Текст книги "Озеро Длинного Солнца"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

И в это мгновение Шелку показалось, что лицо, которое он мельком заметил, принадлежало не Синель; не просто обычное привлекательное лицо, но потрясающе красивое.

* * *

Заяц ждал рядом с сараем для поплавков.

– Ну, все готово, – сказал Заяц.

– Он будет летать?

Заяц пожал плечами. Он обратил внимание на кровоподтек на челюсти Мускуса, но был достаточно умен, чтобы не упоминать о нем.

– Он будет летать? – повторил Мускус.

– Откуда я знаю. Я вообще ничего не знаю о них.

Мускус, на голову ниже Зайца, шагнул вперед.

– Он будет летать? Спрашиваю в последний раз.

– Конечно. – Заяц кивнул, сначала нерешительно, но потом более уверенно. – Конечно, будет.

– Откуда ты знаешь, вонючий поц?

– Он сказал, что будет. Он сказал, что эта штука может поднять много, и он делает их уже пятьдесят лет. Он должен знать.

Мускус подождал, ничего не говоря, лицо напряжено, руки висят у пояса.

– И он выглядит хорошо. – Заяц отступил на полшага. – Настоящим. Я покажу тебе. – Мускус почти неохотно кивнул и указал на боковую дверь. Заяц поторопился открыть ее.

Сарай был слишком новым, и в нем не было ползучих зеленоватых огоньков, активируемых звуком, которые первые поселенцы принесли с собой или, возможно, сами знали, как делать. Восковые свечи и полдюжины ламп, в которых горел рыбий жир, освещали его изнутри, делая похожим на пещеру; в воздухе висели тошнотворный тяжелый запах горящего воска, рыбья вонь и, самый сильный, пикантный аромат спелых бананов. Мастер воздушных змеев наклонился над своим детищем, подтягивая почти невидимые бечевки, которые соединяли десятикубитовые крылья.

– Как мне кажется, ты сказал, что он готов. «Все готово», – вот что ты заявил, – сказал Мускус.

Мастер воздушных змеев посмотрел вверх. Он был даже ниже Мускуса, но серо-седая борода и косматые брови отмечали предпоследний период его жизни.

– Да, – сказал он мягким и слегка хриплым голосом. – Я подравниваю.

– Ты сможешь запустить его сейчас? Сегодня ночью?

Мастер воздушных змеев кивнул:

– С ветром.

– Она не будет летать ночью, Мускус, – запротестовал Заяц.

– Но этот. Этот полетит?

Мастер воздушных змеев опять кивнул.

– С кроликом? Он сможет его поднять?

– Маленького, да. Но домашние кролики бывают очень большими. Такого большого ему не унести. Я говорил тебе.

Мускус рассеянно кивнул и повернулся к Зайцу:

– Принеси одного из белых. Не самого маленького, но почти самого маленького. Примерно такого.

– Нет ветра.

– Белого, – повторил Мускус. – Встретимся на крыше.

Он махнул мастеру воздушных змеев:

– Бери его и проволоку. Все, что тебе надо.

– Я должен разобрать его и собрать наверху. Займет час, по меньшей мере. Может быть, больше.

– Дай мне проволоку, – сказал ему Мускус. – Я первым заберусь наверх. Ты останешься внизу и прицепишь его. Я подниму его наверх. Заяц покажет тебе, как подняться.

– Ты не выпустишь котов?

Мускус покачал головой, подошел к скамейке и взял катушку.

– Пошли.

Снаружи висела ночь, горячая и тихая. В лесу за стеной не шевелился ни один лист.

– Встань вот здесь, понял? – показал Мускус. – Там, где три этажа. Я поднимусь вон на ту крышу. – Мастер кивнул, вернулся в сарай для поплавков и распахнул главный вход, шириной в три поплавка. Когда он вернулся, его руки оттягивал новый воздушный змей; он не взвесил его и сейчас попытался угадать его вес: пожалуй, не меньше большого боевого змея, которого он сделал в самом начале карьеры; на нем еще был нарисован большой черный буйвол.

И тот не летал при любом ветре, слабее штормового.

