Текст книги "История папства"

Автор книги: Джон Джулиус Норвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)

Климент, не скрывавший своей слабости к хорошеньким женщинам, с готовностью согласился помочь. Разумеется, результат расследования, предпринятого им, был почти наверняка заранее предрешен, но важно было соблюсти формальности. Папский трон установили на возвышении; по обе стороны от него собрались кардиналы, выстроившись полукругом. Двое послов короля Лайоша предъявили иск; Иоанна, как нам известно, защищалась самостоятельно – и делала это блестяще. Затем Климент встал и провозгласил ее невиновной. Иоанна достигла первоочередной цели, но у нее была приготовлена новая просьба. Ненавистный ей деверь захватил казну, и она осталась без гроша. Людовик возвратился в Венгрию, и неаполитанские бароны призывали ее вернуться, но ни у нее, ни у ее мужа не хватало денег даже на дорогу. Папа вновь с готовностью пришел на помощь. Он немедленно предоставил ей 80 000 золотых флоринов, получив за это во владение город и окружавшие его земли.

История эта выглядит еще более примечательной из-за того, что произошла она в год Черной смерти. Чума достигла Авиньона в январе 1348 года; к сентябрю число жертв насчитывало не менее 62 000 человек – вероятно, около трех четвертей населения города и окрестных территорий. В их числе оказалась и возлюбленная Петрарки Лаура, и все до одного члены английской общины отшельников Святого Августина [168]168
  Как писал каноник Генри из Найтона Лейчестерского в конце столетия, «и никто не заметил». «В Марселе, – добавляет он еще более сурово, – из ста пятидесяти францисканцев ни один не выжил, чтобы поведать о случившемся, – тоже ничего себе дельце».


[Закрыть]. Папа Климент, который мог легко найти убежище за городом, проявил незаурядное мужество, оставшись в Авиньоне, где договорился с извозчиками, чтобы они вывозили тела, а с могильщиками, чтобы они закапывали их, хотя совсем скоро и тем, и другим пришлось отступиться. Он также купил огромное поле, чтобы превратить его в кладбище. К концу апреля здесь предали погребению 11 000 человек, и один ряд тел приходилось класть поверх другого. Как писал один фламандский каноник Флемиш, оказавшийся в тех краях, когда произошла вспышка эпидемии:

«Где-то в середине марта папа по зрелом размышлении дал отпущение грехов вплоть до самой Пасхи всем, кто, исповедавшись и покаявшись, скончался от заразы. Подобным же образом он повелел устраивать каждую неделю в определенные дни религиозные процессии с пением литаний. Как говорят, на них народ собирался со всех округов числом до двух тысяч; среди них было много босых людей обоих полов, некоторые во власяницах, шли с плачем, разрывая на себе волосы и ударяя себя плетьми даже до крови».

В первые дни эпидемии папа сам присоединялся к процессиям, но, осознав, что они могут стать источником инфекции, вскоре положил им конец. Он мудро удалился в свои личные апартаменты, где никого не принимал, и проводил день и ночь, сидя меж двух пылающих жаровен для обеззараживания. Когда в разгар лета в Авиньоне делать это стало невозможно, он ненадолго удалился в свой замок близ Баланса, но с наступлением осени возвратился, чтобы проводить те же процедуры. Этот прием доказал свою эффективность – папа выжил, однако до самого Рождественского поста не было признаков того, что эпидемия пошла на спад. Когда же это произошло, то в Авиньоне осталось не так много людей, чтобы порадоваться этому.

