Текст книги "История папства"

Автор книги: Джон Джулиус Норвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 39 страниц)

«Вильгельм, славный король Сицилии и возлюбленнейший сын во Христе, блистательнейший в своих богатстве и свершениях среди всех королей и выдающийся муж сего века, слава имени которого дошла до крайних пределов земли по причине Вашей непоколебимой справедливости, мир, который Вы возвратили своим подданным, и страх, который Ваши величайшие деяния вселили в сердца всех врагов Христова имени…».

Даже если сделать скидку на традиционные литературные гиперболы того времени, трудно себе представить, что Адриан ставил подпись под таким документом, не испытывая унижения. Он был папой всего восемнадцать месяцев, однако уже познал горечь одиночества, предательства и изгнания, и даже его широкие плечи начали уставать. Теперь он появляется перед нами совершенно в ином свете, нежели тогда, когда он наложил на Рим интердикт или проявил свою волю, когда имел дело с Фридрихом всего двенадцать месяцев назад. Возможно, лучше всех описал его настроение Иоанн Солсберийский:

«Я призываю господина [моего] Адриана в свидетели, что никто не был несчастнее римского понтифика и никто не попадал в более тягостное положение, нежели он… Он утверждает, что папский престол усеян шипами, что его мантия изобилует иглами столь острыми, что это тяготило бы и угнетало [даже] самые широкие плечи… и что не побойся он пойти против воли Господа, то никогда не покинул бы родную Англию».

Легко себе представить ярость Фридриха Барбароссы, когда он узнал о соглашении в Беневенто. Разве Адриан не дал ему персональное обязательство, что не будет заключать сепаратное соглашение с королем Сицилии? Разве он не подписал договор о мире и дружбе – более того, договор, по которому он не только признавал претензии Вильгельма на корону, но и даровал ему в церковных делах привилегии, намного превосходившие те, какими пользовался сам император? По какому праву Адриан так щедро раздавал другим имперские территории?

Прошло совсем немного времени, и его худшие опасения подтвердились. В октябре 1157 года он созвал имперский съезд в Безансоне. Представители съехались в город отовсюду: из Франции и Италии, из Испании и Англии и, конечно, от папы. Однако эффект от всех мероприятий Фридриха оказался несколько подпорчен, когда в присутствии папских легатов было зачитано послание, которое они привезли с собой от своего повелителя. Вместо обычных приветствий и поздравлений папа выбрал этот момент из всех возможных для того, чтобы излить свои жалобы в самых сильных выражениях. На пожилого архиепископа Лундского во время путешествия по территории империи напали разбойники, отобрали все, что у него было, и пленили его самого ради получения выкупа. Этот возмутительный случай был серьезен уже сам по себе, однако он усугублялся еще и тем, что император, хотя и знал о случившемся во всех деталях, не принял никаких мер к тому, чтобы по справедливости взыскать с виновных [114]114
  Нападение на архиепископа Лундского Эскиля совершил один из бургундских сеньоров, а не шайка лесных разбойников, что теоретически облегчало задачу Фридриха по восстановлению справедливости. – Примеч. пер.


[Закрыть]. Говоря о более общих предметах, Адриан намекнул императору о своей благосклонности, напомнив, в частности, о получении Фридрихом короны из рук папы и добавив – вероятно, в шутливо-покровительственном тоне, – что он надеется в будущем оказать ему другие благодеяния.

Мы уже никогда не узнаем, сознательно ли папа говорил о своем феодальном сюзеренитете. К несчастью, он использовал два слова – conferreи beneficia _y– которые являлись техническими терминами, использовавшимися для обозначения пожалования фьефа сюзереном вассалу. Для Фридриха это было уже слишком. Если из письма следовало (а это, похоже, и подразумевалось), что он владеет Священной Римской империей по милости папы точно так же, как мелкий барон может владеть парой полей где-нибудь в Кампании, то не могло идти и речи о дальнейшем сотрудничестве с ним. Собравшиеся в Безансоне германские князья разделяли его возмущение; и когда папский канцлер кардинал Роланд вежливо ответил на заданный ему соответствующий вопрос вопросом же, от кого же Фридрих держит империю, как не от папы, это вызвало всеобщее возмущение. Пфальцграф Баварский Оттон фон Виттельсбах рванулся вперед с мечом в руке; лишь немедленное вмешательство самого императора предотвратило инцидент, по сравнению с которым несчастье, случившееся с архиепископом Лундским, показалось бы чем-то заурядным [115]115
  Стоит отметить, что имущество папских легатов подверглось обыску,, после чего их выслали за пределы империи. – Примеч. пер.


