Текст книги "Озеро Длинного Солнца"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

– Бог путь!

– О, да. Теперь ты очень умный. – Хотя повязка была еще теплой, Шелк снял ее, ударил ей по подушечке и обернул вокруг предплечья поверх марлевой повязки.

– Муж бог. Мой бог.

– Заткнись, – устало сказал Ореву его бог.

* * *

Он сунул руку в стекло, и там ее поцеловала Киприда. Ее губы были холодны, как смерть, но это была смерть, которую он поначалу приветствовал. Постепенно он все больше пугался и сражался, пытаясь вырваться, но Киприда не отпускала его. В отчаянии он позвал Рога, но ни один звук не вылетел из его рта. Селлариум Орхидеи оказался в доме авгура, и это совсем не казалось странным; в камине стонал дикий ветер. Он вспомнил, что Гагарка предсказал такой ветер, и попытался восстановить в памяти слова Гагарки о том, что происходит, когда он дует.

Крепко держа его за руку, богиня вращалась, подняв свои руки; она оказалась одетой в облегающее платье из жидкой энергии. Он остро ощутил округлость ее бедер и двойную шарообразность ягодиц; пока он глядел, оркестр Крови заиграл «Первый Роман» и Киприда превратилась в Гиацинт (хотя и осталась Кипридой) и стала красивее, чем когда бы то ни было. Он дергался и крутился, ноги взлетали выше головы, но она держала его руку, и он не мог вырвать ее.

* * *

Он проснулся и жадно вдохнул воздух. Огоньки уже погасли, сами по себе. Из занавешенного окна лился слабый небосвет, и он увидел, как Орев подпрыгнул и улетел. Рядом с его кроватью стояла Мукор, голая и тонкая, как скелет; он мигнул; она превратилась в туман и исчезла.

Он потер глаза.

Теплый ветер стонал в точности как во сне, танцуя на ободранных бледных занавесках. Повязка на руке тоже была бледной, белой от инея, который таял при прикосновении. Он развязал ее и хлестнул по влажной простыне, потом обвязал опять заболевшую щиколотку, повторяя себе, что не должен был карабкаться по лестнице без нее. Что скажет доктор Журавль, когда он расскажет ему?

Удар повязкой призвал призрачное свечение огоньков, вполне достаточное, чтобы различить стрелки вечно занятых маленьких часов рядом с триптихом. Уже за полночь.

Спустившись с кровати, он опустил раму. И только тогда сообразил, что не мог видеть, как Орев летает – вывихнутое крыло еще не зажило.

Он нашел Орева внизу – тот прыгал по кухне в поисках хоть какой-нибудь еды. Шелк вытащил последний кусок хлеба и наполнил кружку птицы чистой водой.

– Мясо? – Орев вздернул голову и щелкнул клювом.

– Ты должен сам найти его, если хочешь есть, – сказал ему Шелк. – У меня нет. – Он мгновение подумал и добавил: – Возможно, я куплю немного завтра, если майтера обналичила чек Орхидеи или я смогу сделать это сам. Или, по меньшей мере, рыбу – живую рыбу, которую я буду держать в корыте для стирки, пока не кончится то, что останется после жертвоприношений; и вот тогда я разделю ее с майтерой Роза. И с майтерой Мята, конечно. Ты бы хотел прекрасную свежую рыбу, а, Орев?

– Любить рыба!

– Хорошо, посмотрим, что я смогу сделать. Но ты должен быть откровенным со мной. Не будешь – никакой рыбы. Ты был в моей спальне?

– Нет красть!

– Я не сказал, что ты крадешь, – терпеливо объяснил Шелк. – Ты был там?

– Где?

– Наверху, – показал Шелк. – Я знаю, что ты был. Я проснулся и увидел тебя.

– Нет, нет!

– Конечно, ты был, Орев. Я сам видел тебя. Я видел, как ты вылетел в окно.

– Нет летать!

– Я не собираюсь наказывать тебя. Я просто хочу узнать кое-что. Слушай внимательно. Когда ты был наверху, ты видел женщину? Или девушку? Худая юная женщина; неодетая, в моей спальне?

– Нет летать, – упрямо повторила птица. – Крыло болеть.

Шелк пробежал пальцами по копне соломенных волос.

– Хорошо, ты действительно не можешь летать. Я не прав. Ты был наверху?