По мере того как Европа оправлялась от этого кошмара, стали искать козла отпущения. И что было почти неизбежно, таковыми оказались евреи. Чем еврей не антихрист? Разве не похищает и не мучит христианских детей? Разве не оскверняет постоянно тело Христово? Разве не отравлял он источники в христианских общинах, чтобы заразить всех их членов чумой? Напрасно евреи указывали на то, что сами пострадали от эпидемии столь же сильно, как и христиане, может быть, даже больше, учитывая скученность в гетто, в которых им приходилось жить. Однако их обвинители отказывались внимать им. Уже в мае произошла бойня евреев, в Нарбонне и Каркассоне были ликвидированы целые еврейские общины. В Германии и Швейцарии преследования по масштабам мало чем отличались от холокоста. Папа Климент отреагировал быстро. Дважды, 4 июля и 26 сентября, он обнародовал буллы с осуждением убийств, где бы они ни совершались, и призвал всех христиан вести себя сдержанно и терпимо. Те, кто продолжил бы преследования евреев, подлежали отлучению от церкви.

Увы, для многих евреев оказалось уже слишком поздно. Вести в XIV столетии доходили медленно. Несмотря на все усилия, произошло 350 избиений, более 200 еврейских общин стали жертвами полного уничтожения. Но осуждать Климента за это невозможно. Напротив, стоит помнить, что он стал первым в истории папой, который принял активные меры в защиту еврейского населения, где бы оно ни проживало. Это стало наиболее великодушным и мужественным шагом в его жизни – пример, которому не помешало бы последовать многим его преемникам.

* * *

В попытке оживить свалившуюся в штопор римскую экономику папа Климент объявил 1350 год юбилейным, однако успеха это не принесло. Явившихся в Рим паломников шокировали всеобщие упадок и разложение. Город, где папа теперь отсутствовал уже почти полстолетия, выглядел как никогда печально. Был момент, когда римляне, казалось, могли вернуть себе самоуважение – это случилось в 1344 году, когда Кола ди Риенцо, сын римской прачки, которому выпало стать гением демагогии, затеял яростную кампанию против местной аристократии, возбуждая воображение народа напоминаниями о былом величии города и пророчествами о возрождении его славы. Он добился такого успеха, что три года спустя его облекли на Капитолии званием трибуна и дали ему неограниченные полномочия диктатора; затем, созвав «национальное» собрание, он торжественно даровал римское гражданство жителям всех городов Италии и объявил о намерении организовать выборы итальянского императора, предположительно имея в виду себя самого.

Однако призывы к единству Италии, исходили они от германских князей или римского агитатора, в любом случае были обречены на провал. Диктаторские полномочия, столь легко доставшиеся Кола, вскружили ему голову. Он устроил себе резиденцию в том, что осталось от Латеранского дворца; принял титул «рыцаря – кандидата [169]169
  Имеется в виду буквальный смысл этого латинского слова, т.е. «одетый в белое». – Примеч. пер.


[Закрыть]Святого Духа»; совершил ритуальное омовение в порфировой ванне, в которой, как считалось, папа Сильвестр крестил Константина Великого [170]170
  На самом деле Константина крестили в Никомедии, когда он уже лежал на смертном одре. См. главу вторую. – Примеч. пер.


[Закрыть]; наконец, как сообщают, его увенчали шестью отдельными коронами. И неудивительно, что в 1347 году римская толпа обратилась против Кола ди Риенцо и вынудила его уйти в изгнание. Отлученный от церкви папским легатом, трибун поначалу нашел убежище у fraticelli;затем в 1350 году он перебрался в Прагу, ища поддержки германского короля Карла IV. Здесь, однако, Кола допустил серьезную ошибку: когда Карл увидел его, то счел, что это сумасшедший, отправил на два года в заключение, а затем передал в руки папы. Климент, не имевший прежде возможности должным образом препятствовать Кола, устроил над ним процесс по обвинению в ереси, однако втайне подготовил его оправдание.