[Закрыть]. Когда Адриан услышал о том, что произошло, он написал Фридриху другое послание, составленное на сей раз в более умеренных выражениях и доказывающее, что его слова были неправильно истолкованы. Император принял его объяснения. Хотя вряд ли Фридрих всерьез поверил ему, однако открытого разрыва с папством он не хотел. Тем не менее bagarre [116]116
  Сумятица; стычка (фр.).


[Закрыть]в Безансоне, как это мог видеть всякий, представляла собой лишь внешний признак куда более глубоких расхождений между папой и императором – столь серьезных, что не оставалось никакой надежды преодолеть их дипломатическими средствами. Те дни, когда всерьез было можно говорить о двух мечах христианства, прошли с тех пор, когда Григорий VII и Генрих IV объявляли друг друга низложенными и обрушивали один на другого проклятия почти сто лет назад. Никогда больше не могут их преемники смотреть на себя как на две стороны одной медали. Каждый из них должен был теперь заявлять о своих правах на верховенство и защищать оное по необходимости в борьбе с другим. Когда это приводило к столкновению таких характеров, как у Адриана и Фридриха, то рокового момента долго ждать не приходилось. Однако истинной причиной разногласий являлись не их личные качества, а те институты, которые они представляли. Правда, пока оба они были живы, отношения между ними, усугубляемые массой различных мелочей, действительных и мнимых, становились все более натянутыми; но только после смерти того и другого конфликт перерос в открытую войну.

Договор в Беневенто, как оказалось, имел гораздо большее значение, чем это могли думать в момент подписания те, кто его заключал. Для папства он освящал новый политический подход к европейским делам, и оно следовало ему к своей выгоде в течение последующих двадцати лет. Сам Адриан постепенно пришел к тому, чтобы принять то, к чему всегда должен был относиться с подозрением: император не столько друг, с которым можно время от времени ссориться, сколько враг, с которым надо как-то уживаться. Его соглашение с королем Вильгельмом дало ему нового сильного союзника и позволило занять более жесткую позицию в отношениях с Фридрихом, чем это было бы возможно в иных условиях, – свидетельством этому стало его послание в Безансон.

В папских кругах столь радикальная перемена политики поначалу столкнулась с оппозицией. Многие видные члены курии оставались сторонниками империи и отрицательно относились к сицилийскому королю; и новости об условиях соглашения в Беневенто вызвали почти такой же ужас в Священной коллегии, как и при дворе императора. Однако постепенно настроение стало склоняться в пользу Вильгельма. Одной причиной этого была заносчивость Фридриха, как это продемонстрировали события в Безансоне и подтвердили некоторые инциденты до и после него. Кроме того, союз с сицилийским королем являлся уже свершившимся фактом; противиться ему и дальше было бесполезно. Вильгельм же со своей стороны казался вполне искренним. По совету папы он заключил мир с Константинополем. Он был богат, могуществен и, как некоторые из их преосвященств могли засвидетельствовать (если бы захотели), великодушен.

И теперь Фридрих Барбаросса отправился грабить и разорять города Ломбардии, и Италию захлестнула волна ненависти к империи. Свою роль здесь, конечно, играл страх: когда император покончит с Ломбардией, что помешает ему заняться Тосканой, Умбрией и даже самим Римом? Только союз, заключенный между папой-англичанином и королем-норманном. Весной 1159 года последовал первый крупный контрудар по Фридриху, который можно прямо приписать наущению со стороны папы и сицилийцев. Миланцы неожиданно сбросили с себя власть империи и в течение трех лет решительно срывали все попытки императора вернуть их под его власть. В августе 1159 года представители Милана, Кремы, Пьяченцы и Брешии встретились с папой в Ананьи; и здесь, в присутствии послов короля Вильгельма, они присягнули на предварительном соглашении, которое легло в основу Ломбардской лиги. Города обещали, что они не будут вести дел с общим врагом без согласия папы, в то время как папа обещал отлучить императора от церкви через традиционный сорокадневный срок. Наконец, собрание кардиналов приняло решение, что после смерти Адриана его преемника изберут лишь из числа присутствующих на конференции.

