Текст книги "История папства"

Автор книги: Джон Джулиус Норвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

* * *

«Mirari Vos» была направлена персонально против священника по имени Фелисите-Робера де Ламенне, издателя газеты «L'Avenir» («Будущее»), на первой странице которой красовался девиз «Dieu et Liberté» («Бог и свобода»), и выразителя мнений либерально настроенных французских клириков. Ламенне настаивал на том, что церковь должна поддержать народ, а не его угнетателей. Священники, полагал он, должны быть на стороне польских католиков в их борьбе с царем Николаем и ирландских католиков в их борьбе с протестантским Вестминстером. Но как то недвусмысленно следовало из энциклики, папа Григорий и слышать об этом не хотел, и своим отказом (а возможно, и неспособностью) принять прогрессивные идеи он отрезал и самого себя, и папство как таковое от современной политической мысли. Позднее Ламенне яростно упрекал Рим, именуя его «ужаснейшей клоакой, зрелище которой когда бы то ни было представлялось глазу человека». Пожалуй, он несколько преувеличивал. Однако на свете найдется мало вещей, вызывающих более сильное раздражение, нежели сочетание ограниченности и фанатизма; папство же в тот момент являло собой столь вопиющий пример и того и другого, что Ламенне можно понять и посочувствовать ему.

Нельзя сказать, что все начинания Григория приносили один только вред. Он провел реорганизацию всех миссий за рубежом, установив над ними более жесткий контроль папства. Он создал около семидесяти новых епархий по всему миру, а также более 200 епископских кафедр в миссиях. Он решительно осудил рабство и работорговлю. Он основал Музей христианства на Лате-ране, а также Египетский и Этрусский музеи в Ватикане. Однако его действия во многом привели к прискорбной утрате доверия к церкви. Поэтому, когда 1 июня 1846 года после непродолжительной болезни он скончался, мало кто пожалел о нем.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.
Пий IX
(1846-1878)

«C каждым днем папа являет себя все менее годным к практической жизни. Рожденный и воспитанный в либеральной семье, он прошел плохую школу; хороший священник, он так и не смог обратить свою мысль к делам правления. Добрый сердцем, но не слишком умный, он с самого момента вступления на престол дал завладеть своей волей и запутать себя в сети, из которых и поныне не знает, как выпутаться. И если события будут идти своим чередом, его изгонят из Рима».

Эти пророческие слова принадлежат перу канцлера Австрии, князя Меттерниха, писавшего своему послу в Париж в октябре 1847 года. Речь шла о Джованни Марии Мастаи-Ферретти, который годом ранее после конклава, продолжавшегося сорок восемь часов, всего лишь в возрасте пятидесяти четырех лет был избран папой под именем Пия IX. Невозможно вообразить себе большего несходства, нежели то, что существовало между ним и его предшественником: действительно, известно было его критическое отношение к режиму Григория, установленному тем в Папской области, равно как и к австрийскому присутствию в Италии. Григорий сделал его кардиналом, но не доверял ему: по его словам, даже кошки Ферретти и те были либералами.

Неизвестно, как отреагировали кошки на избрание своего хозяина папой, но либерально настроенные круги Италии, да и всей Восточной Европы, приветствовали новость с восхищением и радостью. Новый понтифик казался им человеком из их среды. В первый же месяц своего пребывания на троне он амнистировал более тысячи политических заключенных и изгнанников [302]302
  «Господь не амнистирует, – ворчал Меттерних, – Господь дарует прощение».


[Закрыть]. Через несколько недель он устроил празднества в садах на Квиринале для лиц обоих полов. Тем временем он активно поощрял разработку планов строительства железных дорог, столь ненавистных его предшественнику, и устройства газового освещения на римских улицах. Он обеспечил полную (или почти полную) свободу печати. Он начал реформу таможенных тарифов, ввел мирян в правительство Папской области и отменил нелепый закон Льва XII, обязывавший иудеев посещать христианские проповеди раз в неделю. Куда бы он ни отправлялся, его сопровождали целые толпы, и он пользовался большей популярностью, чем кто бы то ни было в Италии.