Когда в декабре 1352 года папа Климент скончался в возрасте шестидесяти одного года, Кола ди Риенцо все еще томился в заключении в Авиньоне. В следующем году он предстал перед судом, на котором его не признали виновным. Затем в 1354 году преемник Климента Иннокентий VI (1352-1362), который мечтал о возвращении курии в Рим, задумался об отправке Кола обратно в ранге сенатора, считая, что тот сумеет помочь его викарию-генералу испанскому кардиналу Гиль Альваресу Каррильо де Альборносу подготовить все необходимое – восстановить авторитет папы в городе, возглавить оппозицию враждебной аристократии и склонить настроения масс в пользу дела папы. Соответственно Кола возвратился на сцену своих былых триумфов, где встретил сдержанный прием, и его прежние чары утратили свою силу. Толпа, переменчивая, как всегда, выступила против него. Напрасно он поднимался на балкон Капитолия, облаченный в сверкающие доспехи, неся над собой знамя Рима; над ним лишь смеялись еще громче. Переодевшись в лохмотья нищего, он попытался бежать, однако золотые браслеты, блестевшие сквозь рубище, выдали его. Через несколько минут тело Кола было подвешено за ноги на городской площади – мрачная судьба, аналогично настигшая в середине XX века его наиболее удачливого подражателя – Бенито Муссолини.

Иннокентию VI было уже семьдесят лет, однако он отнюдь не утратил энергии. Многим из кардиналов, привыкшим к роскошному образу жизни при Клименте, вероятно, пришлось горько пожалеть о своем выборе. При новом режиме Авиньон пережил крупномасштабные перемены. Исчезли яркость, роскошь, расточительность, парады и процессии; вернулись простота, бережливость, справедливость и дисциплина. Как и во времена понтификата Бенедикта XII, реформы были насущной необходимостью. Новый папа самолично предложил свой дворец в Вильневе на дальней стороне Роны картезианцам, приспособив его для монастырской жизни большей частью за свой счет [171]171
  Ныне известный как Шартрез-дю-Валь-Бенедиксьон, он жестоко пострадал во время Великой французской революции. Однако его двойной неф можно видеть до сих пор, и там находится могила папы Иннокентия.


[Закрыть]. Однако при этом он ни на минуту не переставал думать о Риме. И Иннокентий не мог выбрать на роль своего представителя там никого лучше, чем Альборнос. Скорее военачальник, нежели священнослужитель, этот кардинал быстро привел к покорности различных тиранов и феодальных владетелей, которые держали под контролем папское государство. Один за другим пали мятежные города: Витербо, Орвьето, Сполето, Римини, Анкона. Но что особенно важно, он отнял у миланских Висконти Болонью. Не все свои завоевания он осуществлял силой оружия – сыграл свою роль и подкуп (как, например, в Болонье), однако к 1364 году, так или иначе, папское государство вновь полностью признавало понтифика.

Папа прилагал немалые усилия для того, чтобы привести в порядок свой дом, – и в целом успешно. При нем Авиньон выглядел, конечно, более мрачно и неприветливо, нежели при его блистательном предшественнике. Однако наиболее возмутительные злоупотребления были пресечены, счетные книги приведены в порядок. Если говорить о дипломатической сфере, то он продолжал придерживаться дружественных отношений с Карлом IV, который в 1355 году ненадолго посетил Рим, где его короновал кардинал-епископ Остии – даже несмотря на то, что Карл выпустил Золотую буллу [172]172
  Неточность автора. Золотая булла была принята на сеймах в Германии в 1386 году, т.е. после посещения Карлом Рима; избирались не германские короли, а германские императоры. – Примеч. пер.


[Закрыть], в которой регламентировался порядок избрания германских королей, но при этом не упоминалось право папы утверждать кандидатов. Однако его планы организации нового крестового похода потерпели крах (как то уже произошло со множеством других планов такого рода), столь же неудачной оказалась и его попытка преодолеть схизму с Византией. Поскольку он исходил из традиционной папской политики, предполагавшей полное подчинение Византии Риму, провал этой попытки едва ли можно считать неожиданным.