Возможно, уже тогда было ясно, что папа долго не проживет. Еще в Ананьи он внезапно заболел ангиной, от которой так и не оправился. Адриан скончался вечером 1 сентября 1159 года. Его тело привезли в Рим и положили в ничем не примечательный саркофаг III века, в котором оно покоится до сих пор и который и по сей день можно видеть в склепе Святого Петра. Когда в 1607 году старую церковь разбирали, то его обнаружили; тело единственного папы-англичанина нашли завернутым в ризу из темного шелка. Как говорится в источнике, «это был человек небольшого роста, с турецкими туфлями на ногах и большим изумрудом на руке».

Понтификату Адриана нелегко дать оценку. Он, безусловно, возвышается над многими из тех, кто занимал престол Святого Петра в первой половине столетия, так же как и сам он находится в тени своего великого преемника. При нем папство обрело большие силу и авторитет, нежели прежде, хотя многими успехами оно было обязано своему вхождению в Ломбардскую лигу; однако курия потерпела поражение при попытке подчинить себе римский сенат. Адриан оставался на папском престоле менее пяти лет; но эти годы оказались трудными и жизненно важными для папства и напряженными для самого понтифика. Прежде чем сдало здоровье, ослабел дух Адриана. Он умер озлобленным и разочарованным, как и многие его предшественники.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
Александр III и Фридрих Барбаросса
(1159-1198)

5 сентября 1159 года, на следующий день после того, как тело Адриана положили в склепе Святого Петра, примерно тридцать кардиналов собрались на тайное совещание за главным алтарем церкви [117]117
  К концу совещания из его участников осталось, возможно, только двадцать девять; согласно Арнульфу из Лизье, епископ Имар Тускулумский, известный своим эпикурейством, оставил собрание, поскольку отказался пропустить обед.


[Закрыть]. Через два дня все (за исключением троих) подали голоса за бывшего кардинала Роланда Сиенского, которого, таким образом, и объявили избранным. Однако одним из трех проголосовавших против был ярый сторонник империи Оттавиано ди Монтичелли, кардинал-священник Санта-Чечилиа-ин-Трастевере; как только принесли алую папскую мантию и Роланд после положенного, по обычаю, демонстративного отказа собирался надеть ее, Оттавиано бросился к нему, сорвал с него мантию и попытался облачиться в нее сам. Началась потасовка, во время которой он лишился мантии; однако его капеллан незамедлительно вытащил новую, которую Оттавиано на сей раз сумел надеть на себя – к несчастью, задом наперед, прежде чем кто-либо успел его остановить.

Затем последовало трудновообразимое смятение. Вырвавшись из рук разъяренных сторонников Роланда, которые стремились сорвать с его плеч мантию, Оттавиано, чьи яростные усилия привести ее в надлежащее состояние имели результатом лишь то, что края мантии обмотались вокруг шеи, бросился к папскому престолу, уселся на него и объявил себя папой Виктором IV [118]118
  Достаточно странно, что уже во второй раз именно это имя выбрал себе антипапа. См. гл. десятую.


[Закрыть]. Затем он промчался через храм Святого Петра и столкнулся с группой младших служителей, которым повелел устроить ему аккламацию. Увидев, что двери внезапно открылись и в собор ворвалась банда вооруженных головорезов, они поспешили подчиниться. По крайней мере на время оппозицию заставили замолчать. Роланд и его приверженцы ускользнули, пока была возможность, и нашли убежище в башне Святого Петра – укрепленном месте Ватикана. Тем временем Оттавиано, охраняемый его головорезами, был возведен на престол с чуть большим соблюдением формальностей, нежели в предыдущем случае, и с триумфом проследовал в Латеранский дворец – как сообщают, потратив некоторое время на то, чтобы привести перед выходом свое платье в надлежащий вид.

Однако эта операция, недостойная, если говорить о методах ее исполнения, может рассматриваться как вполне разумно спланированная во многих отношениях до такой степени, что нет сомнений в причастности империи к случившемуся. Сам Оттавиано давно был известен как активный сторонник империи, и его избрание папой признали двое послов Фридриха в Риме, которые в то же время объявили решительную войну Роланду. Затем они отперли свои сундуки, и золото рекой потекло в кошельки и мешки всех тех римлян (будь то нобили, сенаторы, буржуазия или толпа), которые изъявили бы желание открыто объявить себя сторонниками Виктора IV. В то же время Роланд и верные ему кардиналы оставались заблокированы в башне Святого Петра.

