Текст книги "Озеро Длинного Солнца"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава десятая
В животе Витка

Гагарка перегнулся через приземистую балюстраду святилища Сциллы, изучая зазубренные плиты серого камня, торчавшие из земли у подножия утеса. В небосвете их неровные угловатые поверхности казались призрачно-бледными, но трещины и расщелины между ними были черными, как смола.

– Здесь, здесь! – Орев с энтузиазмом клевал Сциллу в губы. – Бог съесть!

– Я не пойду обратно с тобой, – сказала Синель Гагарке. – Ты зазря заставил меня пройти сюда в хорошем шерстяном платье. Лады. Ты бил меня, пинал меня – лады. Но если ты хочешь, чтобы я пошла обратно с тобой, тебе придется меня нести. Попробуй. Ударь меня еще пару раз, а потом врежь ногой. Увидишь, встану ли я.

– Ты не можешь остаться здесь на ночь, – проворчал Гагарка.

– Не могу? Погляди на меня.

Орев опять клюнул:

– Здесь, Гаг!

– Ты здесь. – Гагарка поймал его. – А теперь слухай сюда. Я брошу тебя туда, как бросал с дороги, пока мы шли сюда. Ищи патеру. Если найдешь, свисти.

– На этот раз он не вернется, – устало и равнодушно предупредила Синель.

– Конечно, вернется. Давай, птица, пошевеливайся. – Он швырнул Орева через балюстраду и смотрел, как тот скользит вниз.

– Есть сотня мест, куда этот длинный мясник мог упасть, – сказала Синель.

– Восемь-десять, не больше. Я посмотрел.

Она растянулась на полу:

– Клянусь Молпой, я так устала!

Гагарка повернулся к ней:

– Ты взаправду хочешь остаться здесь на ночь?

Если она и кивнула, под куполом святилища было слишком темно, и он не заметил.

– Кто-нибудь может выйти из него.

– Кто-нибудь хуже тебя?

Он хрюкнул.

– Это так смешно. Держу пари на все, что у меня есть, что, если ты проверишь каждого идиота в этом забытом богами городишке, ты не найдешь и одного…

– Заткнись!

Она замолчала на какое-то время, то ли от страха, то ли от крайней усталости, она не могла сказать. В наступившем молчании она услышала плеск волн о подножие утеса, рыдание ветра в странно изогнутых колоннах святилища, звонкий стук крови в ушах и ритмичные удары сердца.

Ржавчина сделала бы все терпимым. Вспомнив пустой пузырек, который она оставила на кровати в заведении Орхидеи, она представила себе другой, – в двадцать раз больше, больше бутылки, – полностью наполненный ржавчиной. Она бы вдохнула щепотку, потом положила бы большую порцию на губу и пошла бы обратно с Гагаркой к тому месту, где ты чувствуешь себя так, как будто тебя подвесили в воздухе; там бы она столкнула его с обрыва, и он полетел бы вниз, все ниже и ниже, пока не упал бы в озеро.

Но нет такого пузырька, и никогда не будет, и полбутылки красной, которую она выпила, давно растворилось в ней; она прижала пальцы к пульсирующим болью вискам.

– Эй, птица! – проорал Гагарка. – Где ты там? Свисти!

Если Орев и услышал его, то не ответил.

– Зачем он пришел сюда? – задумчиво спросил Гагарка.

Синель завертела головой из стороны в сторону:

– Ты уже спрашивал меня об этом. Понятия не имею. Я помню, что мы приехали сюда на телеге или в чем-то в этом роде, ясно? Лошади. Только командовал этим телом кто-то другой, и я бы хотела, чтобы она вернулась. – Она укусила себя за сустав пальца, пораженная собственными словами, и устало добавила: – Она бы справилась лучше меня. И лучше тебя, тоже.

– Заткнись. И слушай. Я собираюсь спуститься вниз. Насколько смогу. Ты остаешься здесь. Я быстро вернусь.