По-видимому, крупнейшим дипломатическим успехом Иннокентия оказались переговоры о мире в Бретиньи в 1360 году, итогом которых стали девять лет относительного мира в разгар Столетней войны. Однако вскоре ему пришлось горько пожалеть об этом. В ходе военных действий наемные армии, из которых в значительной мере состояли силы обеих сторон, получали щедрое жалованье и в основном занимались своим ремеслом, теперь же, когда наступил мир, они неожиданно обнаружили, что остались не у дел. Что оставалось им, кроме как собираться в «вольные отряды» и заниматься грабежом? И где они могли ожидать более богатой добычи, как не в папской столице? В декабре 1360 года, всего через семь месяцев после подписания договора в Бретиньи, они захватили маленький город Понсент-Эспри, в двадцати пяти милях вверх по течению Роны, и отрезали Авиньон от связей с внешним миром. Вскоре и сам город оказался в осаде. И эта осада продолжалась до первых месяцев 1361 года, когда вновь вспыхнула эпидемия. К началу лета умерло 17 000 человек, в том числе девять кардиналов.

И папа Иннокентий, которому было в это время уже под восемьдесят, наконец сдался. Он откупился от разбойников, выплатив им в обмен на их уход значительную сумму денег, которую ему пришлось взять в долг. Конкретные условия соглашения нам неизвестны. Вполне возможно, что предполагалось участие наемников в походе на Италию для поддержки Альборноса в его кампании по умиротворению. Известно, что кардинал нанял несколько таких «вольных отрядов» на свои средства, однако входили ли в их число те, кто осаждал Авиньон? Мы этого уже никогда не узнаем.

* * *

Папа Иннокентий скончался в сентябре 1362 года в печали и разочаровании. Поначалу выбор кардиналов пал на брата Климента VI – они, очевидно, страстно желали вернуть золотые дни, однако тот отказался; не сумев выбрать кого-либо из своей среды, они обратились к монаху-бенедиктинцу Гильому де Гримору, который и стал папой Урбаном V (1362-1370). Благодаря различным поездкам в Италию в качестве папского легата этот прелат обладал определенным опытом в политических делах. Однако он остался человеком не от мира сего, строгих правил и глубокого благочестия. В течение всех восьми лет своего понтификата Урбан продолжал носить черное облачение членов своего ордена, а по ночам спал на голых досках в специально оборудованной монашеской келье. По нескольку часов в день он проводил в размышлениях и молитве. Будучи сам серьезным ученым и покровителем наук и искусств, Урбан щедрой рукой выделял вспомоществование бедным студентам – однажды он, как говорят, оказал поддержку сразу 1400 из них, – помог колледжу в Монпелье и основал университеты не только в соседнем Оранже, но и в весьма отдаленных Вене и Кракове.

Урбаном владели две идеи: первая – крестовый поход против турок, который, как он надеялся, позволит привести восточную церковь в лоно католицизма; вторая – возвращение папства в Рим. Мысль о крестовом походе возникла вновь. Воинство должен был возглавить французский король Иоанн II Добрый, который попал в плен к англичанам в битве при Пуатье. Но недавно его освободили в обмен на нескольких заложников (в том числе и его сына), которые должны были оставаться у англичан вплоть до внесения денежного выкупа. Король прибыл в Авиньон, где поклялся повести армию в 150 000 человек, чтобы освободить Святую землю. Однако прежде чем он сумел сделать это, его сын сбежал из английского плена, и Иоанн, поскольку это было делом чести, добровольно вернулся в плен. Он оставался в Англии до самой смерти.

Что касается долго обсуждавшегося вопроса о возвращении в Рим, то условия его стали более благоприятными, чем это имело место полстолетия назад. Альборнос прекрасно выполнил свою работу. Бернабо Висконти продолжал чинить неприятности Болонье, однако от него наконец откупились, и в папском государстве более или менее наступил мир. И вот в июне 1366 года папа Урбан принародно, к сведению не только своих кардиналов, но и всех правителей Европы объявил о том, что курия намерена покинуть Авиньон и перебраться в Рим. Светские правители могли думать что угодно, но папский двор охватила тревога. К этому времени практически все, кто входил в его состав, от кардиналов до последнего из секретарей, были французами. Их дома, на многие из которых они потратили все свое скромное состояние, находились в Авиньоне или Вильневе. Родным их языком был французский или провансальский. Они не хотели бросать все это ради малярийного зловонного города, который, как они знали, дошел до последней стадии угасания и обветшания, беспрерывно терзаемый распрями между развращенной аристократией и известной своей непредсказуемостью толпой. Однако святой отец сказал свое слово, им оставалось только собираться.