– Нет красть. – Орев опять щелкнул клювом.

– Я не говорю, что ты крадешь. Это мне также понятно.

– Рыба голов?

Шелк отбросил осторожность:

– Да, несколько. Большие, обещаю.

Орев перепрыгнул на подоконник.

– Нет видеть.

– Посмотри на меня, пожалуйста. Ты видел ее?

– Нет видеть.

– Тебя что-то спугнуло, – предположил вслух Шелк, – быть может, мое пробуждение. Возможно, ты испугался, что я накажу тебя за подглядывание в моей спальне. Верно?

– Нет, нет!

– Это окно прямо под тем. Мне кажется, что я видел, как ты летал, но, на самом деле, я видел, как ты выпрыгнул в окно и спланировал в кусты ежевики. А оттуда ты легко смог вернуться в кухню через окно. Именно так все и было, верно?

– Нет прыгать!

– Я не верю тебе, потому что… – Шелк резко замолчал, потому что услышал негромкий скрип кровати патеры Щука; он всегда чувствовал укоры совести, когда будил старика, так тяжело работавшего и так плохо спавшего, – хотя ему приснилось («Только приснилось», – твердо сказал он себе), что Щука умер лишь в его сне, что Гиацинт поцеловала ему руку, и что он разговаривал с Кипридой в старом желтом доме на Ламповой улице: леди Кипридой, богиней любви, богиней шлюх.

Потрясенный сомнением, он подошел к насосу и стал работать его рукояткой; наконец чистая ледяная вода хлынула в заткнутую раковину, и он сбрызнул потное лицо, опять и опять, потом смочил взлохмаченные волосы, и еще, и еще, пока не задрожал от холода, несмотря на ночную жару.

– Патера Щука мертв, – сказал он Ореву, который в ответ вздернул голову.

Шелк наполнил чайник, поставил его на плиту и разжег огонь, расточительно использовав выброшенную бумагу; когда пламя облизало бока чайника, он сел на расшатанный стул, на котором сидел во время еды, и наставил палец на Орева:

– Патера Щука оставил нас прошлой весной, почти год назад. Я сам выполнил все ритуалы, и его могила, даже без надгробного камня, стоила больше, чем мы все вместе смогли наскрести. Так что я слышал ветер или что-то в этом роде. Крысы, возможно. Я ясно выразился?

– Есть счас?

– Нет. – Шелк тряхнул головой. – Не осталось ничего, только немного мате́ и очень маленькая головка сахара. Я собираюсь приготовить себе чашку чая, выпить ее и лечь спать. И советую тебе поступить так же, если ты сможешь заснуть.

Над головой (скорее над селлариумом, почувствовал Шелк) опять заскрипела старая кровать патеры Щука.

Он встал. Гравированный игломет Гиацинт все еще лежал в кармане; прежде чем войти в дом, он зарядил его иглами из пакета, которые для него купил Гагарка. Он дернул ручку зарядки, убедился, что есть игла, готовая к выстрелу, и опустил предохранитель. Подойдя к лестнице, он крикнул:

– Мукор, это ты?

Ответа не было.

– Если это ты, надень что-нибудь. Я поднимаюсь, чтобы поговорить с тобой.

Первый шаг на ступеньку, и из щиколотки ударила волна боли. Ему страстно захотелось опереться на трость Крови, но она осталась наверху, прислоненная к изголовью кровати.

Еще один шаг, и пол над головой заскрипел. Он поднялся еще на три ступеньки, остановился и прислушался. Ночной ветер все еще с тоской носился по дому, жалуясь каминным трубам – в точности как во сне. Да, конечно, именно ветер заставил стонать старый дом, и он, Шелк, выставил себя глупцом, подумав, что слышал, будто кровать старого авгура заскрипела, завизжала и вновь привела в порядок свои старые ремни и доски, как будто патера перевернул свое старое тело и уселся, чтобы помолиться или просто посмотреть наружу через пустое открытое окно, а потом опять улегся на спину, на бок.

Дверь наверху тихо захлопнулась.

Безусловно, дверь его спальни. Он не обратил на нее внимания, когда быстро натягивал брюки и торопился вниз, чтобы посмотреть на Орева. Все двери в доме качались сами по себе, если их не запирали на засов – они открывались и закрывались, и бились о стены, больше не стоявшие вертикально; старые треснувшие двери в покоробленных рамах, которые, возможно, никогда не были прямыми и, безусловно, не были прямоугольными сейчас.