Он пронес нового воздушного змея по белой каменной дорожке, затем через ухоженный газон на то место, которое ему указал Мускус. Не было и следа ни Зайца, ни раскачивающейся проволоки. Вытянув шею, мастер уставился на орнаментальные зубцы, черные, как буйвол, резко выделявшиеся на фоне веселой мозаики небоземель. За ними не было никого.

Где-то за ним коты нервно ходили в своем загоне, в нетерпении ожидая свободы. Он не мог слышать их, но, тем не менее, ясно представлял их себе: когти и желтые глаза, голод и разочарование. А вдруг талос освободит их, не дожидаясь приказа Мускуса? А может, они уже свободны и крадутся через кусты, готовясь напасть?

Что-то коснулось его щеки.

– Эй ты, проснись! – Хриплый голос Мускуса, почти женский, донесся с крыши.

Мастер поймал проволоку и защелкнул крошечный карабин на ее конце за скобу на воздушном змее, потом отступил назад, восхищаясь собственной работой; его змей быстро поднимался по отшлифованному камню, его создание с тонкими стрекозиными крыльями, похожее на человека, только меньше и легче, чем любой человек.

На газоне появился Заяц; он держал в руках что-то бледное.

– Дай мне посмотреть на него, – сказал мастер, быстро подошел к Зайцу и взял у него из рук белого кролика, держа того за уши. – Он слишком тяжелый!

– Мускус велел принести именно такого, – ответил Заяц и забрал кролика.

– Он не сможет поднять такого большого.

– В любом случае нет ветра. Ты будешь подниматься?

Мастер воздушных змеев кивнул.

– Тогда пошли.

Войдя в главное здание виллы через заднюю дверь, они поднялись на два этажа по лестнице, а потом прогремели каблуками по железной винтовой лестнице, по которой две ночи назад спустился Шелк; Заяц открыл люк на крышу.

– У нас там жил огромный гриф, – сказал Заяц. – Мы называли его Гиеракс, но он погиб.

Мастер запыхался, но все равно заставил себя хихикнуть.

Они пересекли черепицу; мастер воздушных змеев взял в руки послушного кролика и ждал, пока Заяц забирался на крышу флигеля; потом он передал кролика Зайцу, взялся за протянутую руку и забрался на более высокую крышу сам.

Мускус сидел за зубцами, почти скрытый воздушным змеем.

– А побыстрее нельзя? Я жду уже час. Ты сможешь бежать с ним?

– Я буду держать катушку, – сказал мастер воздушных змеев. – Бежать может Заяц. Но змей не полетит без ветра.

– Ветер есть, – сказал ему Мускус.

Мастер послюнявил палец и поднял его вверх; действительно, здесь, пятьдесят кубитов над землей, было какое-то легкое шевеление.

– Не достаточно, – сказал он.

– Я могу его чувствовать, – возразил Мускус. – И я чувствую, как он пытается подняться.

– Естественно он хочет. – Мастер не мог скрыть и не скрывал гордость своим детищем. – Все мои хотят, но ветра не достаточно.

– Ты хочешь, чтобы я привязал кролика? – спросил Заяц.

– Дай мне посмотреть на него. – Мускус тоже поднял кролика за уши, и тот протестующе заверещал. – Маленький. Ты, поц, ты принес мне маленького.

– Я их взвесил. Есть пара легче этого, зуб даю.

– Я должен сбросить его вниз. Может быть, я должен сбросить и тебя вместе с ним.

– Хочешь, я принесу их и покажу тебе? Займет всего минуту.

– А что, если этот замолотит ногами и сбежит? У нас больше нет таких маленьких. Что мы будем использовать утром? – Мускус вернул кролика Зайцу.

– Два, клянусь слизью Сциллы. И любым гребаным богом, которого ты назовешь. Я тебе не вру.

– Это не кролик, а какая-то гребаная крыса.

Набежавший бриз взъерошил волосы мастера воздушных змеев, как пальцы невидимой богини. Он почувствовал, что если повернется достаточно быстро, то уголком глаза увидит ее: Молпу, богиню ветров и всех легких вещей, Молпу, которой он поклонялся всю жизнь. «Молпа, заставь твои ветра дуть для меня. Не подведи меня, Молпа, того, кто всегда почитал тебя. Пара зябликов для тебя, клянусь».

– Привяжи его, – рявкнул Мускус. Заяц опустился на колени на прожаренную смоляную крышу, захлестнул первую веревку вокруг неудачливого кролика и стал безжалостно связывать его.