Но такая репутация таила в себе свои опасности. Какая бы ни проводилась демонстрация, умеренная или непримиримо революционная, участники требовали его поддержки; имя его появлялось на тысячах знамен, в том числе и в тех случаях, когда он оказывался решительным противником заявленных целей. Когда в 1848 году по Европе прокатилась революционная волна, захватившая Сицилию, Париж, Вену, Неаполь, Рим, Венецию, Флоренцию, Лукку, Парму, Модену, Берлин, Милан, Краков, Варшаву и Будапешт, его позиция стала еще менее прочной. Его имя превратилось в боевой клич: «Pio Nono! Pio Nono! Pio Nono!» – не умолкая, скандировали толпы, появляясь на улицах одного города за другим. Завершая одну из речей, папа промолвил: «Да благословит Господь Италию»; в его словах сразу же увидели одобрение лелеемой многими мечты об объединении полуострова и окончательном освобождении от австрийского владычества. (Нечего и говорить, что сам Пий не желал объединения Италии: помимо всего прочего, что тогда стало бы с Папской областью?) Короче говоря, он оказался в положении пассажира поезда без локомотива, несущегося на полной скорости. Единственное, что ему оставалось, – притормаживать, едва представится возможность.

Уже к концу января того судьбоносного года начался прямо-таки наплыв новых конституций. 29 января король Фердинанд даровал конституцию Неаполю; всего неделю спустя во Флоренции Великий герцог Тосканский предложил своему народу другую. 5 марта, после событий Парижской революции и бегства Луи Филиппа, король Карл Альберт Савойский даровал в Турине конституцию обитателям Пьемонта. Затем 13 марта настал черед Вены, и самому Меттерниху пришлось пойти на уступки. Из всех событий это стало наиболее важным, и новая надежда затеплилась в груди каждого патриота в Италии – причем опять-таки все глядели с надеждой на папу, ожидая, что он возглавит их. Но ничего подобного не произошло. 15 марта Пий даровал конституцию Папской области, введя в государстве избираемый кабинет министров. Либеральный характер этого правительства не следует преувеличивать: его первый министр, кардинал Джакомо Антонелли [303]303
  Во многом именно благодаря Антонелли папство удерживало земную власть, если так можно выразиться, до последнего. Блестящий политик, он обладал безграничным обаянием и вел чрезвычайно активную интимную жизнь (подтверждением чему стали его бесчисленные незаконные дети). «Когда в салоне его внимание привлекала хорошенькая женщина и он останавливался и приближался к ней, чтобы побеседовать, касаясь ее плеч и заглядывая ей за корсаж, в нем нельзя было не увидеть лесного разбойника, и вы с ужасом вспоминали о почтовых каретах, лежащих вверх колесами на обочине дорог» (About E.La question romaine. Paris, 1859).


[Закрыть], позаботился об этом, да и просуществовал он недолго (о чем пойдет речь ниже), но все же он сослужил свою службу. Теперь Пия, на самом деле не желавшего возглавить европейское революционное движение, уже нельзя было упрекнуть в том, что он тащится в арьергарде.

Отречение и бегство Меттерниха повергло Австрию в хаос. Правительство осталось без главы, армия пребывала в замешательстве и не знала, кого поддерживать. Случившееся послужило безошибочно воспринятым сигналом для революционеров по всей Италии. В Милане в результате серьезных волнений, известных всем итальянцам как cinque giornate– «пять дней» (с 18 по 22 марта), – австрийцы были изгнаны из города и власть перешла к республиканскому правительству. В последний день, 22 марта, в Турине в газете «Il Risorgimento» («Воссоединение») на первой полосе появилась зажигательная статья, написанная издателем графом Камилло Кавуром. «Последний час пробил, – писал он. – Перед народом, правительством и королем лежит теперь лишь один путь – война!»