Палец сомкнулся на спусковом крючке игломета; вспомнив предупреждение Гагарки, он переставил его на спусковую скобу.

– Мукор? Я не хочу обидеть тебя. Я хочу просто поговорить с тобой. Ты там, наверху?

Тишина – ни ответа, ни звука шагов. Он поднялся еще на несколько ступенек. Он показал Гагарке азот, крайне неосторожно; азот стоил тысячи карт. Гагарка грабил намного большие и лучше защищенные дома, чем этот. И сейчас Гагарка пришел за азотом или послал сообщника, увидев удобный случай, когда зажглись кухонные огоньки.

– Гагарка? Это я, патера Шелк.

Никакого ответа.

– У меня игломет, но я не хочу стрелять. Если ты поднимешь руки и не будешь сопротивляться, я и не буду. И не выдам тебя гвардии, конечно.

Его голос сумел зажечь только тусклый свет на площадке. Осталось десять ступенек, и Шелк медленно поднялся по ним, сдерживаемый как страхом, так и болью. Поднимаясь, он сначала увидел одетые в черное ноги в дверном проеме его спальни, потом край черной сутаны и, наконец, улыбающееся лицо старого авгура.

Патера Щука приветливо махнул рукой и превратился в серебряный туман; его черная скуфейка с голубой отделкой медленно спланировала на неровные доски лестничной площадки.

Глава вторая
Леди Киприда

Хотя и Шелк, и майтера Мрамор забыли о плакальщицах, те появились за час до начала похоронного ритуала Элодеи, предупрежденные торговцем, поставившим руту. Им пообещали две карты, и к тому времени, когда появились первые верующие, они уже расцарапали себе руки, груди и щеки и стали черными от горя; ветер развевал их длинные распущенные волосы, они рвали на себе траурную одежду, громко выли или стояли на коленях, вымазав грязью окровавленные лица.

В передней части мантейона поставили пять длинных скамеек для близких и знакомых умершей; те начали приходить парами-тройками, и вскоре вся неогороженная часть старого мантейона была полна. По большей части это были юные женщины, которых Шелк видел вчера днем в желтом доме Орхидеи на Ламповой улице, хотя было и несколько торговцев (посланных, без сомнения, Орхидеей, решил Шелк) вместе с закваской из грубо выглядевших людей, которые легко могли быть друзьями Гагарки.

Сам Гагарка тоже пришел и привел обещанного барана. Майтера Мята усадила его среди провожающих, ее лицо светилось от счастья; Шелк предположил, что Гагарка объяснил ей, что был приятелем покойной. Шелк принял привязь барана, поблагодарил Гагарку вежливым поклоном (получив в ответ смущенную улыбку) и вывел барана через боковую дверь в сад, где майтера Мрамор управлялась с тем, что было почти настоящим зверинцем.

– Эта телка уже украла немного петрушки, – сказала она Шелку, – и вытоптала мою траву. Но она оставила мне подарок, так что через год мой садик будет намного лучше. А эти кролики, патера, разве они не великолепны? Только погляди на них! – Шелк так и сделал, потирая правую щеку и, одновременно, обдумывая священную последовательность жертвоприношений. Некоторые авгуры предпочитали взять первым самое большое животное, другие начинали с общего жертвоприношения всем Девяти; в любом случае белая телка – сегодня. С другой стороны…

– Кедровые дрова еще не привезли. Майтера настояла, что займется ими сама. Я хотела послать за ними мальчишек. Если она не вернется назад на тележке…

Конечно, речь шла о майтере Роза, которая почти не могла ходить.

– Народ все еще подходит, – рассеянно сказал Шелк майтере Мрамор, – и я пока могу постоять там и немного поговорить с ними, если надо. – Он (признался он себе после безжалостной самокритики) с удовольствием начал бы похороны Элодеи без майтеры Роза и закончил бы тоже без нее, если на то пошло. Но без кедра и священного огня никаких жертвоприношений быть не может.