– Пошевеливайся!

– Остынь. Я ни хрена не вижу, что делаю. Надо было принести фонарь.

– Так, чтобы не выпал.

Заяц встал.

– Все в порядке. Никуда не денется. – Он взял воздушного змея у Мускуса. – Я должен поднять его над головой?

Мастер кивнул, подобрал катушку с проволокой и опять послюнявил палец.

– Ты хочешь, чтобы я побежал вниз?

– Нет. Послушай меня. Ты должен побежать ко мне, против ветра – против любого ветра, который есть. Ты будешь бежать, и для змея ветер будет сильнее, чем он есть на самом деле. Если нам повезет, этот фальшивый ветер поднимет змея туда, где настоящий ветер будет на самом деле сильным. Иди вниз по крыше, всю дорогу до угла. Я буду отпускать проволоку, когда ты будешь идти вниз, и выбирать ее, когда ты побежишь обратно. Как только змей захочет вырваться из твоих рук, подбрось его вверх. Если он начнет падать, хватай.

– Он из города, – объяснил Мускус. – Там их не запускают.

Мастер рассеянно кивнул, рассматривая Зайца.

– Держи его за ноги, так высоко, как только можешь. И не беги, пока я не скажу тебе.

– Сейчас он выглядит настоящим, – сказал Мускус, – но я не знаю, выглядит ли он достаточно настоящим. Днем, при свете солнца, они могут видеть гребаного зайца лучше, чем мы. Но они не всегда могут отличить настоящего от подделки. И они не думают об этом так, как мы.

– Порядок, – крикнул мастер. – Сейчас!

Заяц побежал, длинноногий и быстрый, крылья змея задвигались, слегка гладя воздух при каждом шаге, как будто змей хотел взлететь как птица, если бы мог. На полпути до конца длинной крыши Заяц отпустил его, и он поднялся.

«Молпа! О Молпа!»

Поднявшись вдвое выше Зайца, змей замер, мгновение повисел неподвижно, нырнул вниз, едва не коснувшись крыши, опять взлетел на высоту человеческого роста и, наконец, безжизненно рухнул на просмоленную крышу.

– Хватай его! – крикнул Мускус. – Ты должен был схватить его! Ты хочешь, чтобы кролик сломал свою гребаную шею?

– Ты беспокоишься о твоем кролике, – сказал ему мастер, – но у тебя есть еще, и ты сможешь купить дюжину завтра утром. А я беспокоюсь о своем змее. Если он даже немного сломается, потребуется два дня, чтобы починить его. А если он сломается по-настоящему, я должен буду все начать сначала.

Заяц подобрал воздушного змея.

– Кролик в порядке, – сказал он Мускусу. – Хочешь попробовать снова?

Мастер покачал головой:

– Тетива плохо натянута. Давай его сюда.

Заяц принес змея.

– Держи его так. – Мастер встал на колени. – Я не хочу класть его на эту смолу.

– Могет быть, привязать его за одним из поплавков? – предложил Заяц.

– Это будет еще более рискованно. Если он упадет, то его потащит по земле и он разлетится на куски прежде, чем мы успеем остановиться. – Одним прикосновением он ослабил узел. – Я бы хотел поставить сюда стяжную муфту, – сказал он Мускусу. – Быть может, я должен был.

– Мы попробуем его снова, когда ты приведешь его в порядок, – сказал Мускус.

– Утром точно будет ветер.

– Утром я собираюсь отпустить Аквилу[4]4
  Аквила (лат.) – орел.


[Закрыть] полетать. Мне не нужны сюрпризы.

– Ладно. – Мастер встал, опять послюнявил палец и кивнул Зайцу, указав направление.

На этот раз огромный воздушный змей уверенно поднялся в воздух, хотя мастеру воздушных змеев показалось, что ветра совсем нет.

Пятнадцать, двадцать, тридцать кубитов; какое-то время он величественно парил, потом нырнул – внезапно бросился вниз, под пронзительный визг своего пассажира, и опять стал с трудом набирать высоту, почти застыв в воздухе.

– Если он опустится ниже крыши, дом убьет ветер.

– Совершенно точно. – Мастер терпеливо кивнул. – Та же самая мысль пришла мне в голову раньше.