Однако почти тотчас Оттавиано – или Виктор, как нам придется называть его, – увидел, что поддержка, оказывавшаяся ему прежде, начинает сокращаться. История о том, как он вел себя во время выборов, стала теперь известна всему городу и, можно не сомневаться, пересказывалась со всеми подробностями. Все римляне держали сторону Роланда как законно избранного папы. Толпа собралась вокруг башни Святого Петра и гневно требовала его освобождения. На улице Виктора освистывали и оскорбляли. Когда он шел, по его адресу распевали нескладные насмешливые вирши. В ночь на 16 сентября он не выдержал и бежал из Рима. И на следующий день законный понтифик вернулся при всеобщем ликовании.

Однако Роланд знал, что медлить он не может. Имперские послы все еще находились в Риме и продолжали бессчетно тратить деньги. Кроме того, Кресценции, семья, к которой принадлежал Виктор [119]119
  Неточность автора. Виктор происходил из семьи графов Тускулумских. – Примеч. пер.


[Закрыть], являлась одной из богатейших в городе. Задержавшись только для того, чтобы подобрать подходящую свиту, 20 сентября папа отправился на юг, в Нинфу, которая тогда находилась под властью его друзей Франджипани. И здесь, в церкви Санта-Мария-Маджоре, он наконец прошел обряд инаугурации и принял имя Александра III (1159-1181). Одной из первых его акций стало, как и следовало ожидать, отлучение от церкви антипапы, а тот вскоре (что было столь же предсказуемо) отлучил его, в свою очередь. Второй раз за тридцать лет римская церковь оказалась расколота.

Если бы Фридрих Барбаросса смирился с неизбежным и признал Александра законным папой, которым последний, несомненно, являлся ,то не было бы препятствий для того, чтобы они достигли согласия. Вместо этого на соборе в Павии в феврале 1160 года император официально признал папой опереточного Виктора, тем самым вынудив Александра, чей статус вскоре признали все прочие правители Европы, еще более укрепить союз с Вильгельмом Сицилийским и обременив себя новыми обязательствами, пустыми и бесполезными, которые отравляли ему большую часть последовавшего двадцатилетия. Папа отлучил Фридриха от церкви в марте (после того, что случилось в Павии, выбора у него, по сути, не оставалось) и освободил подданных империи от клятвы верности, однако по-прежнему не мог вернуть себе Рим. В течение примерно двух лет он проводил время то в Террачине, то в Ананьи, двух папских городах, близко расположенных (что было весьма кстати) к Сицилийскому королевству, у которого он искал защиты и в чьей финансовой поддержке отчаянно нуждался. Затем в последние дни 1161 года он отправился на сицилийском корабле во Францию.

Последующие три с половиной года Александр III жил в изгнании. Главным образом в Сансе, трудясь над созданием большой Европейской лиги в составе Англии, Франции, Сицилии, Венгрии, Венеции, городов Ломбардии и Византии против Фридриха Барбароссы. Он потерпел фиаско, поскольку был обречен на него. В частности, папа считал невозможным доверять Генриху II Английскому. В начале раскола Генрих был верным другом; уже в 1160 году Арнульф, епископ Лизье, сообщал, что король «принимал все послания от Александра с почтением, тогда как писем Оттавиано и в руки-то не брал, но, подцепив их палкой, забрасывал за спину так далеко, как только мог». Однако в 1163 году начались трения между Генрихом и Томасом Бекетом, и в следующем году издание королем Кларендонских постановлений, имевших целью укрепить его власть над английской церковью в ущерб папе, ознаменовало резкое охлаждение отношений Англии с папством.

