пацци – Франческо Сальвиати. Лоренцо Медичи (Великолепный) отказался признать это назначение, запретив новому архиепископу приезжать в Пизу и даже во Флоренцию; в ответ Сикст пригрозил отлучить от церкви всю Флорентийскую республику и наложить интердикт на нее.

И вот, покуда отношения между фракциями стремительно ухудшались, составился заговор, и в воскресенье, 26 апреля 1478 года, прежде всего в соответствии с приказами Франческо де Пацци и архиепископа Сальвиати, заговорщики перешли к действиям. В заранее условленный момент – что характерно, сигналом послужил звон колокола при вознесении Святых Даров – во время мессы во Флорентийском соборе целый отряд убийц (ив том числе Франческо) накинулся на младшего брата Лоренцо, Джулиано. Ему нанесли не менее дюжины (некоторые очевидцы говорят о девятнадцати) ударов кинжалами в грудь и спину. В следующий миг они кинулись на Лоренцо. Он, однако, выхватил короткий меч и отразил удары, а затем перескочил через низкую ограду, за которой находился хор, и укрылся в ризнице. Он получил тяжелые, но не опасные для жизни раны; Джулиано же скончался.

В мгновение ока вся Флоренция была на ногах. Все взялись за оружие; заговорщиков окружили, схватили и поступили с ними безо всякой пощады. Обычно казни совершались вне города, за восточными стенами, но на сей раз поступили иначе: по решению Лоренцо убийцам предстояло понести примерное наказание. Якопо Браччолини, сын великого гуманиста Поджо, был повешен на высоком окне над площадью Синьории. Франческо де Пацци ожидала такая же участь: его повесили в окне лоджии Ланци. Так же поступили с архиепископом и его братом Якопо Сальвиати. Анджело Полициано, гуманист и знаток античности, протеже Лоренцо Медичи, сообщает, что, умирая, архиепископ – вероятно, в результате самопроизвольно возникшего спазма – так сильно укусил повешенного рядом с ним Франческо, что даже после наступления смерти зубы его надолго застряли в груди товарища.

Участвовал ли папа Сикст в заговоре на самом деле? Конечно, он знал о нем и, что весьма вероятно, поощрял участников, ибо никто так не стремился потеснить Медичи, как он. Говорят, что понтифик настаивал на бескровном разрешении конфликта, однако, поскольку заговорщики видели в качестве своей цели убийство, трудно понять, как он мог добиться и того, и другого одновременно. Теперь же он наконец решил исполнить свою угрозу и отлучить Медичи от церкви, а на Флоренцию наложить интердикт – и вспыхнула война, охватившая всю Италию. Удар едва-едва не попал в цель: ведь если бы Лоренцо оказался чуть менее удачлив и разделил судьбу брата, то заговорщики с легкостью могли бы воспользоваться успехом своего предприятия, что привело бы к смене правителей во Флоренции, – и громче всех, притом совершенно искренне, аплодировал бы папа Сикст IV.

* * *

Есть своя логика в том, что смерть Сикста, последовавшую 12 августа 1484 года, обычно объясняют тем разочарованием, которое вызвал у него навязанный правителями Италии мир. Из-за его смерти наверняка никто особенно не огорчался; действительно, весть о его кончине вызвала двухнедельные торжества в Риме, причем свое влияние на это оказали его злейшие в Риме враги – Колонна. Примечательно и его великолепное бронзовое надгробие в Ватикане, выполненное Поллайоло, – вероятно, самое роскошное из всех папских надгробий, если не считать микеланджеловского, задуманного для себя племянником Сикста Джулиано (будущий Юлий II), но его так никогда и не закончили.

Едва ли нужно говорить о том, что Джулиано мечтал о папском престоле; то же касалось и кардинала Родриго Борджиа. Однако, несмотря на предложения крупных взяток и выгодных должностей, ни тот, ни другой не добились необходимой поддержки в Священной коллегии. И поэтому они, оставаясь соперниками, приложили совместные усилия для того, чтобы папой стал второстепенный персонаж, которым они могли бы управлять словно марионеткой. Остается лишь заметить, что они в этом преуспели. Генуэзец Джанбаттиста Чибо, принявший имя Иннокентия VIII (1484-1492), представлял собой полнейшее ничтожество. Он также весьма поощрял непотизм – с той разницей, что осыпал благодеяниями не племянников, а собственных сыновей от любовницы из Неаполя – одного из них, безнадежно распущенного Франческетто, он был вынужден женить на дочери Лоренцо Великолепного; в обмен тринадцатилетний сын Лоренцо, Джованни, получил кардинальскую шапку [201]201
  Для Джованни крупные церковные должности были не внове. В восемь лет он стал аббатом; в одиннадцать его выдвинули на пост настоятеля огромного бенедиктинского монастыря на Монтекассино. Впоследствии он занял папский престол под именем Льва X.