– У нас будет парад, – сказала ему Синель. И добавила спустя пару минут: – Большой, как на Аламеде. С оркестрами. – Потом она заснула и очутилась в большой сверкающей комнате, полной мужчин, одетых в черное и белое, и женщин в роскошных нарядах. Адмирал в великолепном мундире, с тремя солнцами на погонах, шел рядом с ней, держа ее за руку, и это ничего не означало, ни в малейшей степени. Она, улыбаясь, гордо шла рядом с ним, ее широкий воротник состоял полностью из бриллиантов, бриллианты свисали с ее ушей и сверкали на ее запястьях, как огоньки в ночном небе; все глядели только на нее.

А потом Гагарка тряхнул ее за плечо:

– Я ухожу. Ты идешь или нет?

– Нет.

– В Лимне есть места, где можно хорошо поесть. Я куплю ужин и сниму комнату, и завтра мы вернемся в город. Хочешь идти со мной?

Сейчас она уже достаточно проснулась, чтобы сказать:

– Ты что, глухой как пень? Нет. Уходи.

– Лады. Если какой-нибудь хрен найдет тебя здесь, не вини меня. Я сделал для тебя все, что мог.

Она опять закрыла глаза.

– Если какой-нибудь хрен захочет поиметь меня, это будет клево, при условии, что он не ты и не захочет, чтобы я извивалась вокруг него. И если он захочет проветрить мою трубу, это тоже будет клево. – Она вздохнула. – Пока он не захочет, чтобы я ему помогала.

Она отчетливо услышала скрип ботинок уходящего Гагарки, и спустя время, показавшееся ей одним мгновением, вскочила на ноги. Стояла ясная ночь; сверхъестественный небосвет отражался в волнующемся озере, освещая каждый грубый и голый выступ утеса. На горизонте виднелись далекие города, окружавшие Вайрон; в ночи они казались крошечными пятнышками фосфоресцирующего света, даже наполовину не такими желанными, как ледяные искры, покинувшие ее запястья.

– Тесак? – позвала она, повысив голос. – Тесак?

Он, почти немедленно, вынырнул из теней утесов и встал на том самом выступе, с которого Шелк заметил шпиона, исчезнувшего из святилища, и с которого она сама, в воображении, собиралась сбросить его.

– Сиськи? Как ты, в порядке?

Что-то невидимое сдавило ее горло:

– Нет. Но буду. Тесак?

– Что? – Поток небосвета, который заставлял отчетливо выделяться каждый куст и каждый камень, загадочным образом мешал ей понять его настроение (она хорошо умела читать настроение человека, хотя и не знала об этом), хотя и открыл взору; он говорил ровным голосом, совершенно лишенным эмоций, хотя, возможно, только потому, что звук долетал издали.

– Я бы хотела все начать заново. Быть может, ты тоже не прочь начать все заново.

Он молчал в течение семи ударов сердца.

– Ты хочешь, чтобы я вернулся назад? – наконец сказал он.

– Нет, – ответила она, и он, казалось, стал меньше ростом. – Я хочу… Я хочу, чтобы ты как-нибудь ночью пришел к Орхидее. Хорошо?

– Хорошо. – И это было не эхо.

– Могет быть, на следующей неделе. И я не знаю тебя. И ты не знаешь меня. Начнем заново.

– Хорошо, – опять крикнул он и добавил: – Когда-нибудь я захочу с тобой встретиться.

Она собиралась сказать: «мы встретимся», но слова застряли в горле; вместо этого она махнула рукой, и потом, сообразив, что он не может видеть ее, вышла из-под купола, чтобы и ее обмыл ясный мягкий небосвет, и опять махнула рукой, и смотрела, как он исчезает за поворотом Пути Пилигрима.

«Вот и все», – подумала она.

Она устала, ноги болели, и, почему-то, ей не хотелось возвращаться под купол; вместо этого она села на гладкий плоский камень перед входом в святилище и сбросила туфли; волдыри перестали болеть.

«Просто смешно, когда ты знаешь, – подумала она. – Это был он, все так и шло, и я нечего не подозревала, пока он не сказал: Когда-нибудь я захочу с тобой встретиться».