– Ты тянешь его вниз! Зачем ты это делаешь? Он же собирался взлететь.

– Мне нужно вытравить нижнюю нить уздечки, – объяснил мастер. – Она ведет от его ног к лееру.

– Опускается! – крикнул мастер Зайцу. – Хватай его!

– Ладно, достаточно! – В руке Мускуса возник игломет. – Утром мы попробуем снова. Мы попробуем, когда будет больше ветра, и лучше бы ему летать и летать хорошо. Ты слушаешь меня, старик?

Воздушный змей был уже в руках Зайца; мастер отпустил ручку катушки.

– Примерно столько. – Он показал пальцами расстояние. – Ты видел, как он ныряет? Если он с такой скоростью налетит на эту крышу или на землю, то полностью разрушится.

Заяц поднял змея вверх; мастер ослабил нижнюю нить уздечки и отпустил ее на расстояние, которое он показал.

– Я думал, что это может понадобиться, – объяснил он, – так что оставил небольшой запас.

– Мы не будем больше рисковать им сегодня ночью, – сказал Мускус Зайцу.

– Успокойся. – Пальцы мастера остановились, нить уздечки натянулась опять. Он слышал, как далеко вдали шуршал сухой лес, тряся красными сухими листьями и потирая миллион сухих сучков о другой миллион. Мастер, как слепой, повернул голову, вопросительно.

– Что там? – захотел узнать Заяц.

Мастер выпрямился.

– На этот раз иди в другой угол, – сказал он.

– Лучше ему не ломаться. – Мускус сунул игломет под тунику.

– Даже если он сломается, я буду в безопасности, – ответил мастер. – Ты не сможешь починить его, и никто не сможет.

– Ты будешь в еще большей безопасности, если он полетит, – мрачно сказал ему Мускус.

Заяц, в двух чейнах от них, услышал их голоса.

– Все в порядке?

Мастер автоматически посмотрел на катушку. Деревья замолчали, но он по-прежнему чувствовал, как призрачные пальцы Молпы гладят волосы. Его борода зашевелилась.

– СЕЙЧАС!

Заяц держал гигантского змея, пока не пробежал половину крыши, и только тогда швырнул его вверх. Тот немедленно поднялся на пятьдесят, потом на шестьдесят кубитов и там остановился, как будто набираясь сил.

– Вверх, – пробормотал Мускус. – Лети, сокол!

Добрые две минуты змей парил на одном месте: прозрачные крылья, почти невидимые на фоне небоземель; человеческое тело, черное, как тень; кролик, извивающаяся точка на груди. Наконец мастер улыбнулся и отпустил побольше проволоки. Змей стал уверенно подниматься выше и выше, так что, казалось, скоро мог исчезнуть среди мозаичных полей и искрящихся рек другой стороны витка.

– Достаточно? – спросил мастер воздушных змеев. – Могу я опустить его?

Мускус покачал головой.

– Выглядит здорово, – сказал Заяц, который подошел к ним и глядел на змея. – Как настоящий, лилия.

– Я хочу мои деньги, – сказал мастер Мускусу. – Как мы договорились. Я его построил, ты его одобрил, и он может нести кролика.

– Сейчас половину, – прошептал Мускус, все еще глядя на воздушного змея. – Я не одобрю, пока Аквила не нападет на него. Я все еще не знаю, каким он выглядит для нее.

– Бедолага кролик! – хихикнул Заяц. – Держу пари, он даже не знает, куда должен попасть. Держу пари, это очень одинокий путь наверх.

Мускус посмотрел на далекого кролика с жестокой улыбкой.

– Утром у него будут гости. – Поднявшийся ветер пошевелил его вышитую тунику и бросил прядь кудрявых волос на его симпатичный лоб.

– Если ты думаешь, что он не обманет твою орлицу, – сказал мастер воздушных змеев, – объясни мне, какие изменения ты бы хотел сделать, и я попытаюсь закончить их к утру.

– Сейчас он выглядит хорошо, – признался Мускус. – Он выглядит в точности как настоящий летун, держащий кролика.