Что же касается знаменательного момента, то, похоже, приводившее в ужас путешествие бесконечно откладывалось: предводитель французских разбойников Бертран дю Геклен [173]173
  С 1370 года Бертран дю Геклен занял высший пост во французской военной иерархии Франции, став коннетаблем Франции. Проявив себя как грамотный военачальник, он сыграл важнейшую роль в освобождении почти всей страны от англичан к 1380 году – Примеч. пер.


[Закрыть], которому Карл V поручил вести 30-тысячную армию, большей частью состоявшую из «свободных отрядов», против Педро Жестокого в Испании, по собственной инициативе прибыл к лежавшему в стороне от его пути Авиньону и без лишних слов потребовал 200 000 золотых флоринов, чтобы, как он говорил, оплатить расходы на кампанию. Папа ответил отлучением от церкви их всех, однако в ответ они стали вести себя еще более угрожающе, опустошив сельскую округу, повергнув в ужас все окрестности, изнасиловав бесчисленное множество монахинь и вообще действуя как самая что ни на есть вражеская армия. Урбан в отчаянии установил особый налог для каждого горожанина и собрал требуемую сумму, однако дю Геклен, узнав, что деньги взысканы с населения, немедленно возвратил их, заявив, что не желает ввергать людей в нищету. Он соглашался принять требуемые деньги только в том случае, если они будут взяты из папских сундуков. Результатом стал новый налог, еще более непопулярный, ибо взимался он исключительно со священнослужителей; лишь после этого дю Геклен увел своих людей через Пиренеи в Испанию.

Двор, опять впавший в меланхолию, вновь занялся приготовлениями. Кое-кому из чиновников предстояло остаться в Авиньоне, чтобы повседневными делами можно было заниматься до того момента, когда Рим окажется готов принять у них дела. Наконец дату переезда назначили на 30 апреля 1367 года. Нелегко представить себе истинные масштабы всего предприятия – перемещение сотен (возможно, и тысяч) людей, их семей и всего их скарба вместе со всеми папскими архивами, мебелью, обстановкой, причем все это требовалось погрузить на баржи и плыть в Марсель. Отсюда 19 мая папа и его кардиналы отправились на галерах флотилии, предоставленной Венецией, Генуей, Пизой и рыцарями ордена Святого Иоанна с их базы на Родосе. Иоанниты также соглашались сопровождать основную часть переселявшихся, которая ехала сушей, сначала от Генуи, а затем на юго-восток вдоль западного побережья Италии.

После тяжелого семнадцатидневного плавания папская флотилия 5 июня достигла порта Корнето, где ее ожидал Альборнос. Папа, естественно, захотел немедленно ехать в Рим, однако кардинал переубедил его. Альборнос указывал, что Латеранский дворец совершенно не приспособлен для жилья. Ватикан уже готовили к приезду папы, однако до завершения было еще далеко: будет намного лучше, если святой отец и его гости останутся до осени в Витербо. Урбан и остался там, а 16 октября он в сопровождении вооруженной охраны из 2000 человек оказался в Риме – нога первого папы за шестьдесят три года ступила на землю Вечного города.