Он опять вошел в мантейон, как раз тогда, когда появилась Орхидея, одетая, несмотря на жару, в красновато-коричневый бархат и соболя, и слегка пьяная. Слезы катились по полным щекам, пока он вел ее к приготовленному для нее месту у прохода в первом ряду; и хотя он чувствовал, что его должны позабавить нетвердая походка и перестук черных жемчужин, Шелк понял, что в глубине души жалеет ее всем сердцем. Ее дочь, защищенная почти невидимым полимерным саваном от сырости искристого ледяного ложа, казалась, по сравнению с ней, умиротворенной и спокойной.

– Черная овца первой. – Шелк обнаружил, что бормочет сам себе, и не смог объяснить, как он пришел к этому решению. Он сообщил об этом майтере Мрамор и вышел через садовые ворота на Солнечную улицу, в поисках майтеры Роза с тележкой, нагруженной кедром.

Верующие все еще текли тонкой струйкой, лица, знакомые по сцилладням, и незнакомые, вероятно связанные каким-то образом с Элодеей или Орхидеей или просто услышавшие (как и вся четверть), что сегодня на Солнечной улице, в самом бедном мантейоне Вайрона, будет богатое и изобильное жертвоприношение богам.

– Могу ли я войти, патера? – спросил голос у его локтя. – Меня не пускают.

Шелк, вздрогнув, посмотрел вниз и увидел круглое лицо Ложнодождевик, жены мясника, почти такой же в ширину, как и в высоту.

– Конечно, ты можешь, – ответил он.

– У двери стоят какие-то люди.

– Я знаю, – кивнул Шелк. – Я сам поставил их туда. Если бы я это не сделал, не было бы места для всех, кто хочет оплакать Элодею, и вполне вероятно еще до первой жертвы начались бы беспорядки. Когда приедет повозка с дровами, мы дадим некоторым из них постоять в боковых приделах.

Он провел ее через садовые ворота и запер их за собой.

– Я прихожу каждый сцилладень.

– Да, я знаю, – сказал Шелк.

– И я всегда даю столько, сколько могу. И очень часто. И почти всегда не меньше бита.

Шелк опять кивнул:

– Да, и это я знаю. Вот почему я проведу тебя через боковую дверь, тишком. Мы сделаем вид, что ты принесла животное для жертвоприношения. – После чего поторопился добавить: – Хотя и не скажем этого вслух.

– Я прошу прощения за тот раз, за мясо для кошек. Что вывалила его на тебя. Я совершила ужасную ошибку, просто какое-то помешательство. – Она, переваливаясь, шла перед ним, возможно потому, что не хотела встречаться с ним глазами. Внезапно она остановилась и с восхищением уставилась на белую телку. – Посмотри, что за мясо!

Шелк против воли улыбнулся:

– Сейчас я бы не отказался и от твоего мяса для кошек. Я бы дал его своей птице.

– У тебя есть птица? Много людей покупают мое мясо для своих собак. Я принесу тебе немного.

Он провел ее через боковую дверь, как и обещал, и передал ее Рогу.

* * *

К тому времени, когда он поднялся по ступенькам к амбиону, первая из тяжело нагруженных тележек с кедром уже стояла в центральном приделе. Майтера Роза материализовалась за алтарем и наблюдала за разведением огня, и вернувшийся образ патеры Щука – почти забытый в утренней суматохе приготовлений – опять всплыл в сознании Шелка.

Или скорее, твердо сказал себе Шелк, призрак патеры. Ничего нельзя добиться, если все отрицать или не называть вещь настоящим именем. Он с детства отстаивал духовное и сверхъестественное. И почему он должен бежать в страхе от простого упоминания сверхъестественного духа?

Хресмологические Писания лежали на амбионе, положенные туда майтерой Мрамор больше часа назад. В фэадень он рассказывал детям из палестры, что в них всегда можно найти руководство к действию. Он должен начать читать; возможно, как и два дня назад, он найдет что-нибудь для себя. Он открыл книгу в случайном месте и взглядом призвал собравшихся верующих к тишине.

– Мы знаем, что смерть – ворота жизни, хотя и жизнь, как мы знаем, – ворота смерти. Давайте узнаем, что премудрость прошлого посоветует нашему ушедшему родственнику и нам всем.