* * *

Лежа в кровати, покачиваясь и поворачиваясь, Шелк вел катафалк через темный и разрушенный фантастический ландшафт, землю мертвых, но и землю живых. Ветер дул и дул, колыхая желто-белые занавески всех окон спальни; бархатные драпировки катафалка трепетали на ветру, как черные флаги; как изрезанный плакат с выдавленными глазами старого советника Лемура на Солнечной улице, нос и рот которого танцевали и плясали под ветром; как доброе изрезанное лицо старого советника Лори, которое ветер унес в сточную канаву; как черное одеяние майтеры Мрамор, утяжеленное весом хэм и смертью, но все равно развевающееся; высокие черные перья гнулись и колебались, пока ветер хватался за черный ремень танцующего кнута Шелка, и когда он собирался стегнуть кнутом одного черного жеребца, то стегал другого. Не поротый черный жеребец едва плелся, запинался и спотыкался, фыркая на вздымающуюся желтую пыль, но ударить его кнутом никак не удавалось. Наверно, он обманывал и своего брата, который потел и рвался в упряжи, хотя его бока были покрыты коркой желтой пыли, которую белая пена уже красила в черный.

В катафалке корчилась Элодея, голая и белая, изодранный носовой платок Шелка падал с ее лица, всегда падал, но никак не мог упасть, всегда соскальзывал, но никак не мог соскользнуть, хотя ветер со свистом бился в стекло и вдувал пыль через каждую щель. Стегая не того жеребца – всегда не того жеребца, – Шелк видел, как она держится когтями за нож Синели, видел ее лапу и напряжение, с каким она старается вытащить клин, застрявший между ребрами, видел, что она держится когтями, как кошка, за красного кота с огненным хвостом, за прекрасную медную гарду, граненную напильником. Из-под соскальзывающего платка выглядывало ее запятнанное кровью лицо – всегда лицо Мукор, сумасшедшей дочери Крови. В ее черепе виднелись нити кетгута, коричневые волосы были обрезаны, а черные выбриты Сеслерией, которая обмыла ее тело и выбрила полголовы, так что показались швы; на каждом стежке застыла капля крови, а из ее полных грудей на черный бархат сочилось молоко. Ее ждала могила, только могила, еще одна могила в витке могил, где уже лежали столь многие под надзором Гиеракса, Бога Мертвых и Кальде Мертвых, Высокого Гиеракса Белоголового, который сжимал в когтях ее белую душу, потому что второй был нейрохирургом, для кого, если не для нее?

Не для Шелка, сидевшего в одиночестве на обитом черной кожей месте кучера; он знал, что означает любая из этих вещей, но он должен был везти ее к могиле и, как всегда, опаздывал. Он всегда приезжал к могиле слишком поздно и слишком рано, правя через ночьсторону в темноте, которая была темнее, чем самая темная ночь, днем, более жарким, чем самый жаркий день, так что вздымающаяся пыль горела, как земляные краски художника горят в маленькой топке художника; в печи сверкало раскаленное докрасна золото, вздымались черные перья, пока он хлестал кнутом не того жеребца, загнанного жеребца, который умрет в могиле, если другой его не вытащит. И где будет лежать Элодея, если ее могилу займет мертвый черный жеребец?

– Хей-хо! – крикнул он, но кони не обратили на него внимания, так как они были уже у могилы, и длинное солнце ушло, сгорело дотла, умерло навсегда, пока его не зажгут в следующий раз. «Слишком глубокая», – сказала ему Синель, стоя у могилы. «Слишком глубокая», – эхом отозвались лягушки, те самые лягушки, которых он ловил мальчиком в тот год, когда он и мать отправились без всякой причины в деревню и вернулись обратно к ничем не примечательной жизни, лягушки, которых он любил и с любовью убивал. «Слишком глубокая!» – и могила была слишком глубокой, хотя ее дно было выложено черным бархатом, чтобы песок и холодная глина никогда не коснулись ее. Холодная убывающая вода подземных ручьев, которая убывала каждый год, никогда, казалось, не обмывала Элодею – ее спина не гнила, превращаясь в деревья и цветы, – никогда не смывала кровь Крови, не мочила ни огненно-красного кота с черной мышью в зубах, ни золотые гиацинты. Никогда не наполняла золотой пруд, в котором золотая цапля всегда смотрела на золотую рыбу; плохой год как для золотой рыбы, так и даже для серебряной.

– Слишком глубокая!