Ему оставалось жить всего три года. Однако за это время он начал крупномасштабную реконструкцию Латеранского дворца и разработал амбициозную программу ремонта римских храмов, поскольку почти все они теперь лежали в развалинах. Между тем присутствие папы действовало на римлян ободряюще. Могло показаться, что наконец-то появляется шанс добиться стабильности, а может, даже и процветания. Дух жителей города поднялся еще больше в результате роскошных празднеств, устроенных в честь различных европейских правителей, прибывших поздравить папу: Петра I Кипрского, королевы Иоанны Неаполитанской, императора Священной Римской империи Карла IV и – что было наиболее примечательным – византийского императора Иоанна V Палеолога, который в четверг 18 октября 1369 года подписал документ о принятии им лично римской католической веры и скрепил его золотой печатью. Речь не шла о каком-либо союзе двух церквей, которые оставались столь же далеки друг от друга, как и всегда, – ни один православный священник не сопровождал императора в Рим. Иоанн поставил свою подпись, имея в уме только одну цель: убедить Западную Европу оказать военную помощь Византии против турок-османов, угроза со стороны которых Константинополю росла с каждым днем. Подпись обязывала его самого, но никого больше. Урбан оказался первым и последним понтификом, который принимал одновременно императоров Запада и Востока. Прибытие Иоанна стало блистательным подтверждением правильности решения папы возвратиться в Рим, принятого в условиях вполне реальной физической угрозы и чудовищного административного хаоса, не говоря уже об определенной оппозиции со стороны французского короля и всей коллегии кардиналов. Однако на самом деле папа уже пресытился достигнутым. Он доживал шестой десяток, сердцем он оставался во Франции – из восьми новых кардиналов, назначенных осенью 1368 года, шестеро были французами и только один – римлянином, и с момента прибытия в Рим коллегия кардиналов, пожалуй, еще более усилила давление на папу. К тому же Аль-борнос умер, а без его умения управляться с итальянскими делами политическая ситуация на Апеннинском полуострове вновь стала быстро ухудшаться. Перуджа зашла столь далеко, что подняла восстание против власти Рима и набрала отряд наемников, чтобы угрожать папскому Витербо. Он находился под командованием известного английского солдата фортуны сэра Джона Хоквуда, который участвовал в сражениях при Креси и Пуатье, а теперь осел в Италии и охотно поставил свой меч на службу тем, кто больше заплатит.

По-видимому, после того, как ему сделали предложение, от которого он не мог отказаться, Хоквуд склонялся к соглашению. Однако теперь папа получил еще более тревожные известия. В 1369 году Карл V Французский бесцеремонно аннексировал провинцию Аквитанию, являвшуюся частью приданого королевы Алиеноры, когда она вышла замуж за будущего короля Англии Генриха II в 1152 году. Прапраправнук Генриха Эдуард III, глубоко возмущенный случившимся, начал не одну, а две отдельных операции по возвращению Аквитании. О договоре в Бретиньи забыли; Столетняя война разгорелась вновь, и велась она столь же интенсивно, как и прежде. Для папы Урбана это была катастрофа. Папа дал слово Иоанну Палеологу, что сделает все от него зависящее для организации большого крестового похода против турок-османов, однако он прекрасно знал, что это возможно только в том случае, если французы и англичане забудут о своих разногласиях и согласятся объединить усилия в борьбе за дело христианства. Так или иначе, ему нужно было восстановить мир между ними. Ясно, что он не мог сделать этого, находясь в далеком Риме. Зато действуя из Авиньона, папа имел определенные шансы на успех. И вот, внешне неохотно, но в глубине души, надо думать, испытывая облегчение, Урбан отдал распоряжение возвращаться.

Папская флотилия из тридцати четырех кораблей отплыла из Корнето 4 сентября 1370 года. К концу месяца папа вернулся в Авиньон, где 27-го числа его встретили как героя. Немногие из присутствовавших, будь то миряне или клирики, смогли бы поверить, что после катастрофического эксперимента папа вновь покинет Авиньон. Ведь Рим – это так далеко, так опасно, так вредно для здоровья, так непрактично. Никто, будучи в здравом уме, не подумал бы сейчас о возвращении. Разделял ли сам Урбан подобную точку зрения? Возможно; и все же, как понтифик ни был рад, что смог вернуться к цивилизации, он наверняка испытывал чувство глубокого разочарования, даже поражения. Нет сведений о том, что папа начал переговоры с королями Франции или Англии; однако у него и не было особых возможностей для этого. Через шесть месяцев после его возвращения он серьезно заболел и 19 декабря 1370 года скончался. Его похоронили в кафедральном соборе Авиньона. Однако в 1372 году брат перезахоронил останки Урбана в аббатстве Святого Виктора в Марселе. Там они стали объектом поклонения, в связи с чем, видимо, пять столетий спустя, в 1870 году, папа Пий IX причислил его к лику блаженных.