Шелк замолчал. Синель (ее огненные волосы, подсвеченные сзади горячим сиянием солнца, мгновенно выдали ее) вошла в мантейон. Он сказал ей, чтобы она пришла; он вспомнил, что на самом деле приказал ей прийти. Очень хорошо, она здесь. Он улыбнулся ей, но ее глаза, ставшие больше и темнее, чем он помнил, были прикованы к телу Элодеи.

– Давайте надеяться, что они не только подготовят нас к встрече со смертью, но и улучшат нашу жизнь. – После еще одной торжественной паузы он опустил глаза на страницу. – «Всякий, кто горюет по чему-либо или недоволен чем-то, похож на свинью для жертвоприношения, которая брыкается и визжит. Всякий, кто безмолвно сокрушается, похож на голубя для жертвоприношения. Единственное отличие – нам дано согласиться, если мы сможем, с неизбежностью, наложенной на нас всех».

Струйка ароматного кедрового дыма проплыла мимо амбиона. Огонь разгорелся; можно начинать жертвоприношение. В это мгновение майтера Мрамор в саду должна была увидеть, как дым поднимается через божьи ворота в крыше, и ввести в мантейон черную овцу через главный вход. Шелк кивнул мускулистым мирянам, стоявшим там, и боковые приделы начали наполняться.

– И вот совет, который мы искали. Вскоре я попрошу богов поговорить с нами напрямик, если они захотят. Но разве то, что они скажут, лучше послужит нам, чем мудрость, которую мы только что услышали? Конечно, нет. Подумаем об этом. Что за неизбежность наложена на нас? Нашей смерти? Да, без сомнений. Но на самом деле намного большая. Мы – каждый из нас – боимся, болеем и страдаем от множества других несчастий. И, самое худшее, мы страдаем от потерь: потери друга, потери любимого, потери ребенка.

Он со страхом подождал, надеясь, что Орхидея не разразится слезами.

– Все это, – продолжал он, – условия нашего существования. Давайте подчиняться им по доброй воле.

Синель уже сидела рядом с маленькой темной Мак. Внимательно оглядев ее пустое, грубо привлекательное лицо и бездумные глаза, Шелк вспомнил, что она увлекается коричневым наркотиком, называвшимся «ржавчина». Гиацинт, наоборот, возбудилась под его действием; наверно, разные люди реагируют по-разному, да и, похоже, Гиацинт приняла совсем немного.

– Здесь, перед нами, лежит Элодея, и тем не менее мы знаем, что она не здесь. Мы больше никогда не увидим ее, в этой жизни. Она была добра, прекрасна и великодушна. И разделяла с нами свое счастье. Мы ничего не знали о ее печалях; она не делилась ими с другими и несла свое бремя в одиночестве. Но мы знаем, что ее благословила Молпа, потому что она умерла молодой. Если вы захотите понять, почему богиня должна была благословить ее, обдумайте то, что я вам только что рассказал. Богачи не могут купить благосклонность богов, хотя владеют всем витком. И власти не могут командовать богами; мы все подчиняемся им, а не они нам, и так будет всегда. Возможно, мы, жители священного города Вайрон, не очень ценили Элодею; и, безусловно, мы не ценили ее по заслугам. Но в глазах всезнающих богов наша оценка не значит ничего. В глазах всезнающих богов она бесценна.

Шелк повернулся и обратился к сероватому сиянию Священного Окна за собой:

– О всемогущие боги! Примите в жертву эту прекрасную юную женщину. Хотя все наши сердца разрываются от боли, мы – ее мать (внезапное жужжание заданных шепотом вопросов) и ее друзья – уступаем ее вам.

Плакальщицы, которые молчали все время, пока говорил Шелк, хором завыли.

– Но мы просим: расскажите нам о будущем, которое придет. О ее, а также о нашем. Что мы будем делать? Ваш самый легкий намек стал бы драгоценнейшим откровением. Но если вы выбираете другой путь… – Он молча подождал, протянув руки. Из Окна, как всегда, ни звука, ни цвета.

Он дал рукам упасть.

– Мы все равно согласны. Теперь мы просим: расскажите нам через жертвы.

Майтера Мрамор, ждавшая снаружи у двери на Солнечную улицу, вошла, ведя черную овцу.

– Эту прекрасную черную овцу посвящает Великому Гиераксу, Повелителю Смерти и, следовательно, повелителю Элодеи, ее мать, Орхидея. – Шелк натянул священные рукавицы и принял нож от майтеры Роза.