Однако разочарование из-за дипломатических неудач должно было покинуть Александра в начале 1165 года, когда он получил приглашение от римского сената возвратиться в город. Антипапа Виктор IV, которому также пришлось провести последние годы в изгнании, умер за год до этого в бедности и страданиях в Лукке, где жил на доходы от не очень удачных разбоев и где местные иерархи даже не позволили похоронить его в пределах городских стен. Фридрих, упрямый, как и всегда, немедленно дал добро на «избрание» двумя послушными ему кардиналами-раскольниками преемника под именем Пасхалия III (1164-1168); однако эта акция не принесла ему и его новому антипапе ничего, кроме презрения, и, возможно, последовавшая волна возмущения и раздражения из-за абсурдности раскола и упрямства императора наконец привела римлян в чувство. Кроме того, заглохла торговля с паломниками.

Без папы средневековый Рим терял свой raison d’être [120]120
  Смысл существования (фр).


[Закрыть].

Кроме того, возвращение домой оказалось нелегким делом. Фридрих сделал все от него зависевшее, чтобы помешать этому Он даже договорился с пиратами, чтобы они подстерегли папские корабли в открытом море. Однако Александр избрал обходной маршрут и в сентябре 1165 года высадился в Мессине. Два месяца спустя он добрался до Рима, где в сопровождении сенаторов, нобилей, клириков и простолюдинов, которые несли в руках оливковые ветви, он с подобающими церемониями вступил в Латеран.

* * *

В начале 1167 года Фридрих Барбаросса повел свою армию через Альпы и пересек Ломбардскую равнину; затем он разделил армию на две части. Меньшей, под командованием архиепископа Кельнского Рейнальда фон Дасселя, который также был имперским канцлером и правой рукой императора, а также другого воинственного иерарха, архиепископа Майнцкого Кристиана, предстояло идти на Рим, насаждая по пути продвижения власть империи и расчищая дорогу для антипапы Пасхалия, по-прежнему в страхе отсиживавшегося в Тоскане. Сам же Фридрих с основной частью армии развернул наступление на Анкону центр византийского влияния в Италии, чтобы подвергнуть ее осаде. Жители города оказали ему ожесточенное сопротивление. Укрепления были мощными и находились в хорошем состоянии, и горожане не собирались отказываться от своих связей с Восточной империей, которые приносили им немалую выгоду. Удача благоприятствовала им. Сначала внимание императора отвлекло появление сицилийских отрядов на побережье. Вскоре после своего возвращения он получил вести, которые заставили его полностью снять осаду и немедленно двинуться на Рим. Жители Анконы были спасены.

А вот римляне попали в катастрофическое положение. В понедельник 29 мая совсем недалеко от Тускулума их большое, но недисциплинированное войско атаковали германцы и тускуланцы под руководством Кристиана Майнцкого и, хотя они уступали неприятелю в численности в несколько раз, полностью разгромили их. Имперские гонцы поспешили к Фридриху с новостями. Рим еще держится, сообщали они, однако при отсутствии крупных подкреплений это не может продолжаться долго. Крайне маловероятно, что они смогут оказать серьезное сопротивление новой атаке со стороны немцев. Император торжествовал. Когда Рим идет в руки, Анкона может подождать. Его прибытие в Рим решило судьбу Леонинских стен. Ворота вышибли одним свирепым ударом. Немцы ворвались в пределы стен, но тотчас же обнаружили внутренние укрепления, о которых не подозревали, – собор Святого Петра был окружен укрепленными точками и поспешно вырытыми траншеями. В течение восьми с лишним дней защитники выдерживали вражеский натиск. Только когда осаждающие подожгли передний двор, разрушив большой портик [121]121
  Немцы подожгли церковь Санта-Мария-ин-Турри. – Примеч. пер.


[Закрыть], с таким тщанием восстановленный Иннокентием II, и снесли тяжелые ворота самого собора, оборонявший его отряд сдался. Никогда еще не совершалось такого кощунства по отношению к одному из самых почитаемых святилищ Европы. Даже пираты-сарацины в IX столетии ограничились тем, что сорвали серебряную обшивку с дверей, но они не проникали внутрь собора. На сей раз, согласно современнику, Оттону из Сен-Блеза, они завалили мраморный пол притвора телами убитых и умирающих, а главный алтарь был запятнан кровью. И на сей раз это святотатство оказалось делом рук не варваров-иноверцев, а императора христиан Запада.