* * *

Формально, насколько нам известно, папский Авиньон не являлся частью Франции. С другой стороны, в культурном и эмоциональном отношении его население рассматривало себя как французов или как провансальцев, что в то время было уже примерно одно и то же. С населением, выросшим примерно до 30 000 человек, их город занимал территорию, равную лишь четверти Парижа, однако как интеллектуальный и религиозный центр, средоточие банковского дела и международной торговли он вполне мог сравниться со столицей. Университетская школа права привлекала студентов со всей Европы, так же как и располагавшаяся в папском дворце школа богословия. Здесь также находилась великолепная библиотека с пополнившейся коллекцией арабских и еврейских рукописей, не говоря уже о памятниках греческой и латинской литературы и философии, благодаря чему город рано превратился в центр гуманистических исследований. Грязный, зловонный старый Авиньон, который поносил Петрарка, ушел в прошлое. Те, кто посетил его в 1370 году, видели прекрасный и процветающий город, над которым возвышался огромный папский дворец; дворцы поменьше и особняки, возведенные для кардиналов и епископов, образовывали целые улицы. Церкви и монастыри возникали в великом множестве, как внутри стен, так и за их пределами. Торговый квартал был густо населен; мало находилось таких диковин Востока или Запада, которых не смогли бы предложить купцы в Авиньоне.

Вероятно, с чувством некоторого самодовольства и удовлетворения («мы же говорили!») коллегия кардиналов, состоявшая в основном из французов, собралась на конклав, чтобы всего за два дня выбрать одного из своей среды – Пьера Роже де Бофора, принявшего имя Григория XI (1370-1378). Последний принадлежал к числу священнослужителей еще с детского возраста. Каноник собора г. Родеза в одиннадцать, кардинал по назначению своего дяди Климента VI в девятнадцать, он был глубоко религиозным, аскетичным и склонным к мистицизму человеком, но при этом его характеризовало непреодолимое упрямство, нередко приводившее в изумление тех, кто его знал. Он не отличался крепким здоровьем, которое постоянно давало его врачам повод для беспокойства, а то и тревоги.

Весьма возможно, именно мистическое начало в его характере побуждало его думать, что, несмотря на очевидные преимущества Авиньона и неудачный опыт предшественника, папство принадлежит Риму. Действительно, Авиньон представлял собой более благоприятное место, если вести речь о посредничестве в деле примирения между Англией и Францией; однако ситуация в папском государстве представлялась во всех отношениях важной для христианства, и очевидно, что сеявших смуту мятежных предводителей наемников можно было держать под контролем, лишь находясь в Италии. Кроме того, Григорий XI был одним из немногих священнослужителей в Авиньоне, кто искренне любил Италию. В юности он изучал право в Перудже, где познакомился со многими учеными-гуманистами того времени и прекрасно изучил итальянский язык. Позже, во время пребывания Климента в Риме, будущий понтифик был одним из главных представителей папы. Поэтому он принял решение; и вот 9 мая 1372 года он объявил своим кардиналам, что «очень скоро» всем им предстоит отъезд в Рим.

Конечно, он не мог не знать, что это гораздо легче сказать, чем сделать. Это означало оказаться перед лицом оппозиции не только со стороны кардиналов, но и королей Франции и Англии. Кроме того, в папской казне не было денег для оплаты расходов на переезд. Кампании в Италии, не говоря уже о состоявшемся два года назад путешествии большей части папского двора в Рим и обратно, опустошили папские сундуки. Григорию пришлось занять 60 000 золотых флоринов у герцога Анжуйского и еще 3000 у короля Наварры просто для того, чтобы поставить папство на ноги. Однако в Италии, как всегда, царила смута. Висконти вновь встали на тропу войны, угрожая Пьемонту (что не особенно беспокоило папу) и Романье (что беспокоило его гораздо больше). Строгие меры, которые понтифик принял против Милана, – военная лига, интердикт, даже проповедь крестового похода, не дали никакого результата, и в конце концов ему пришлось пойти на унизительный мир. Тем временем Болонья объявила о своей независимости, и Григорию пришлось призвать преемника Альборноса в качестве легата в Италии, кардинала Роберта из Женевы, чтобы набрать наемников для утверждения авторитета папства.