– Ягненок? – прошептала майтера Мрамор, и он кивнул.

Удар и разрез, едва заметные глазу, отправили овцу на тот свет. Майтера Мята стала на колени, чтобы поймать кровь в глиняную чашу. Мгновением позже она плеснула ее на огонь, произведя впечатляющее шипение и струю дыма. Кончик ножа Шелка нашел стык двух позвонков, и черная голова овцы отделилась от тела, из нее потекла кровь. Шелк поднял ее вверх, потом положил на огонь. И быстро добавил все четыре копыта.

С ножом в руке он опять повернулся к Священному Окну:

– Прими, о Великий Гиеракс, в жертву эту прекрасную овцу. Мы просим: расскажи нам о тех временах, которые придут. Что мы будем делать? Твой самый легкий намек стал бы драгоценнейшим откровением. Но если ты выбираешь другой путь…

Он дал рукам упасть.

– Мы все равно согласны. Теперь мы просим: расскажи нам через эту жертву.

Положив тело овцы на край алтаря, он вскрыл брюхо. Наука предсказания следовала некоторым жестким правилам, хотя всегда оставалось место и для личной интерпретации. Изучив тугие извилины кишок овцы и кроваво-красную печень, Шелк содрогнулся. Майтера Мята, которая, как и все сивиллы, кое-что понимала в предсказаниях, отвернула лицо.

– Гиеракс предупреждает нас, что еще многие пойдут по тому же пути, что и Элодея. – Шелк постарался сохранить голос бесстрастным. – Нас ждут чума, война или голод. Но не будем говорить, что бессмертные боги разрешили всем этим несчастьям напасть на нас без предупреждения. – Верующие тревожно зашевелились. – Да будет так, и давайте будем вдвойне благодарны богам, которые милостиво позволяют разделить с нами свою трапезу.

Орхидея, эту жертву предоставила ты и, следовательно, имеешь первое право на ее священное мясо. Ты хочешь его? Или часть его?

Орхидея покачала головой.

– В таком случае священное мясо будет разделено среди нас. Пусть те, кто хочет кусок, выйдут вперед и попросят свою порцию. – Шелк обратился к мирянину, стоявшему у входа с Солнечной улицы, хотя народу собралось столько, что уже было ответом на его вопрос: – Снаружи много людей? Много больше?

– Сотни, патера, – ответил тот.

– Тогда я должен попросить тех, кто получит кусок священного мяса, после этого немедленно выйти из мантейона. Каждый следующий будет впущен только вместо ушедшего.

На всех жертвоприношениях, которые Шелк уже совершил, те, кто подходил к алтарю, получали по тонкому куску. Наконец-то представилась возможность проявить присущую ему благотворительность, и он отдал целую ногу одному, половину филейной части второму и всю грудинку третьему; шея пошла одной из женщин, которые готовили для палестры, и каре[2]2
  Каре – здесь ребра с примыкающим к ним мясом. Название, возможно, происходит от римского «каре» – боевого построения пехоты в виде прямоугольника, в котором воины стояли рядом друг с другом и держали копья вверх.


[Закрыть] – престарелой вдове, чей дом находился не дальше, чем в пятидесяти шагах от дома авгура. Приступы боли в щиколотке были маленькой ценой за улыбки и благодарности тех, кто получил мясо.

– Этого черного ягненка я сам предлагаю Мрачному Тартару во исполнение обета.

Как только ягненок отправился на тот свет, Шелк обратился к Священному Окну:

– Прими, о Мрачный Тартар, этого ягненка. Мы просим: расскажи нам о тех временах, которые придут. Что мы будем делать? Твой самый легкий намек стал бы драгоценнейшим откровением. Но если ты выбираешь другой путь…

Он дал рукам упасть.

– Мы согласны. Теперь мы просим: расскажи нам через жертву.

Внутренности черного ягненка были слегка более благоприятны.

– Тартар, Повелитель Тьмы, предупреждает, что многие из нас скоро сойдут в царство, которым он правит, хотя потом мы снова вынырнем на свет. Те из вас, кто хочет, могут выйти вперед и попросить порцию священного мяса.

Черный петух забился в руках майтеры Мрамор, высвободился и замахал крыльями, очень плохое предзнаменование. Шелк принес его в жертву целиком, наполнив мантейон вонью горящих перьев.