Он хотел, чтобы она ушла от Орхидеи, и, совершенно неожиданно, Синель сообразила, что она бы с удовольствием ушла от этой гребаной Орхидеи и стала бы жить где-нибудь в другом месте, даже под мостом, но с ним.

Смешно.

В гладкий камень святилища была вделана плоская медная пластинка; она рассеянно провела пальцами по буквам, называя вслух те, которые знала. Пластинка, похоже, немного сдвинулась, как будто жестко закреплен был только ее верхний край. Она поддела ее ногтями, подняла – и увидела крутящиеся цвета: красные, розовые, желтые, коричневато-золотые, зеленые, зеленовато-черные и многие другие, названий которых она не знала.

* * *

– Немедленно, Ваше Высокопреосвященство, – сказал Наковальня, поклонившись еще раз. – Я полностью понимаю, Ваше Высокопреосвященство, и буду на сцене через час. Вы можете абсолютно доверять мне, Ваше Высокопреосвященство. Как всегда.

Еще раз поклонившись, он закрыл дверь, медленно и почти бесшумно, и удостоверился, что защелка встала на место, прежде чем сплюнуть. Круг соберется после ужина у Буревестника, и Древогубец обещала показать всем чудеса, которые ей удалось сделать со старым носильщиком; он – как она по секрету сказала патере Чесуча[14]14
  Чесуча – дикий шелк с разной толщиной нитей. Такой диссонанс создает неравномерную по структуре поверхность и плотность непривычной фактуры.


[Закрыть] – по команде поклоняется ей, как Ехидне, Сцилле, Молпе, Фелксиопе, Фэа или Сфингс, и все после изменений в трансляторе. Наковальня хотел (и сейчас больше, чем когда-либо) это увидеть. Он очень хотел увидеть носильщика с удаленными лицевой и черепной панелями. Он страстно хотел (как он зло сказал себе) увидеть собственными глазами технику Древогубец и сравнить ее со своей.

Неужели каждый может загрузить в хэма новую программу – и вообще все это намного легче, чем он считал? Было бы замечательно постичь искусство программистов Короткого Солнца и использовать его к своей выгоде; так опытный боец бросает чересчур тяжелого соперника, которого не в силах поднять, используя его же силу.

Сжав зубы и ударив маленьким кулаком по ладони, Наковальня постарался убедить себя, что сегодня вечером будет рейд, или какой-нибудь расположенный к нему бог сведет с ума старого Прилипалу, и тогда обойдутся без него; но это была чушь, и он это знал. У него есть право на эту ночь. Следующий раз Круг встретится только через месяц. Никто из черных механиков не работает усерднее, чем он – и никто более охотно не делится результатами; он заслужил эту ночь, по меньшей мере дюжину раз. На витке нет ни правды, ни справедливости. Боги равнодушны – или, скорее, враждебны. К нему, вне всяких сомнений, враждебны.

Зло упав на стул, он окунул ближайшее перо в чернильницу.

Мой дорогой друг Буревестник!

С глубоким сожалением должен сказать тебе, что старый осел придумал для меня еще одно совершенно смешное и бессмысленное занятие. Сегодня вечером – и никаким другим! – я должен ехать в Лимну. Там я должен договориться с рыбаками и найти женщину (да, я написал женщину), которую никогда не видел и которой, скорее всего, там вообще нет, и все только потому, что его никчемные шпионы опять подвели его.

Так погорюй, мой дорогой друг, за твоего коллегу Меня, который был бы с тобой этой ночью, если бы мог.

Меня здесь заменяет имя, и даже такой дурак, как Буревестник, деваться некуда, это поймет. Быстро, но с удовлетворением, Наковальня перечитал письмо, восхитился, чуть исправил и, наконец, одобрил; затем он разорвал его пополам и сжег остатки. Вероятность того, что старый Прилипала увидит письмо и идентифицирует его по почерку, была мала, но не настолько, чтобы забыть об осторожности и писать в такой манере. Свежий лист, еще больше чернил и перо, которое нарочно держал неправильно.