Собор Святого Петра пал 29 июля 1167 года. На следующий день в том же самом алтаре антипапа Пасхалий отслужил мессу и затем надел на Фридриха, которого двенадцать месяцев назад короновал папа Адриан, золотой венец римского патриция – демонстративный жест пренебрежения к сенату и народу Рима. Через два дня он провел церемонию коронации императрицы Беатрис, а ее муж стоял рядом. У папы Александра не оставалось выбора; переодевшись простым паломником, он выскользнул из города и направился к побережью, где его узнали три дня спустя—к счастью, друзья, – когда он сидел на берегу в ожидании судна. Александр спасся и обрел убежище в Беневенто.

Триумф в Риме означал для Фридриха вершину его политической карьеры. Он поставил римлян на колени, навязав им условия хотя и достаточно умеренные, но призванные обеспечить их покорность в будущем. Император возвел своего папу на престол Святого Петра. Северную Италию он уже покорил, и теперь с присущей ему энергией он должен разделаться с Сицилийским королевством. Бедный Фридрих! Мог ли он предвидеть катастрофу, которая столь скоро обрушится на него, катастрофу, которой было суждено уничтожить его надменную армию способом, не доступным никому из его врагов на земле? В тот памятный день, 1 августа, небеса были ясными и солнце освещало его триумф. Затем 2 августа огромная черная туча окутала долину у подножия Монте-Марио. Пошел сильнейший ливень, затем наступило безветрие и удушающая жара. 3-го числа началась эпидемия. Имперский лагерь оказался сокрушен с беспримерной быстротой и силой. И там, где болезнь наносила удар, чаще всего это приводило к смертельному исходу. Через какое-то время стало уже невозможно хоронить всех умерших, и стали расти горы трупов, раздувавшихся и гнивших под безжалостным августовским солнцем Италии, что способствовало распространению болезни и усиливало страх. У Фридриха, который видел, как умерли или умирают вокруг него его лучшие воины, не оставалось иного выбора, кроме как сняться с лагеря; и ко второй неделе августа он и его войско, словно процессия призраков, потащились домой через Тоскану.

Однако даже теперь кошмар не закончился. Весть об эпидемии уже распространилась по Ломбардии, и один за другим города закрывали ворота перед немцами. Наконец с немалым трудом они добрались до императорской ставки в Павии; и здесь, поскольку альпийские перевалы стали уже непроходимыми, Фридриху пришлось остановиться и в бессильной ярости наблюдать за тем, как 1 декабря не менее пятнадцати городов образовали мощную Ломбардскую лигу, начало которой было положено в Ананьи восемь лет назад. Это было величайшее унижение. Итальянские подданные относились к нему с таким презрением, что даже не стали ждать, когда он уйдет за Альпы, прежде чем позволить себе такой жест открытого неповиновения. И действительно, когда наконец наступила весна и начал таять снег, Фридрих увидел, что даже этот последний участок пути домой сопряжен с трудностями. Все перевалы находились под контролем его врагов и были недоступны для него и его ослабевшей армии. И вот император Запада возвратился в родные края – тайно, покрытый позором и в одежде слуги.

В то время как Фридриху довелось изведать радость победы и горечь поражения, что же происходило с его старым врагом папой? Александр поначалу нашел убежище у своих друзей Франджипани. Хотя ситуация была серьезной, он, по-видимому, думал, что может пока оставаться в столице; и когда две сицилийских галеры вошли в Тибр, он, как ни странно, отказался от предложения их капитанов отправиться в безопасное место. Это было смелое решение, но, как вскоре стало ясно, не мудрое. Римляне, переменчивые, как и всегда, обратились против него. Переодевшись паломником, он сел наконец на маленькое судно и устремился навстречу свободе. Высадившись в Гаэте, он отправился в Беневенто, где к нему присоединились верные ему кардиналы. Александр бежал как раз вовремя. Попади он в руки императора, его бурный понтификат завершился бы. Даже если бы он каким-либо образом избежал пленения, то наверняка стал бы жертвой эпидемии, которая, само собой разумеется, распространилась не только на имперскую армию, но и на весь Рим, так что Тибр оказался заполнен мертвыми телами. По-видимому, Бог был на стороне папы.

Так, очевидно, полагали сторонники папы. Все богобоязненные люди, и немцы, по-видимому, более других, видели в этом страшном несчастье, постигшем Барбароссу, карающую руку ангела не только как наказание за его преступления, но и как доказательство правоты дела Александра III. Популярность папы росла, как и его престиж. Ломбардские города сделали последнего патроном их новой лиги и даже пригласили его (хотя он и отказался) поселиться в одном из них. В это время основали новый город между Павией и Асти и назвали Александрией в его честь.