Через два дня король Карл Альберт провозгласил, что Пьемонт готов начать военное выступление против австрийских оккупантов. Великий герцог Тосканский Леопольд II отправил армию, куда входили как регулярные части, так и отряды волонтеров. Так же (что куда более удивительно) поступил король Фердинанд Неаполитанский, выдвинувший войско в 16 000 человек под командованием генерала Гульельмо Пепе, калабрийца огромного роста. В стратегическом отношении все эти приготовления, пожалуй, значили не слишком много. Однако они показывали, что, вне всяких сомнений, речь шла об общем для всех итальянцев деле. Встав плечом к плечу с пьемонтцами, правители – товарищи Карла Альберта почувствовали себя не союзниками, но соотечественниками.

24 марта генерал Джованни Дурандо вывел авангард папской армии из Рима, чтобы защитить северные границы Папской области от возможного наступления со стороны австрийцев. Эта мера задумывалась как чисто оборонительная, но сторонники войны отказались ограничиваться обороной. Они говорили, что Австрия объявила войну христианской Италии. Это угодная Богу война, крестовый поход, чья священная цель – изгнать захватчиков со священной итальянской земли. Папа пришел в ужас. Он ни за что не согласился бы попустительствовать агрессии, и менее всего – против католической державы. Для него важно было раз и навсегда четко определить свою позицию. Результатом стала его речь, произнесенная им 29 апреля 1848 года. Он объявил, что не просто не готов возглавить движение за объединение Италии – он является его решительным противником. Богобоязненные итальянцы должны забыть об идее объединения страны и поклясться в преданности правителям своих государств.

По всей стране истинные патриоты Италии восприняли новость с ужасом. Ситуация сложилась так, что дело объединения страны не потерпело никакого ущерба: оно набрало такую силу, что остановить его было уже невозможно. Пострадала лишь репутация самого Пия. До сего дня он оставался героем. Теперь же его воспринимали как предателя. Более того, его речь показала со всей возможной ясностью, насколько он бессилен повлиять на события. Его популярность испарилась за одну ночь. Теперь он оказался лицом к лицу с революцией. В течение последующих семи месяцев папа пытался держать ситуацию под контролем, но когда его первый министр, преемник Антонелли, граф Пеллегрино Росси, был зарублен у входа в здание Канчелляриа, он понял, что в Риме ему оставаться небезопасно. 24 ноября, заручившись помощью французского посла и баварского министра, переодевшись простым священником, он незаметно выскользнул из своего дворца на Квиринале через задние двери и бежал в Гаэту, где к нему присоединился кардинал Антонелли вместе с небольшой свитой. Король Фердинанд оказал ему теплый прием и поселил Пия в своем загородном дворце, где тот создал небольшую курию и продолжал вести дела Святого престола.

Поначалу пьемонтская армия добилась некоторого успеха. Однако вскоре, 24 июля, Карл Альберт потерпел поражение в битве под Кустоцей, в нескольких милях к юго-западу от Вероны. Он отступил к Милану, преследуемый старым австрийским фельдмаршалом Йозефом Радецким [304]304
  Радецкий принял участие в самой первой австрийской кампании против Наполеона более пятидесяти лет назад и возглавлял штаб во время битвы при Лейпциге в 1813 году. Он сражался в семидесяти кампаниях, семь раз был ранен; под ним было убито девять лошадей.


[Закрыть], буквально наступавшим ему на пятки. 4 августа ему пришлось просить о перемирии, по условиям которого ему предстояло отвести армию в пределы своих владений. Два дня спустя сдался Милан, и неукротимый старик-фельдмаршал вошел в город со своими солдатами. Первый этап войны закончился, и Австрия добилась в ходе его очевидного успеха. Она не только возвратила себе полный контроль над Венецией-Ломбардией. Неаполь заключил сепаратный мир; Рим капитулировал; Франция в лице ее министра иностранных дел, поэта Альфонса де Ламартина, опубликовала манифест республиканского содержания, полный громких слов в поддержку Италии, хотя и не предоставила ей материальной помощи. Контрреволюционные силы праздновали триумф по всей Италии.