Мой Дорогой Друг!

Настоятельные обязанности заставляют меня воздержаться от восхитительной сегодняшней вечеринки, на которую ты так вежливо пригласил меня.

Характерное для него остроконечное М он заменил на новый символ, похожий на перевернутое двойное Е. Хорошо, хорошо!

Ты знаешь, мой друг, или, говоря более точно, ты не можешь не знать, как я жду отчет об этой вечеринке из первых рук, как предвкушаю чудесные приключения нашего общего знакомого Пчелы. Сам Пчела…

Нет, нехорошо. Мужской род собьет Буревестника со следа; надо просто остановиться около его дома и передать ему через слугу ясное, без всяких сложностей сообщение. Тогда он избежит любых неприятностей и почти не потратит времени; он, Наковальня, по меньшей мере получит удовлетворение, спросив, когда этот неудачливый слуга в последний раз получил зарплату, и увидев озадаченное непонимание хэма. Этот слуга был в высшей степени похвальным маленьким проектом, и Буревестник никогда бы не сумел успешно довести его до конца без его, Наковальни, помощи.

Встав со стула, Наковальня резко свистнул и сказал толстому нервному мальчишке, прибежавшему на его призыв:

– Мне нужны быстрые носилки и восемь носильщиков; они должны отнести меня на озеро. Какая-то дура… Не имеет значения. Его Высокопреосвященство не разрешил мне взять поплавок, хотя и настаивает на скорости. Скажи людям, что будет только один пассажир, я. Опиши им меня как следует, и не забудь сказать, что я вешу не слишком много. В Лимне они получат двойную плату, и там я их отпущу. Давай, сделай как можно лучше и побыстрее. Тем временем у меня есть еще сотня неотложных дел… Иди, я тебе сказал. Быстрее! Твой зад еще болит? Он заболит еще больше, если ты не полетишь.

– Да, патера. Сразу же, патера. Немедленно. – Поклонившись, толстый мальчишка захлопнул дверь, удостоверился, что защелка упала, и умело сплюнул в угол.

* * *

Шелк в полном восторге наблюдал, как дверь открывается в вихре лепестков, как будто создавая за собой высокий зеленый коридор.

– Мне понадобилось время, чтобы узнать ощущения, – признался он Мамелте, – но, в конце концов, я вспомнил. Я – маленький мальчик, мать держит меня на руках и спускается по лестнице вместе со мной. – Он замолчал, задумавшись.

– И сейчас мы находимся в совершенно другом месте, намного глубже под землей. Совершенно удивительно! Можно ли как-то помешать Кремню последовать за нами вниз в этой штуке?

Мамелта покачала головой, то ли отрицательно, то ли для того, чтобы очистить ее, этого Шелк не смог бы сказать.

– Так странно… Еще один сон?

– Нет, – уверил он ее и встал с сидения. – Нет, не сон. Выбрось эту мысль из головы. Ты видела сны, там, наверху?

– Я не знаю, сколько это продлилось. Может ли быть, что я видела сон раз в сто лет?..

Шелк шагнул в коридор. Недалеко от лепестковой двери находился колодец: по полутемной шахте шла вниз винтовая лестница.

Он пошел по коридору, чтобы проверить его, почувствовал что-то через изношенную подошву ботинка, наклонился и подобрал.

Карта.

– Взгляни, Мамелта! – Он поднял ее вверх. – Деньги! С того мгновения, как я встретил тебя, мне начало везти. Какой-то бог улыбается тебе – и мне тоже, потому что я с тобой.

– Это не деньги.

– Нет, деньги! – сказал он ей. – У вас были какие-то деньги в Витке Короткого Солнца? Вот эти мы используем в Вайроне, и купцы из других городов принимают их, так что, мне кажется, они тоже используют карты. На эту можно купить, например, прекрасного козла для Паса, или даже белую овцу, если рыночная цена на них упадет. Разруби ее на сто частей, и каждая часть – один бит, на который можно купить два больших кочана капусты или полдюжины яиц. Ты собираешься выходить? Не думаю, что эта движущаяся комната опустится еще ниже.