– Этого серого барана пожертвовал Гагарка. Так как он ни белый, ни черный, его нельзя предложить Девяти, всем вместе или одному из них в отдельности. Его, однако, можно предложить всем богам или какому-нибудь младшему богу. Кому мы предложим его, Гагарка? Боюсь, ты должен сказать это погромче.

Гагарка встал:

– Тому, о котором ты всегда говоришь, патера.

– Внешнему. Может быть, он даст нам предсказание! – Внезапно и необъяснимо Шелк почувствовал себя счастливым. По его сигналу майтера Роза и майтера Мята нагромоздили на алтарь душистый кедр; пламя достигло божьих врат и взметнулось над крышей.

– Прими, о Загадочный Внешний, в жертву этого великолепного барана. Мы просим: расскажи нам о тех временах, которые придут. Что мы будем делать? Твой самый легкий намек стал бы драгоценнейшим откровением. Но если ты выбираешь другой путь…

Он дал рукам упасть.

– Мы согласны. Теперь мы просим: расскажи нам через жертву.

Голова барана взорвалась в огне, пока он, стоя на коленях, изучал внутренности.

– Этот бог щедро делится с нами своими знаниями, – объявил он собравшимся после длительного изучения. – Не помню, чтобы я видел так много откровений в одном животном. Одно сообщение лично для тебя, Гагарка, потому что оно несет знак дарителя. Могу ли я произнести его вслух? Или ты предпочитаешь, чтобы я передал его тебе наедине? Я бы назвал его хорошей новостью.

– Поступай так, как считаешь нужным, патера, – прогрохотал Гагарка со своего места на передней скамье.

– Очень хорошо. Внешний указывает, что в прошлом ты действовал один, но это время почти прошло. Ты встанешь во главе отряда из храбрых мужчин. Ты и они победите вместе.

Гагарка тихо присвистнул.

– Но есть сообщение и для меня. Поскольку Гагарка не стал ничего скрывать, я поступлю так же. Я должен буду выполнить волю бога, который разговаривает со мной, а также волю Паса. Безусловно, я попытаюсь угодить им обоим, и, судя по тому, что написано здесь, это одно и то же. – Шелк заколебался и прикусил нижнюю губу; радость, которая только что переполняла его, растаяла, как лед вокруг тела Элодеи. – Здесь есть оружие, клинок, направленный мне в сердце. Я попытаюсь приготовиться. – Он глубоко вздохнул, испуганный, но и стыдящийся своего испуга.

– И, наконец, послание для всех нас: когда мы все окажемся в опасности, мы должны найти убежище среди тесных стен. Кто-нибудь знает, что имеется в виду?

Ноги подкашивались, но Шелк заставил себя встать и осмотреть лица перед собой:

– Мужчина, сидящий около изображения Тартара. Есть ли у тебя какое-нибудь предположение, сын мой?

Человек, о котором шла речь, что-то невнятно пробормотал.

– Быть может, ты встанешь, пожалуйста? Дай нам услышать тебя.

– Под городом есть старые туннели, патера. Обвалившиеся во многих местах, и некоторые полны водой. На прошлой неделе мы рыли яму для нового банка и наткнулись на один. Могет быть, боги хотят, чтобы мы набились туда, как сельди в бочку, и тогда никто не пострадает. Там ужас как тесно, и все из коркамня.

Шелк кивнул:

– Я слышал о них. Они, действительно, могут быть убежищем, и именно их бог мог иметь в виду.

– В наших домах, – сказала какая-то женщина. – Здесь нет никого, у кого был бы большой дом.

Орхидея повернулась и сердито посмотрела на нее.

– В лодке, – предположил мужчина с другой стороны придела.

– Да, и это возможно. Давайте не забывать послание Внешнего. Я абсолютно уверен, что его значение станет ясно для нас, как только время придет.

Майтера Мрамор уже стояла у задней стены мантейона с парой голубей.

– Гагарка имеет право первым потребовать священного мяса, – сказал Шелк. – Гагарка? Ты хочешь потребовать свою порцию, сын мой?

Гагарка покачал головой; Шелк быстро разделил тело барана и, раздав все остальное, бросил сердце, легкие и кишки в алтарный огонь.