Лишь в Венеции дела обстояли иначе. 22 марта 1848 года венецианский юрист Даниэле Манин и его сторонники заняли арсенал и забрали все хранившееся там оружие и снаряжение. Затем Манин с триумфом прошел по пьяцца, где официально провозгласил возрождение Венецианской республики, уничтоженной Наполеоном пятьдесят лет назад. Австрийский губернатор подписал акт о капитуляции, пообещав, что все австрийские войска немедленно покинут территорию республики. Но теперь Венеция осталась одна. Единственной ее надеждой был Манин, которому в августе она предложила принять диктаторские полномочия. Он отказался. Тем не менее Венецианская республика продолжала сражаться под его единоличным руководством всю зиму – храбрость венецианцев не слабела, но отчаяние усиливалось.

Для всех итальянских государств quarantotto [305]305
  сорок восемь (ит.).


[Закрыть]– 1848 год – имел очень важное значение. В стратегическом отношении ситуация изменилась мало. Австрия сохранила контроль над большинством своих территорий. Однако в политическом плане произошли серьезные изменения – иным стало настроение народа. В начале года большинство патриотически настроенных итальянцев думало об избавлении от австрийской оккупации; когда же год подошел к концу, главной целью – повсюду за исключением Венеции – стало уже объединение Италии. Ветер перемен ощущался всеми. Казалось, что давняя мечта итальянцев наконец готова осуществиться. Началась эпоха Рисорджименто.

* * *

Поспешный отъезд папы застиг Рим врасплох. Первый министр папского правительства Джузеппе Галлетти, старый друг Мадзини, который после амнистии возвратился в Рим и стал преемником убитого Росси (проявив при этом немалую смелость), первым делом отправил делегацию в Гаэту, чтобы убедить Пия IX вернуться. Лишь когда тот отказался дать посланцам аудиенцию, Галлетти объявил о созыве Римской конституционной ассамблеи в составе 200 выборных членов, которой предстояло собраться в городе 5 февраля 1849 года. Времени оставалось мало, но нужда в решительных действиях была велика, и 142 депутата в должном порядке явились во дворец Канчелляриа в назначенный день. Всего через четверо суток, в два часа ночи, ста двадцатью голосами при десяти против и двенадцати воздержавшихся было принято решение положить конец светской власти папы и установить в Риме республику. Наиболее влиятельной личностью в этой ситуации оказался авантюрист по имени Джузеппе Гарибальди, которому на тот момент исполнился сорок один год.

Родившийся в 1807 году в Ницце (этому городу предстояло войти в состав Франции только в 1860 году), Гарибальди, как и Мадзини, был пьемонтцем. Он начал свою трудовую жизнь в качестве моряка на торговом судне, а в 1833 году стал членом общества Мадзини «Молодая Италия». Будучи человеком действия, в следующем году он принял участие в неудачном восстании (в те годы раскрытие заговоров было повсеместным явлением); его едва не арестовали. Однако он сумел вовремя бежать во Францию; тем временем в Турине его in absentia [306]306
  Заочно (лат.).


[Закрыть]приговорили к смертной казни по обвинению в государственной измене. После недолгого пребывания на французском торговом судне Гарибальди присоединился к тунисскому бею, который предложил ему пост главнокомандующего. Гарибальди, однако, отказался. Наконец, в декабре 1835 года он отплыл в качестве второго помощника капитана на французском бриге в Южную Америку. Здесь он провел двенадцать лет. Первые четыре из них Гарибальди сражался на стороне небольшого, ныне позабытого государства, безуспешно пытавшегося освободиться от бразильского господства. В 1841 году он и его любовница, бразильянка Анита Рибей-ру да Силва, переселились в Монтевидео, где Гарибальди вскоре встал во главе уругвайского флота, а также принял командование над легионом итальянских изгнанников – первых из числа «краснорубашечников», с которыми впоследствии всегда ассоциировалось его имя. После победы в небольшой, но героической битве при Сан-Антонио-дель-Санто в 1846 году слава Гарибальди облетела всю Европу. К этому времени он стал, если можно так выразиться, профессиональным бунтовщиком, и его опыт партизанской войны сослужил ему хорошую службу в будущем.