Кардинал Роберт не обладал дипломатической тонкостью своего предшественника. Он сразу же блокировал Болонью, пытаясь голодом принудить ее жителей к сдаче, опустошил всю сельскую округу и позволил своим наемникам грабить и убивать сколько душе угодно. Крайней точки зверства достигли тогда, когда воинам позволили напасть на соседний город Чезену В результате резни погибло 4000 мужчин, женщин и детей. Болонья, однако, продолжала держаться. Перемирие было заключено лишь после того, как папа прибыл в Рим.

Все это могло только отсрочить дело, как то и произошло в последний момент из-за просьбы об арбитраже от королей Англии, Франции и Арагона. Все обстоятельства такого рода привели к тому, что отъезд из Авиньона произошел в конце концов лишь через четыре с половиной года после того, как Григорий объявил о нем. Это могло случиться еще позже, если бы не вызывавшая ужас юная доминиканская монахиня Катерина Бенинкаса, более известная как Екатерина Сиенская, которая объявила в Авиньоне, что необходим новый крестовый поход против мусульман, одновременно призвав Григория возвратить папство на его историческую и духовную родину [174]174
  Ее не следует путать с другой христианской святой, Бригиттой Шведской, которая требовала того же от Урбана V и является ныне (с 1999 года) святой покровительницей Европы.


[Закрыть]. Наконец он выехал с кардиналами и двором 12 сентября 1376 года, сделав первую остановку в Марселе, где их ожидали корабли, предоставленные королевой Иоанной и другими правителями. Почти сразу небольшая флотилия попала в жестокий шторм и лишилась нескольких судов. Уцелевшим потребовалось два месяца, чтобы достичь Корнето, откуда они медленно двинулись вдоль побережья по направлению к Остии, а затем по Тибру в Рим. Наконец во вторник 13 января 1377 года Григорий сошел на землю.

Папство возвратилось в Рим. На этот раз оно там осталось. Больше курия никогда не покидала город. Однако Италия, в которую она вернулась, хотя и не изменилась в некоторых отношениях, в других радикально отличалась от той страны, какой она была семьдесят лет назад. Единство выглядело недостижимой мечтой более, чем когда бы то ни было: гвельфы и гибеллины, о первоначальных причинах ссоры между которыми уже забыли, продолжали противостоять друг другу, и кровь лилась по-прежнему обильно и бесполезно. Однако за семь десятилетий без папы или сильного императора расстановка сил изменилась, другим же водоразделом стала Черная смерть, в то время как настоящее оказалось еще более подвержено воздействию перемен. Светский, пытливый дух, который теперь набирал силу в Италии, не был чем-то новым. Его истоки восходят к Рожеру Сицилийскому и окружавшим его греческим и арабским мудрецам, Фридриху II и его соколам, Манфреду и его трубадурам, Арнольду Брешианскому и схоластам, богословам и законоведам Болоньи и Салерно. Но XIV столетие породило нечто новое – в политической сфере Кола ди Риенцо и тиранов на севере Италии; в культурной – Данте [175]175
  Это верно лишь отчасти, ибо в основном как поэт и мыслитель Данте сложился, конечно, еще в предшествующем, XIII столетии. – Примеч. пер.


[Закрыть], Петрарку, Боккаччо и гуманистов [176]176
  Точнее, и других гуманистов, ибо Петрарка и Боккаччо также относятся к их числу. – Примеч. пер.


[Закрыть]– и в то же время ограчинения со стороны папства, которые столь долго препятствовали прогрессу, неожиданно исчезли. Ренессанс стоял на пороге.