[Закрыть]. Когда через три года, в 1479 году, Джованни занял место в коллегии, отец отправил ему письмо, в котором предостерегал от зол Рима – «клоаки, средоточия всевозможных беззаконий» – и настаивал: «Поступай так, чтобы уверить всех видящих тебя: благоденствие и честь церкви и Святого престола тебе дороже всего на свете». Более всего Джованни должен был остерегаться искушения следовать дурному примеру, который подадут ему члены Коллегии кардиналов, где «в настоящее время так мало достойных людей… Будь кардиналы такими, как должно, весь мир улучшился бы от этого, ибо они всегда избирали бы достойного папу, и христиане благодаря сему жили бы в мире».

Сикст обременил папство огромными долгами, да и Иннокентий не отличался бережливостью. Итак, несмотря на продолжавшуюся продажу индульгенций, должностей и титулов, он, несомненно, попал бы в отчаянное финансовое положение, если бы не внезапный доход, пришедший из совершенно неожиданного источника, из Османской империи. После кончины османского султана старший сын, дабы избежать каких бы то ни было споров о престолонаследии, обычно тут же подвергал всех своих братьев удушению. Но когда Мехмед II, завоеватель Константинополя, скончался в 1481 году, его сын и наследник Баязид необъяснимым образом не смог расправиться с младшим братом Джемом [202]202
  Написание Сет принято в современном турецком языке. Имя произносится «Джем».


[Закрыть], также претендовавшим на трон. Но тот потерпел неудачу и бежал, чтобы спасти свою жизнь, найдя убежище на Родосе у рыцарей Святого Иоанна, чей Великий магистр Пьер д'Обюссон прославился успешной обороной острова от войск отца Джема, Мехмеда в 1480 году Д'Обюссон радушно принял его, но при этом вступил в тайное соглашение с султаном о том, что возьмет его под стражу за ежегодную выплату 40 000 дукатов. Вскоре, осознав, что Родос находится слишком близко к османским владениям, чтобы можно было чувствовать себя спокойно, он отправил Джема к одному из руководителей ордена во Франции. Там он оставался до 1489 года, когда папа Иннокентий принял его (турецкий беглец был, в конце концов, бесценным дипломатическим и политическим активом) в обмен на кардинальские шапки для д'Обюссона и протеже французского короля. Когда Джем прибыл в Рим, ему оказали блестящий прием, его сопровождал в Ватикан Франческетто, где ему и его свите предоставили роскошные апартаменты, и они предавались расточительным развлечениям.

Между тем субсидии продолжали выплачиваться, и в следующем году папа принял турецкого посла, который доставил ему 120 000 дукатов – это равнялось почти всему годовому доходу папского государства – на содержание принца в последующие три года. Он также привез в качестве подарка священную реликвию – копье, которым был прободен бок Христа во время распятия. Была построена особая капелла для него в соборе Святого Петра. Джем тем временем неплохо устроился при папском дворе, где появление группы мусульман в их кафтанах и тюрбанах резало глаз даже больше, чем игравшие в садах папские внуки.

К этому времени, однако, здоровье папы стало стремительно ухудшаться. Как говорится в недавней работе одного специалиста, «он почти все время спал, просыпаясь для того, чтобы обжираться столь же неумеренно, как Гаргантюа… Он стал очень тучным и все меньше двигался. К концу жизни Иннокентий мог питаться лишь несколькими каплями молока из груди молодой женщины. Когда ему показалось, что он умирает, для спасения его жизни пожертвовали жизнью трех молодых здоровых людей, чтобы добыть кровь для переливания (по иронии судьбы, эту попытку предпринял доктор-еврей). Молодым людям заплатили за их кровь по дукату каждому. Они погибли во время этой процедуры, и когда их тела начали коченеть, монеты пришлось вырвать из их сжатых ладоней».

* * *

Сам же Иннокентий VIII скончался 25 июля 1492 года, успев дожить до известия об окончательном изгнании мавров из Испании. Его понтификат был довольно бесцветным. Во время правления Иннокентия Рим, который всегда нуждался в том, чтобы кормило власти держала твердая рука, погрузился в пучину хаоса, и папское государство пребывало в состоянии, близком к анархии. На смертном одре он умолял кардиналов о прощении за его недостатки и повелел выбрать ему более достойного преемника.

К несчастью, они этого не сделали.