Когда Гарибальди услышал о революциях 1848 года, он собрал шестьдесят человек из числа своих «краснорубашечников» и отплыл в Италию на первом же отправлявшемся туда судне. Вначале он предложил свои услуги папе, затем Пьемонту, но в обоих случаях его предложение отвергли – одной из главных причин отказа Карла Альберта стал смертный приговор, по-прежнему тяготевший над ним. Тогда Гарибальди прибыл в Милан, куда уже приехал Мадзини, и сразу же ринулся в гущу событий. Перемирие, которое заключил Карл Альберт после поражения при Кустоце, он попросту проигнорировал, продолжая самостоятельно вести войну против австрийцев до тех пор, пока в конце августа перед лицом превосходящих сил противника ему пришлось отступить в Швейцарию. Однако через три месяца, услышав о бегстве папы, он тотчас поспешил со своим добровольческим отрядом в Рим. Его избрали членом новой ассамблеи, и именно он официально внес предложение о том, чтобы отныне Рим стал независимой республикой.

* * *

18 февраля папа Пий обратился из Гаэты с официальным призывом о помощи к Франции, Австрии, Испании и Неаполю. Ни одна из четырех этих держав не осталась глуха к его призыву. Для ассамблеи, однако, наибольшую угрозу представляла Франция, чья реакция, очевидно, зависела от соотношения сил во вновь установленной там республике и в особенности от принца Луи Наполеона, недавно избранного ее президентом. Примерно за двадцать лет до того принц впутался в антипапский заговор и был изгнан из Рима. Он по-прежнему не испытывал особых симпатий к папству, понимая, однако, что позиции Австрии в Италии сильны более, чем когда-либо. Можно ли было смириться с тем, что австрийцы имеют возможность двинуться на юг и восстановить власть папы, диктуя всем свои условия? И Луи Наполеон не сомневался, что, если он ничего не предпримет, они поступят именно так.

Французский президент отдал соответствующий приказ, и 25 апреля 1849 года генерал Никола Удино, сын одного из наполеоновских маршалов, высадился во главе девятитысячного корпуса в Чивитавеккье и начал сорокамильный марш на Рим. С самого начала он находился во власти ложных представлений, считая, что республику установила кучка революционеров вопреки желанию народа и она скоро рухнет, а потому ожидал, что его и французскую армию встретят как освободителей. Удино распорядился не признавать официально триумвират и ассамблею, но занять город без применения военной силы – по возможности, без единого выстрела.

Его ждал неприятный сюрприз. Хотя шансов успешно защитить Рим от хорошо обученной и экипированной армии у жителей было мало, тем не менее они активно занялись подготовкой к сражению. Их силы состояли из регулярных папских войск, карабинеров (особых частей итальянской армии с полицейскими функциями), гражданской гвардии, насчитывавшей в своем составе 1000 человек, добровольческих отрядов Рима численностью в 1400 человек и самого населения, также представлявшего собой немалую силу, – с оружием у кого какое было. Однако в целом сил оставалось отчаянно мало, и все возликовали, когда 27-го числа Гарибальди вошел в город во главе 1300 легионеров, которых он набрал в Романье. Двумя днями позже прибыл полк ломбардских берсальеров, которые выделялись своими широкополыми шляпами и плюмажами из черно-зеленых петушиных перьев. Силы защитников Рима возросли, но противник по-прежнему имел значительный численный перевес, и они знали об этом.

Первая битва за Рим имела место 30 апреля. День закончился удачно для оборонявшихся по причине некомпетентности и недомыслия Удино. Он не взял с собой осадной артиллерии и штурмовых лестниц; только когда его колонна, продвинувшаяся к Ватикану и Яникулу, была встречена огнем орудий, Удино начал понимать всю серьезность ситуации. Вскоре легионеры Гарибальди отбросили его, за ними быстро последовали берсальеры. Шесть часов Удино и его солдаты сопротивлялись как могли, но с наступлением вечера им пришлось признать свое поражение и отступить в Чивитавеккью (причем путь был долгим). Они потеряли 500 человек убитыми, 365 попали в плен, но хуже всего было, видимо, постигшее их унижение.