И она была такой глубокой, что желтая пыль никак не могла заполнить ее, и бархат на дне был усеян искрами, которые, наконец, могли мерцать, но не мерцали, пока майтера Мрамор не сказала ему, указывая на могилу, и при их свете она опять стала молодой, с лицом как у майтеры Мята; коричневые перчатки, как плоть, покрывали ее усердные стальные пальцы.

– Слишком длинная! – сказал он жеребцам, и тот, который никогда не тянул, бросился, нырнул и погрузился в нее вместе с катафалком, тяня изо всех сил, хотя в его зубах свистел ветер и стояла ночь, темнее любой другой ночи, и не было видно ни клочка небоземель. Длинная дорога под землей была навсегда похоронена во вздымающейся пыли и летящих сучьях.

– Слишком длинная!

Гиацинт сидела рядом с ним на обитом кожей сидении; через какое-то время он дал ей свой старый окровавленный носовой платок, чтобы она закрыла нос и рот. Хотя ветер лаял как тысяча желтых собак, он не мог сдуть их потрескивающий, великолепный, старый катафалк с дороги, которая была совсем не дорогой, и он был рад ее обществу.

Глава пятая
Раб Сфингс

«Сейчас молпадень», – напомнил себе Шелк, садясь в кровати: день для быстроногих, а после работы – для пения и танцев. Он не почувствовал себя особо быстроногим, когда сел, перевесил ноги через край кровати и потер глаза и щетинистый подбородок. Он спал – сколько? Почти слишком долго, но, если он поторопится, сможет присоединиться к утренней молитве сивилл. Этой ночью он выспался в первый раз с…

С фэадня.

Шелк потянулся и сказал себе, что должен поспешить. Завтрак можно сделать позже, или вообще обойтись без него, хотя этими фруктами и овощами можно накормить полчетверти.

Он встал, решив поторопиться, и за свое усилие получил вспышку боли в правой щиколотке; он резко уселся опять. Львиноголовая трость Крови стояла, прислоненная к спинке кровати; перевязка Журавля лежала на полу рядом с ней. Шелк подобрал повязку и высек ею пол.

– Сегодня моей богиней будет Сфингс, – пробормотал он, – моей опорой и поддержкой. – Он начертил в воздухе знак сложения. – О ты, Рубящая Саблей, Пронзающая Копьем, Ревущая Сфингс, Львица и Амазонка, будь со мной до конца и даруй мне храбрость в час трудных испытаний.

Повязка Журавля стала обжигающе горячей; она тисками сжала щиколотку, и Шелк, чувствуя себя великолепно, спустился вниз по лестнице, чтобы при помощи кухонной помпы наполнить маленький тазик.

Орев спал на верхушке буфета, стоя на одной ноге и спрятав голову под здоровое крыло.

– Просыпайся, старина, – крикнул Шелк. – Еда? Свежая вода? Самое время спросить.

Орев протестующе закаркал, не показывая лица.

Еще оставались обломки от старой клетки Орева и большие живые угли от огня, на котором Шелк готовил мясо прошлым вечером. Он положил на угли полдюжины прутьев, подул и довольно потер руки при виде юного пламени. Вообще не понадобилось использовать драгоценную бумагу!

– Уже утро, – сказал он птице. – Тенеподъем, и ты тоже должен вставать.

Орев не ответил.

«Да он просто не обращает на меня внимания», – подумал Шелк.

– У меня сломана лодыжка, – сказал он птице счастливым голосом. – И одеревеневшая рука, из-за которой мастер Меченос решил, что я левша. Я рассказывал тебе об этом? Рана на животе и прекрасный черно-синий кровоподтек на груди, там, где Мускус ударил меня эфесом кинжала. – Он положил еще три маленьких щепки поверх пылающих, потрескивающих прутьев. – Но мне на это наплевать. Сегодня молпадень, чудесный молпадень, и я чувствую себя чудесно. Орев, если ты собираешься быть моей домашней птицей, так и будь ею. – Он с лязгом захлопнул дверцу топки и поставил на плиту воду для бритья.

– Рыба голов?

– Рыбьих голов нет. Еще не пришло время для рыбьих голов, но я думаю, что могла остаться прекрасная груша. Любишь груши?

– Любить груш.