Антипапа Пасхалий в те поры лишился даже той незначительной поддержки, которую имел. Кроме того, его здоровье сильно ослабело, и все знали, что долго ему не прожить. В таких обстоятельствах Александру III было бы нетрудно вернуться в Латеран. Но Александр отказался. Его сердце переполняла ненависть к Риму, и он исполнился презрением к римлянам за их безверие и продажность. Трижды за восемь лет они приглашали его в свой город; трижды они восставали против него и вынуждали уйти в изгнание. Он не желал пройти через все это вновь. Беневенто, Террачина, Ананьи – существовало множество других мест, где дело папства можно было отстаивать энергично и успешно, не боясь интриг и безудержного насилия, как в Риме; Александр предпочел остаться там, где был.

Прошло еще одиннадцать лет, прежде чем он вновь увидел Рим.

* * *

В субботу, 29 мая 1176 года, при Леньяно, совсем рядом с Миланом, Фридрих Барбаросса потерпел от войск Ломбардской лиги наиболее сокрушительное поражение за время своей карьеры. Он лишился большей части армии и едва спасся сам. Но катастрофа привела его в чувство. После четырех долгих итальянских кампаний император увидел, что ломбардские города по-прежнему стойки в своем сопротивлении ему и со времени образования их союза делают это весьма успешно. Папу Александра признавали теперь почти повсеместно – даже в основной части империи – как законного понтифика. Для Фридриха продолжение той политики, которая уже отняла у него лучшие годы жизни, привело бы к тому, что он стал бы посмешищем всей Европы.

Послы императора встретились с папой в Ананьи для переговоров об условиях примирения. В сущности, они были очень просты: предполагалось, что империя должна признать Александра папой, возвратить церкви ее владения [122]122
  Имеются в виду папские владения в Италии, захваченные Фридрихом. – Примеч. пер.


[Закрыть], заключить мир с Византией, Сицилией и Ломбардской лигой; папа же со своей стороны утвердит жену Фридриха в положении императрицы, его сына Генриха в качестве короля римлян, а нескольких прелатов – на их кафедрах, на которых их первоначально поставили схизматики-антипапы. Следующий вопрос состоял в том, где должна проходить эта знаменательная встреча. После долгого спора сошлись на том, что папа и император встретятся в Венеции с тем условием, что Фридрих не будет допущен в город до тех пор, пока Александр не даст на то своего согласия.

10 мая 1177 года папа и члены курии прибыли в Венецию. Он был принят дожем и патриархами Градо и Аквилеи, а послеторжественной мессы на государственной барке перевезен во дворец патриархов в Сан-Сильвестро, который предоставили в его распоряжение на столько времени, на сколько он пожелает. Перед встречей с императором предстояло многое сделать. Во время дискуссий в Ананьи папа не говорил по поводу Сицилии или Ломбардской лиги, поскольку соглашение на сей счет предполагалось достигнуть с уполномоченными императора, если поцелуй мира обретет то значение, которое вкладывал в него папа. Итак, в патриаршей капелле начался второй раунд переговоров. Тем временем император, для которого территория Венеции по условиям соглашения оставалась закрыта, пребывал в готовности – сначала в Равенне, а затем (с разрешения Александра) в Кьодже.

Представители лиги выказали себя весьма неуступчивыми, и переговоры тянулись два месяца, однако 23 июля текст соглашения был готов. По просьбе папы венецианская флотилия покинула Кьоджу и доставила Фридриха на Лидо, куда отправилась делегация в составе четырех кардиналов, чтобы приветствовать его. В их присутствии он торжественно отрекся от «своего» антипапы и официально признал Александра. Кардиналы со своей стороны сняли с императора отлучение, тяготевшее над ним семнадцать лет. Теперь последний мог по крайней мере получить доступ в Венецию. Ранним утром следующего дня сам дож прибыл на Лидо, где Фридрих провел ночь в сопровождении внушительной свиты из нобилей и клириков. Он лично сопровождал императора на барку, разубранную специально для того случая, а затем они вместе торжественно отплыли в Пьяцетту