В ту ночь в Риме устроили праздничную иллюминацию, но все понимали, что интервенты вернутся. Французы убедились, что Рим оказался гораздо более крепким орешком, чем они ожидали. Но несмотря ни на что, они собирались разгрызть его. Всего немногим более месяца спустя, когда Гарибальди со своими легионерами и берсальерами выступил на юг, где встретил вторгшуюся неаполитанскую армию и без труда изгнал ее с территории республики, Удино получил подкрепления, о которых просил, и с 20 000 солдат и значительно более мощным вооружением 3 июня двинулся на Рим во второй раз.

Поскольку он вновь наступал с запада, то его ближайшею целью стали прославленные в истории сооружения – Вилла Памфили и Вилла Корсини на вершине Яникульского холма. К концу дня обе оказались в его руках, и французские орудия установили на Яникуле. Рим был обречен. В течение месяца защитники города отчаянно сражались, но утром 30 июня Мадзини обратился к ассамблее. Существует, сказал он, три возможности: обороняющиеся могут капитулировать, продолжать сражаться и умереть на улицах города и наконец отступить в горы и продолжать борьбу. Около полудня появился Гарибальди, покрытый пылью, его красная рубашка пропиталась кровью и потом. Он огласил свое решение. Вопрос о капитуляции он, разумеется, даже не ставил; борьба на улицах, подчеркнул он, также невозможна. Когда Трастевере (район Рима к западу от Тибра) будет оставлен – а это придется сделать, – французские пушки могут просто разрушить город. Остается уходить в горы. «Dovunque saremo, cola sara Roma» [307]307
  Где будем мы, там будет и Рим (ит.).


[Закрыть], – сказал он собравшимся.

Теперь в Риме ожидали возвращения папы, но тот не очень-то спешил. Он понимал, что нормальная жизнь в городе восстановится лишь через несколько недель или даже месяцев. В любом случае какой политики следовало теперь ему придерживаться? В целом он был рад, что Луи Наполеон согласился оставить французский гарнизон (в самом Риме или поблизости от него, значения не имело): в нем могла возникнуть нужда. Однако он решил, что не позволит принцу-президенту диктовать ему дальнейшие действия. Ни в коем случае он не собирался возобновлять действие конституции 1848 года, собираясь лишь объявить весьма ограниченную амнистию и создать Государственный совет и Законодательную ассамблею. Только когда французы приняли эти условия, он согласился возвратиться в Рим; в свою очередь, его торжественный въезд в город состоялся лишь 12 апреля 1850 года. На сей раз, однако, он не захотел разместиться в Квиринальском дворце: с ним у него были связаны слишком несчастливые воспоминания. Вместо этого он направился прямо в Ватикан, где его преемники живут до наших дней.

* * *

Привели ли события quarantottoк серьезным переменам или нет? К началу 1850 года очевидным казалось второе. Пий IX возвратился в оккупированный французами Рим; австрийцы вновь укрепились в Венеции и Ломбардии; в Неаполе «король-бомба» Фердинанд II [308]308
  Фердинанд II (1810-1859) – король обеих Сицилии. Получил прозвище «король-бомба» за то, что, расправляясь с повстанцами, подверг бомбардировке в 1848 году Мессину


[Закрыть]разорвал в клочки конституцию и восстановил абсолютизм; во Флоренции, Модене и Парме, находившихся под австрийским протекторатом, установилось во многом аналогичное положение. На всем полуострове только Пьемонт оставался свободным, однако и здесь многое изменилось. Высокий, статный, идеалистически настроенный Карл Альберт умер. Его сын и преемник Виктор Эммануил II, низенький, толстый и необыкновенно уродливый, более всего интересовался (по крайней мере на первый взгляд) охотой и женщинами. Но он был гораздо умнее, чем казалось. Несмотря на природную застенчивость и неуклюжесть на публике, он не давал себя провести, когда дело касалось политики. Трудно представить Рисорджименто без него.