Майтера Мрамор держала одного голубя, пока Шелк представлял второго Священному Окну:

– Прими, о Восхитительная Киприда, в жертву этих прекрасных белых голубей. Мы просим: расскажи нам о тех временах, которые придут. Что мы будем делать? Твой самый легкий намек стал бы драгоценнейшим откровением. Но если ты выбираешь другой путь…

Он дал рукам упасть.

– Мы согласны. Теперь мы просим: расскажи нам через жертву.

Одно искусное движение отсекло голову первого голубя. Шелк бросил ее в пламя, потом поднял бьющееся тело, темно-красное и белое, и полил кровью пылающий кедр. Сначала он подумал, что расширившиеся глаза и разинутые рты – как участников похорон, так и тех, кто пришел помолиться или в надежде на часть жертвенного мяса – вызваны тем, что происходит на алтаре. Возможно, огонь охватил рукавицы или его сутану, или старая майтера Роза упала на пол.

* * *

Майтера Мрамор увидела, как из Священного Окна брызнул свет, и услышала неразборчивый голос. Бог говорил, как Пас во времена патеры Щука. Она упала на колени и, невольно, освободила голубя, которого держала в руках. Птица метнулась к крыше и затем, словно оседлав языки священного пламени, вылетела через божьи врата и исчезла. Небритый человек во втором ряду, увидев, как майтера встала на колени, сделал то же самое. В следующее мгновение великолепно одетые юные женщины, пришедшие с Орхидеей, тоже встали на колени, подталкивая локтем друг друга и дергая за юбки тех, кто сидел, как пораженный громом. Когда майтера Мрамор наконец подняла голову, она увидела – почти наверняка в последний раз в жизни – крутящиеся цвета божественного присутствия и рядом с собой патеру Шелка, с мольбой протянувшего руки к Окну.

– Вернись! – умоляюще воскликнул Шелк танцующим цветам и нежному грому. – О, вернись!

Майтера Мята отчетливо увидела лицо богини, услышала ее голос, и даже майтера Мята, которая так мало знала о мире и хотела бы знать еще меньше, поняла, что лицо и голос намного красивее, чем у любых смертных женщин. И они оба были удивительно похожи на ее собственные! Чем дольше она смотрела, тем более похожими они казались, и наконец, движимая почтением и запредельной скромностью, она закрыла глаза. Это была самая величайшая жертва, которую она когда-либо приносила, хотя она принесла их тысячи, и пять действительно очень больших.

Майтера Роза опустилась на колени последней из трех сивилл, но не из-за недостатка почтения, а потому, что процесс включал в себя работу некоторых частей тела, с которыми она родилась и которые, в строгом смысле слова, были мертвы, хотя еще действовали и будут действовать во все годы, что ей еще остались. Ехидна ослепила ее, чтобы она не увидела богов, обычное наказание богини, и вот она не видит и не слышит ничего, хотя священные оттенки танцуют и танцуют по Священному Окну. Низкие тона божественного голоса показались ей похожими на звуки виолончели, хотя она изредка улавливала слово или фразу. Юный патера Шелк (который всегда был таким небрежным и становился еще более небрежным, когда имел дело с предметами величайшей важности) уронил нож для жертвоприношений, тот самый нож, который майтера Роза чистила, смазывала маслом и точила почти столетие, нож, сейчас окрашенный кровью голубя. Майтера вытянула руку и подняла его. Костяная рукоятка не треснула; и, похоже, лезвие не испачкалось, пока он лежал на полу. Но она все равно вытерла его рукавом, из предосторожности, и, рассеянно, попробовала кончик лезвия на собственном большом пальце. Слушая и иногда понимая – ну, почти понимая – короткие музыкальные фразы, которые играл оркестр, она подумала, что оркестр слишком хорош для этого бедного витка, который, как и сама майтера Роза, износился и стерся, чье время прошло и никогда не вернется; он слишком стар, хотя и не так стар, как майтера Мрамор, и все-таки намного ближе к смерти, чем она. Виолончели в лесах Главного Компьютера, алмазные флейты. Сама майтера – старая майтера Роза, настолько уставшая, что больше не знала, что устала – когда-то играла на такой флейте. Она не вспоминала о другой флейте со времени своего кровного позора. Боль разъела ее, подумала она, измучила, заставила замолчать, хотя когда-то она звучала сладко, о, так сладко, по вечерам.