Она встала и пошла за ним по коридору.

– Майтера Мрамор помнит Короткое Солнце. Я постараюсь представить тебя ей. У вас найдется много общего, я уверен.

Мамелта не ответила.

– Ты не хочешь рассказать мне о твоих снах? – спросил он. – Это могло бы помочь. Что ты видела во сне?

– Людей вроде тебя.

Шелк наклонился над огораживающей шахту плитой и глянул вниз. Первые семь ступенек несли слова:

ЛУЧШЕ ВСЕХ ПОСЛУЖИТ ПАСУ ТОТ, КТО СПУСТИТСЯ

– Взгляни на это, – сказал он; она не ответила, и он спросил: – Кем были люди в твоих снах?

Она молчала очень долго, и Шелк решил, будто она не собирается отвечать; он прошел через отверстие в закрывающей плите и спустился на первую ступеньку.

– Там повсюду надписи, – сказал он ей. – Следующая серия говорит: «Я научу моих детей, как исполнять План Паса». И у подножия лестницы должно быть святилище Паса. Ты хочешь увидеть его?

– Я пытаюсь… найти способ говорить с тобой. Мы не говорим. Словами. Я должна вспомнить, как говорить словами. Я что-то говорю. Но ты не слышишь, если я не двигаю губами. Но двигать губами и языком… и делать шум в горле…

– Ты все делаешь очень хорошо, – тепло сказал ей Шелк. – Скоро мы вернемся обратно наверх, но не в этой маленькой комнате, потому что, как мне кажется, она привезет нас туда, откуда мы уехали. А я хотел бы вернуться в туннели под Лимной и найти пепел от мантейона. Я совсем не уверен, что нам надо тратить время на поиски этого святилища, чтение молитв и все такое. Что думаешь?

– Я… – Мамелта замолчала, уставившись на него.

– Патера Щука – мой предшественник и очень набожный человек – имел привычку звать во сне, – сказал ей Шелк. – Иногда он будил меня, хотя я спал в соседней комнате. Мне кажется, что ты боишься говорить, думая, что еще не проснулась и можешь разбудить других спящих. Это не так, так что тебе нечего бояться.

Она кивнула, едва уловимое движение головы:

– Быть может, вначале я тоже звала. Вторую дочку Монарха, маленькую. Ту, которую обычно видят танцующей.

– Молпу? – предположил Шелк.

– Я помню, что часто видела ее дома, танцующей в моих снах. Она была замечательной танцовщицей, но мы аплодировали главным образом потому, что боялись. Ты видел голод в ее глазах, голод и зависть к тем аплодисментам, которые получали другие.

– Быть может, к тебе благоволит Пас, – решил Шелк. – И это очень вероятно, потому что движущаяся комната принесла нас прямо к его святилищу. Если так, то он, безусловно, оскорбится, если мы не посетим его после того, что он сделал для нас. Ты идешь со мной?

Она присоединилась к нему на самой верхней ступеньке, и они, бок о бок, стали спускаться по спирали, глядя на следы, оставленные на тонкой пыли теми, кто прошел здесь до них, и дрожа от холодного воздуха шахты, которая становилась уже и темнее.

Они прошли меньше полпути, когда слабый душок разложения заставил дернуться ноздри Шелка; как будто алтарь плохо почистили, и он (предполагая, что в святилище вообще есть алтарь) решил почистить его сам, если понадобится.

Мамелта, которая отстала на несколько ступенек, коснулась его руки.

– Это кремень?

Шелк оглянулся:

– Кремень? Где?

– Внизу. – Она неопределенно махнула на дно шахты. – Стон? Кто-то стонет.

Шелк остановился и вслушался; настолько слабый звук, что он не мог быть уверен, не вообразил ли он его себе – пронзительный плач, то поднимавшийся, то опускавшийся, но всегда еле слышимый и часто угрожающий вообще растаять.