Однако даже Виктор Эммануил мог бы потерпеть неудачу, если бы не Камилло Кавур. Кавур стал премьер-министром Виктора Эммануила в конце 1852 года и пребывал у власти с короткими перерывами последующие девять лет – лет, ставших решающими для Италии. Внешность Кавура, как и его повелителя, была обманчивой. Невысокий, пузатый, с покрытым пятнами лицом, редкими волосами, носивший очень сильные очки, он ходил в поношенном платье и на первый взгляд не производил особого впечатления. Но ум его обладал остротой клинка, и едва Кавур начинал говорить, мало кто мог устоять против его обаяния. Внутри страны он продолжал осуществлять программу церковной реформы – зачастую вопреки мнению благочестивого короля-католика. Внешняя же политика его была направлена на осуществление мечты об объединении Италии вокруг Пьемонта. Но как достичь этого, когда Австрия удерживала под своим контролем Венецию-Ломбардию, а Папскую область охраняла французская армия? К началу 1866 года, когда он вместе с Наполеоном III [309]309
  Луи Наполеон возродил империю своего дяди и принял титул императора 2 декабря 1852 года.


[Закрыть] оказался за столом переговоров в Париже после Крымской войны, дабы обсудить условия мира, у Кавура появилась новая – и восхитительная – надежда на то, что, возможно, император готов содействовать в долгожданном изгнании австрийцев, несмотря на то, что в прошлом его политика никак не способствовала осуществлению этого замысла.

Удивительно, но причиной, заставившей Луи Наполеона принять окончательное решение по поводу того, чтобы оказать военную поддержку Италии, по-видимому, стал заговор итальянских патриотов, имевший целью его убийство. Покушение совершилось 14 января 1858 года, когда он и императрица направлялись в оперный театр и в его карету бросили бомбу. Ни монарх, ни его супруга не пострадали, хотя несколько охранников и прохожих получили ранения. Руководитель заговора, Феличе Орсини, был хорошо известен как республиканец, организовавший немало заговоров. Ожидая в тюрьме суда, он написал императору послание, которое было прочитано во время открытого суда и опубликовано во французской и пьемонтской печати. Оно заканчивалось словами: «Помните, что пока Италия не обрела независимости, мир для Европы и Вашего Величества остается лишь пустою мечтою… Дайте свободу моей стране, и двадцать пять миллионов ее жителей будут благословлять вас везде и всегда».

Хотя эти благородные слова не спасли Орсини от расстрела, они, похоже, хорошо запомнились Наполеону III, который в середине лета 1858 года окончательно пришел к мысли о совместной операции по вытеснению австрийцев с Апеннинского полуострова раз и навсегда. Однако он, что понятно, руководствовался не совсем идеалистическими мотивами. Правда, Наполеон искренне любил Италию, и ему нравилась мысль о том, что мир будет видеть в нем ее освободителя. Но он также знал, что на родине его престиж и популярность падают, и отчаянно нуждался в войне, и притом победоносной, чтобы восстановить их. Австрия являлась единственным потенциальным противником, над которым можно было одержать победу. Далее требовалось обсудить положение дел с Кавуром, и они тайно встретились в июле 1858 года на маленьком курорте Пломбьер-ле-Бен в Вогезах. Им удалось быстро прийти к соглашению. Пьемонт должен был затеять распрю с герцогом Моденским и ввести войска якобы по призыву населения. Австрия, обязанная помочь герцогу, объявит войну Пьемонту, который обратится за поддержкой к Франции, и французы помогут изгнать австрийцев из Италии и аннексировать Венецию-Ломбардию. В обмен она уступит ей Савойю и город Ниццу. Отказ от Ниццы – родного города Гарибальди – был горькой пилюлей для Кавура, но ее приходилось принять в качестве платы за освобождение.

Император высадился во главе армии численностью в 54 000 человек в Генуе 12 мая 1859 года, и 4 июня произошла первая решающая битва – сражение при Мадженте, маленькой деревушке примерно в 14 милях к западу от Милана. Французы одержали решающую победу над австрийцами, чье войско насчитывало около 60 000 человек. Обе стороны понесли тяжелые потери [310]310
  Стоит отметить, однако, что французские потери были вдвое меньше (4,5 тыс. чел. против 10 тыс. у австрийцев). – Примеч. пер.