В самой Венеции заканчивались последние приготовления. Вывешивались флаги, украшались окна. Большую часть лета город был наводнен людьми, как никогда ранее. Число приезжих выросло в несколько раз, ибо к привычной иноземной публике, путешественникам и купцам, ненадолго задерживавшимся здесь, прибавились виднейшие правители и прелаты Европы, каждый из которых стремился перещеголять один другого блеском своей свиты. Один из них, архиепископ Кельнский, привез с собой 400 секретарей, слуг и священников; патриарх Аквилейский мог похвастаться тремястами – так же как архиепископы Майнцкий и Магдебургский. У графа Рожера из Андрии, второго посланца сицилийского короля, их было 330; герцог Леопольд Австрийский, явившийся в сопровождении лишь 160 человек, наверное, должен был чувствовать себя совершенно несчастным человеком.

Из нескольких рассказов очевидцев, наблюдавших все это, наиболее ярким является, по-видимому, так называемое «Сообщение о мире, заключенном в Венеции» («De pace veneta relatio»), автор которого был, вероятно, германским священнослужителем:

«На рассвете служители господина нашего папы поспешили к церкви Святого Марка евангелиста и заперли центральные двери… и затем принесли много дерева и сложили настилы и лестницы, и так соорудили высокий и роскошный престол… После этого папа явился накануне первого часа дня (Шесть часов утра. – Дж.Н.)и, отслушав мессу, вскоре после этого взошел на верхнюю часть престола, чтобы ожидать прибытия императора. Здесь он воссел со своими патриархами, кардиналами, архиепископами и бесчисленными епископами; справа сидел патриарх Венецианский, а слева – Аквилейский.

И тут произошла ссора между архиепископом Миланским и архиепископом Равеннским, каждый из которых считал, что имеет право занимать первенствующее положение по отношению к другому. И они боролись за то, чтобы занять третье место по правую руку от папы. Но папа решил положить конец их раздору и, оставив собственное возвышение, спустился по ступеням и занял место ниже их. Таким образом, третьего места не оказалось, и никто не мог сесть справа от него. Тем временем в третьем часу подошла барка дожа, на которой находился император с дожем и кардиналами, посланными к нему в предыдущий день. И предшествовали ему семь архиепископов и семь каноников церкви в торжественной папской процессии, направлявшейся к престолу папы. Когда он приблизился к нему, то сбросил алый плащ, который был на нем, и простерся перед папой и сначала облобызал его стопы, а затем колени. Но тут папа поднялся и, взяв голову императора в руки, обнял и поцеловал его, и посадил его по правую руку от себя, и, наконец, произнес слова: «Добро пожаловать, сын церкви». Затем он взял его за руку и повел в базилику. И звонили колокола, и пели «Те Deum laudamus» [123]123
  Католический гимн «Тебя, Бога, хвалим».


[Закрыть]. Когда церемония закончилась, они вместе покинули храм. Папа сел на коня, а император держал ему стремя и затем удалился во дворец дожа…

И в тот же самый день папа отправил императору множество золотых и серебряных кувшинов, наполненных разнообразной едой. И он также послал жирного теленка со словами: “Сей встрече нам надобно радоваться и веселиться, ибо сын мой был мертв и ныне ожил, пропадал и нашелся”» [124]124
  Парафраз заключительных слов притчи о блудном сыне – ответа отца старшему сыну, возмущенному тем, что ради блудного младшего тот заколол жирного тельца: «А о том надо радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк 15:32). – Примеч. пер.


[Закрыть].

Венецианский договор означал поворотный пункт и кульминацию понтификата Александра. После всех страданий и унижений, которые ему довелось вынести в течение восемнадцати лет раскола и изгнания, когда ему приходилось испытывать на себе вражду одного из наиболее грозных обладателей императорской короны, наконец-то он получил свою награду. Он дождался признания императором не только того, что он является законным папой, но и всех светских прав папства на город Рим – тех самых прав, которые Фридрих во время своей коронации объявил принадлежащими империи. Это был триумф куда более впечатляющий, нежели тот, что отпраздновал Григорий над Генрихом IV ровно столетием раньше. Однако для верующих, которые радовались со старым папой в Венеции в эти знойные летние дни, это было данью терпению и упорству, с которыми он направлял церковь во время одного из наиболее сложных периодов ее истории.