Он не стал громче на дне, где лежал солдат. Шелк взял левую руку мертвого и перекатил его на спину, заодно обнаружив, что далеко не так силен, как раньше. В синей груди солдата зияло рваное отверстие размером с большой палец.

– Тебе лучше не подходить, Мамелта, – сказал он, восстановив дыхание. – Хэмы редко взрываются, когда смерть уже давно наступила, но риск есть всегда. – Присев на корточки, он использовал одну из стальных гамм, образующих полый крест, и удалил лицевую пластину мертвого. Прикосновение гаммы не вызвало никакой дуги, и Шелк покачал головой.

– Как?.. Меня зовут Мамелта, я говорила тебе. Ты сказал мне твое?

– Патера Шелк. – Он выпрямился. – Называй меня патера, пожалуйста. Ты хотела спросить, как умер этот человек?

– Он машина. – Она посмотрела на рану мертвого. – Робот?

– Солдат, – сказал ей Шелк, – хотя никогда раньше я не видел синего. Наши – пятнистые, зеленые, коричневые или черные, так что, как мне кажется, этот пришел из другого города. В любом случае он умер много лет назад, а в святилище есть кто-то живой, и он страдает от боли.

Массивная дверь в стене шахты была приоткрыта. Шелк открыл ее и вошел в святилище, которое оказалось (к полному его изумлению) круглой комнатой кубитов в тридцать высотой, с мягкими диванами, стеклами и многоцветными дисплеями на потолке, полу и изогнутых стенах. Каждое стекло работало, и в них всех метался, скуля, череп с остатками плоти – вещь, которая больше не была лицом.

Он хлопнул в ладоши:

– Монитор!

Лицо что-то быстро и непонятно забормотало. В разных местах открывались и закрывались отверстия; звук превратился в пронзительный крик, и в центре комнаты открылась крышка люка.

– Он хочет, чтобы ты спустился в носовой отсек, – сказала Мамелта.

Шелк подошел к отверстию в полу и заглянул вниз. На дне, еще пятьдесят кубитов вниз, плавали три блестящих огонька, которые двигались как один; и он, неизбежно, вспомнил подобные же огоньки на дне могилы, в которой, как ему приснилось, была похоронена Элодея; он смотрел на них, пока они не исчезли, и вместо них появилась одна яркая искра.

– Я спущусь.

– Да. Это то, что он хочет.

– Монитор? Ты можешь понять его?

Она тряхнула головой, почти незаметно.

– Я уже видела такое. Это корабль, который поднимет нас с Витка.

– Это не может быть кораблем, никакого вида, – запротестовал Шелк. – Это святилище, которое, скорее всего, вделано в твердый камень.

– Это его причал, – прошептала она, но Шелк уже опустился на пол и сунул ноги в круглое отверстие люка. Ступеньки, вделанные в стену, позволили ему спуститься вниз к прозрачному пузырю, через который он увидел погруженную во мрак поверхность голого камня. Пока он глядел на него, подстроился безымянный ментальный механизм, и искры, роившиеся под вогнутым прозрачным полом, оказались не просто далекими точками, но бесконечно далекими лампами и огнями новых небоземель.

– Великий Пас…

Божественное имя прозвучало пусто и глупо, хотя он использовал его всю жизнь и ни разу не усомнился в его законной силе; Великий Пас был далеко не так велик, как это, да и там, снаружи, он не был богом.

Шелк сглотнул пересохшим горлом и не проглотил ничего, потом начертал знак сложения гаммадионом, висевшим на шее.

– Это то, что ты хотел показать мне, верно? То самое, что я видел на площадке для игры в мяч: черный бархат и цветные искры под ногами.

Последовало – или ему показалось – согласие, но не словами.

Это приободрило его, как не смогло бы ничто другое. Он по одной убрал вспотевшие ладони с ледяных ступеней лестницы и вытер их о тунику.

– Если ты хочешь, чтобы я умер, я умру, без колебаний; и я бы не хотел, чтобы это случилось иначе. Но после того, как ты показал все это мне на площадке для игры в мяч, ты попросил меня спасти наш мантейон, так что, пожалуйста, верни меня в виток – тот виток, который я знаю. Я пожертвую тебе белого быка, как только смогу это себе позволить.