[Закрыть], которые могли бы стать еще больше, если бы пьемонтцы, задержавшиеся из-за нерешительности командующего, не прибыли уже после того, как сражение закончилось. Это досадное обстоятельство, однако, не помешало Луи Наполеону и Виктору Эммануилу устроить совместные торжества при вступлении в Милан через четыре дня.

После битвы при Мадженте к франко-пьемонтской армии присоединился Гарибальди, которому Виктор Эммануил предложил сформировать бригаду cacciatori delle Alpi– альпийских стрелков. Примерно за десять дней до событий при Мадженте Гарибальди одержал новую победу над австрийцами при Варезе. Затем армия и cacciatoriпредприняли совместное наступление и 24 июня встретились с главными силами австрийской армии при Сольферино, к югу от озера Гарда. Последовало сражение, в котором приняло участие более 250 тысяч человек – масштаб, невиданный со времен Лейпцигской битвы в 1813 году. Французы пустили в дело секретное оружие – нарезную артиллерию, которая значительно повысила точность и дальность огня их пушек. Однако сражение в значительной степени велось врукопашную, начавшись ранним утром и продлившись большую часть дня. Лишь вечером, после потери 20 тысяч своих солдат, в условиях проливного дождя, император Франц Иосиф отдал приказ отступать через реку Минчо. Но это была пиррова победа: французские и пьемонтские войска понесли почти такой же урон, что и австрийцы. После битвы началась эпидемия – вероятно, тифа, – которая унесла еще несколько тысяч жизней с обеих сторон. Сцена кровавого побоища произвела глубокое впечатление на молодого швейцарца Анри Дюнана, который находился там и организовал неотложную службу помощи раненым. Прямым следствием этого опыта стало то, что через пять лет он создал организацию «Красный Крест».

Луи Наполеон также испытал глубокое потрясение, и, безусловно, оно стало одной из причин того, что немногим более чем через две недели после сражения император заключил сепаратный мир с Австрией. Для этого имелось и другое основание: недавние события побудили население нескольких маленьких государств – прежде всего Тосканы, Романьи и герцогства Моденское и Пармское – сбросить своих правителей и присоединиться к Пьемонту. В результате могло бы возникнуть обширное государство, непосредственно граничащее с Францией, куда вошла бы вся Северная и Центральная Италия и которое со временем могло расшириться, включив в себя, частично или полностью, Папскую область и даже Королевство обеих Сицилии. Неужели за это отдали свои жизни доблестные французы, павшие при Сольферино?

И вот 11 июля 1859 года императоры Франции и Австрии встретились в Виллафранке близ Вероны, и будущее Северной и Центральной Италии решилось в одночасье. Австрия удерживала за собой Венецию, а также Мантую и Пескьеру – мощную крепость на озере Гарда; остальная Ломбардия отходила к Франции, которая должна была передать ее Пьемонту. Прежних правителей Тосканы и Модены надлежало восстановить на их престолах; почетным президентом вновь созданной Итальянской конфедерации предстояло сделать папу. Венето – включая саму Венецию – должна была стать членом последней, но при сохранении над ней австрийского суверенитета.

Легко представить себе ярость Кавура, когда он ознакомился с условиями соглашения в Виллафранке. Без Венеции, Пескьеры и Мантуи даже Венето-Ломбардия не высвобождалась полностью из-под иноземного владычества. Что же касается Центральной Италии, то она теряла свободу, толком не успев получить ее. После долгой беседы с Виктором Эммануилом, во время которой Кавур дал полную волю своему сарказму, он согласился подать в отставку. «Мы опять пойдем по пути заговоров», – писал он другу. Постепенно, однако, он пересмотрел свою оценку случившегося. По крайней мере в соглашении не было упоминания о присоединении Савойи и Ниццы к Франции, с которым он неохотно согласился в Пломбьере. И хотя не все его надежды осуществились, ситуация в настоящее время была значительно лучше, чем год назад.