– И я, так что все поровну. – Выудив из раковины нож, которым он резал помидоры, Шелк вытер лезвие (заметив, с угрызениями совести, что оно начало ржаветь) и разрезал грушу напополам; потом, откусив от своей доли, осушил раковину, накачал побольше воды и сполоснул лицо, шею и волосы. – Хотел бы ты присоединиться к нашим утренним молитвам, Орев? Ты не обязан, но я чувствую, что это было бы хорошо для тебя. – Представив себе реакцию майтеры Роза при виде птицы, он засмеялся. – И это, по всей вероятности, было бы хорошо для меня.

– Птица спать.

– Нет, пока не закончишь свою грушу. Если, когда я вернусь, она еще будет здесь, я съем ее сам.

Орев спорхнул на стол.

– Есть счас.

– Очень умно, – похвалил его Шелк и еще раз откусил от своей половины, впервые подумав о своем сне – замечательном сне, насколько он помнил – и о желтоватом хирургическом кетгуте на черепе Мукор. Он его видел на самом деле или только во сне? И Журавль, который тоже был врачом, почти наверняка имплантировал в матку сумасшедшей девушки этих рогатых котов, двоих или троих за раз.

Уже наверху, намыливая и скребя подбородок, он вспомнил, что Синель предложила взять деньги у Журавля и спасти мантейон. В обычной ситуации он с порога отверг бы любое предложение, настолько безумное и бесцеремонное, но Синель была не Синелью – или, по меньшей мере, не только Синелью, – так что незачем обманывать себя: не имеет значения, что именно она скажет, хотя учтивость, вероятно, потребует притворства. Он попросил Восхитительную Киприду вернуться, но она сделала намного лучше: вообще не уходила – или, точнее, вышла из Священного Окна и вселилась в Синель.

Большая честь для Синель, разумеется. На мгновение он позавидовал ей. Однако его самого просветлил Внешний, и это была еще большая честь. Теперь он должен никогда не завидовать никому и ничему. Киприда – богиня шлюх. Неужели Синель была такой хорошей шлюхой? И получила за это награду? Она, или богиня – или, возможно, обе – сказала, что не вернется к Орхидее.

Он вытер бритву насухо и проверил лицо в зеркале.

Не означает ли это, что Киприда любит их, хотя и не любит то, чем они занимаются? Вдохновляющая мысль и, очень возможно, правильная. О Киприде он знает не так много, как должен, и прискорбно мало знает о Внешнем, хотя тот показал ему так много; да и Киприда в тот вечер открыла ему кое-что о себе, например о своих отношениях с Пасом.

Шелк вытер полотенцем лицо и повернулся к платяному шкафу за чистой туникой, вспомнив, что патера Прилипала приказал ему купить новую одежду. Учитывая карты, оставшиеся после похорон Элодеи, проблем быть не должно.

Гиацинт держала его тунику, помогая ему надеть ее, несмотря на раненую руку. Он обнаружил, что не сбежал вниз по ступенькам, чтобы присоединиться к сивиллам, а уселся на кровати, обхватил голову руками и погрузился в мысли о Гиацинт. Как она прекрасна и как добра! Как чудесно было сидеть рядом с ней, когда они ехали к могиле. Когда-нибудь он умрет – все люди умирают – как и она; но им необязательно умирать в одиночестве. С легким потрясением он сообразил: его сон не был бесполезным ночным фантомом, но был послан богом, без сомнения Гиераксом, который сам фигурировал в нем (что само по себе являлось почти определяющей подписью) с белой душой Элодеи в руках.

Опять наполнившись радостью, Шелк встал и вынул из шкафа чистую тунику. Кровь назвал свою птицу Гиераксом, умышленное богохульство. Он, Шелк, убил эту птицу или, по меньшей мере, сражался с ней и стал причиной ее смерти. Поэтому теперь Гиеракс должен быть благодарен ему, и, действительно, с того момента Гиеракс благоволит ему, не только послав сон, наполненный символами богов, но и даровав очень выгодные похороны Элодеи. Никто не может сказать, что Гиеракс – неблагодарный бог!

Сутана, которую он носил за день до этого, сильно запачкалась, не считая многочисленных пятен засохшей крови, но нет чистой, которая могла бы заменить ее. Он достал платяную щетку и принялся за работу, подняв облако пыли.