На этот раз ответа не последовало.

Он посмотрел вокруг; некоторые из искорок были красными, некоторые – желтыми, как топаз, а некоторые – фиолетовыми; многие напоминали бриллианты. Повсюду он видел то, что казалось туманами или облаками света – города, несомненно. Мрачная равнина была изрыта ямами, как щеки ребенка, пережившего оспу, и намного более пустынна, чем отвесные склоны утесов на Пути Пилигрима; на ее камнях не росло никаких деревьев, цветов или травы, и не было даже ни единого пятнышка мха.

Шелк оставался там, где был, глядя в светящуюся темноту, пока Мамелта с более высокой ступеньки не коснулась его головы, чтобы привлечь внимание; он дернулся, с удивлением поглядел на нее и тут же отвел взгляд, чтобы не видеть ее обнаженных бедер.

– Что ты нашел? Я обнаружила, куда ее надо вставить. Дай ее мне.

– Я принесу ее, – сказал он ей. Попытавшись подняться по ступенькам, он обнаружил, что руки замерзли и закостенели. – Ты имеешь в виду карту?

Она не ответила.

Все помещения были маленькими, хотя самое широкое было уставлено бесчисленными диванами и казалось выше, чем главная башня Великого мантейона, стоявшего напротив дворца Пролокьютора на Палатине. Они поднялись в комнату, находившуюся над этой очень высокой цилиндрической комнатой, и пятки Шелка поскользнулись на маленькой белой гниющей вещи; только тут он сообразил, откуда идет запах гниения. Дюжина таких пятен мертвой плоти была рассеяна по полу. Он спросил Мамелту, что это такое; она наклонилась, проверила одно и сказала:

– Человек.

Нагнувшись, чтобы посмотреть на другое пятно, он узнал грубую черную пыль, в которой оно лежало; как и тот зал, в котором стояли Мамелта и много других спящих био, этот гладкий металлический пенал, содержавший, возможно, тысячи или десятки тысяч, был запечатан Печатью Паса; печать сломали, и эмбрионы весело упорхнули. В схоле Шелка научили считать святотатством любое неправильное употребление божественного имени. Если это правда, то что же это такое? Пожав плечами, он поспешил за Мамелтой.

В отсеке, настолько маленьком, что ему пришлось прижаться к ней, она указала на раму и свисающие провода.

– То самое место. Ты не можешь знать, как соединить их. Дай мне.

Заинтересованный и все еще наполовину потрясенный грабежом сокровищ Паса, он отдал ей карту. Она подсоединила три зажима, потом изучила стекло, висевшее над головой.

– Другой тип, – сказала она, наклонилась и вставила карту в раму на высоте щиколотки. – Дай мне все, что у тебя есть.

Он так и сделал; она не торопясь проверила каждую по очереди, как и первую; вероятно, она не всегда была уверена в своих решениях, но, в конце концов, неизменно выбирала правильное. Пока она работала, в стекле появилось серое изломанное лицо. «Пора? – спросило лицо, и опять: – Пора?» Шелк покачал головой, но лицо продолжало спрашивать.

– Если у тебя есть еще, ты должен дать их мне, – сказала Мамелта.

– Больше нет. Было семь, оставшихся после похорон Элодеи, две от жертвоприношения Крови и та одна, которую я нашел здесь. Я отдал тебе все, чтобы исправить этот бедный монитор. Я даже не подозревал, что деньги…

– Нам надо больше, – сказала Мамелта.

Он кивнул:

– Больше, если я хочу спасти свой мантейон. Много больше десяти. Тем не менее, если я возьму назад эти десять карт, монитор будет таким, как тогда, когда мы приехали. – Шелк, усталый до крайности, оперся о стенку, и сел бы, если бы было куда.

– Ты ел? На борту есть еда.

– Я должен вернуться вниз. – Он жестоко подавил внезапное удовольствие, вызванное ее заботой. – Я должен увидеть это еще раз. Монитор… Это действительно какой-то корабль?

– Не такой, как Логанстоун. Меньше.

– В любом случае его монитор был прав – я увидел из носового отсека то, что мне было предназначено увидеть. Но и ты права. Сначала я должен поесть. Я не ел с… с утра того дня, когда мы приехали на озеро; похоже, это было вчера. И я съел полгруши, очень быстро, перед нашими утренними молитвами. Ничего удивительного, что я так устал.

Мамелта принесла маленькие тарелки, запечатанные в темную пленку, которую она съела с очевидным удовольствием; как только пленка исчезала, тарелки становились почти слишком горячими, чтобы их можно было держать руками; оказалось, что они спрессованы из твердого хрустящего печенья. Все еще дрожа – и благодарные за тепло, – они, сидя бок о бок на одном из многих диванов, съели как сами тарелки, так и их содержимое; и все это время монитор спрашивал «Пора? Пора?», пока Шелк не перестал слышать его. Мамелта протянула ему темно-зеленый скрученный овощ, чей вкус напомнил ему о сером гусе, которого он принес в жертву богам в тот день, когда впервые появился на Солнечной улице; он в ответ дал ей маленький и круглый золотой кекс, хотя она, кажется, чувствовала, что это уже слишком.

– Теперь я опять собираюсь спуститься вниз, на нос, – сказал он ей. – Может быть, я никогда не вернусь сюда, и не перенесу, если опять не пойду вниз и окончательно не докажу себе, что я видел то, что видел.

– Живот Витка?

Он кивнул:

– Да, если ты хочешь так называть его, – и то, что лежит за животом. А ты пока можешь отдохнуть, если устала, или уйти, если не хочешь ждать меня. Можешь забрать сутану, но, пожалуйста, оставь пенал. Он в кармане.

На одной из хрустящих тарелок осталось немного еды; но, как оказалось, он больше не хотел. Шелк встал и смахнул крошки с запачканной пеплом туники.

– Когда я вернусь, мы – я один, если ты не пойдешь со мной – должны вернуться в туннели, чтобы найти азот, который я оставил в том месте, где встретился с солдатами. Но это будет очень опасно, предупреждаю тебя. Там водятся ужасные животные.

– Если у тебя больше нет карт, – сказала Мамелта, – я могу заняться другим ремонтом. – Он повернулся, чтобы уйти, но она еще не закончила. – Это моя работа, или, по меньшей мере, часть моей работы.

Лестница не изменилась, и невообразимо далекие светящиеся огоньки тоже, хотя появились и новые. В конце концов, этот загадочный корабль тоже был святилищем, решил Шелк и улыбнулся себе. Или, скорее, он был дверью в святилище, большее, чем весь виток, святилище бога, большего, чем Великий Пас.

В пузыре под последними ступенями лестницы стояло четыре дивана. Еще когда они ели с Мамелтой, он заметил толстые плетеные ремни, свисавшие с дивана, на котором они сидели; у этих диванов были точно такие же; увидев их, он опять подумал о рабах и о рабовладельцах, которые, по слухам, плавали по рекам, питавшим озеро Лимна.

Подумав о том, что эти ремни – достаточно толстые, чтобы удерживать рабов – могут выдержать и его, он спустился на высшую точку ближайшего дивана и застегнул самый верхний ремень, так что он смог встать на него; в сущности, он стоял в самой середине пузыря, держась за последнюю ступеньку.

Он опять посмотрел вокруг и заметил, что появилось что-то новое. Каменная равнина побледнела, стала невидимой; ее заволокли черные полосы. Вытянув шею, чтобы посмотреть назад, он увидел на самом дальнем краю равнины тонкий полукруг ослепительного света. В это мгновение ему показалось, что Внешний схватил весь виток, как человек может схватить палку, и сжал его неизмеримо большой ладонью, из которой был виден только кончик ногтя на одном из пальцев.

Испугавшись, он лихорадочно полез вверх по лестнице.