Мужчины и женщины, сделанные из грязи (Внешним, согласно одному достаточно сомнительному абзацу из Писаний), в конце концов превращаются в пыль. Становятся прахом – слишком быстро, откровенно говоря. Та самая здравая мысль, которая мелькнула у него в голове в самом конце отпевания Элодеи, когда он закреплял крышку ее гроба.

И Синель прервала его, встав как… как… Сравнение ускользнуло. Он попытался воссоздать в уме сцену. Синель, выше большинства мужчин, кудрявые огненные волосы, ширококостная, плоские щеки и большие груди, неподвижный взгляд, дрожащая, в простом синем платье.

Нет, платье было черное, как и подобает. Значит, она носила синее, когда он увидел ее в первый раз у Орхидеи? Нет, зеленое. Почти наверняка зеленое.

Игрушка Рога! Вот что это такое. Он никогда не видел ее. (Он еще усерднее заработал щеткой.) Но он видел похожие игрушки, марионеток, управляемых четырьмя ниточками, прикрепленными к деревянному кресту. Игрушка Рога носила раскрашенное синее пальто, и Синель, вначале, двигалась как такая игрушка, как будто богиня еще не научилась хорошо управлять ниточками. И говорила не лучше Орева.

Возможно ли такое, что даже богини должны учиться чему-то новому? Новая мысль, на самом деле.

Но, похоже, эта богиня учится быстро; к тому времени, когда появился патера Прилипала, она оказалась способна бросить нож Мускуса лучше, чем сам Мускус. Мускус, который прошлым вечером дал ему скудную неделю, чтобы спасти мантейон. Этот мантейон не стоило сохранять, но Внешний приказал спасти его, и он должен подчиниться.

Ну вот, главная опасность. И что он собирается делать сегодня? Нельзя терять время, совсем. Каким-то образом он должен получить от Крови побольше времени или достать большую часть этой огромной суммы; или всю.

Он стукнул по карману брюк. Игломет Гиацинт все еще там. Встав на колени, он вытащил из-под кровати сейф, отпер его и вынул азот; с азотом под туникой, он вновь запер сейф, положил ключ на место и вернул пустой ящик в тайник.

– Рубящая Саблей Сфингс, – прошептал он, – вспомни своих слуг, которые живут мечом и умирают от него. – Молитва гвардейца, но, кажется, вполне подходит для него.

* * *

Когда Шелк, перед которым шла майтера Роза, а сзади майтера Мрамор и крошечная майтера Мята, вышел из боковой двери мантейона в сад, там его ждала Синель.

– Хорош Шелк! – крикнул Орев, сидевший на ее плече, и прыгнул на его; но перед Шелком маячила спина майтеры Роза, и он не увидел выражение лица старой сивиллы, если, конечно, она вообще заметила живую птицу.

– Я хотела пригласить тебя присоединиться к нам, Синель, – сказала майтера Мрамор, – но ты так сладко спала…

– Я очень рада, что ты не сделала этого, майтера, – улыбнулась Синель. – Вчера я ужасно устала. Однако я заглядывала к вам утром, когда вы молились. Надеюсь, вы не видели меня.

– Неужели? – Майтера Мрамор улыбнулась в ответ, ее лицо поднялось, и голова немного наклонилась направо. – Тогда ты должна была присоединиться к нам. Все было бы в порядке.

– Со мной был Орев, и он был напуган. Так или иначе, вы уже перешли к анамнесису.

Шелк кивнул себе. В лице Синель не было ничего от Киприды, и ее жестоко жгло уже горячее солнце; но Синель не могла знать этот термин.

– Надеюсь, Синель не слишком надоедала вам прошлой ночью, майтера? – спросил он.

– О, нет. Совсем нет. Ни в малейшей степени. Но вы должны извинить меня. Очень скоро появятся дети. Я должна отпереть классы и подготовить все к уроку.

– Боюсь, я заставила ее нервничать, – сказала Синель, пока они глядели, как она торопливо идет прочь. – Ей хочется любить меня, но она боится, что я испорчу ее.

– Ты и меня заставляешь нервничать, Синель, – согласился Шелк. В это мгновение они оба заметили майтеру Мята, ждавшую с опущенными глазами в расплывчатой тени беседки. – Ты что-то хотела сказать мне, майтера? – спросил Шелк, смягчив голос.