Текст книги "Озеро Длинного Солнца"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– Он только био, патера, – почти мягко сказал Песок. – Вы формируетесь внутри друг друга, из-за этого вас миллионы. Одним больше, одним меньше, какая разница. – Он пошел вверх по холму из пепла, глубоко погружаясь на каждом шагу, но тем не менее уверенно двигаясь вперед. – Возьми его с собой, капрал.

Кремень подтолкнул Шелка дулом карабина:

– Пошли.

Одна из собакоподобных тварей, окровавленная, лежала в пепле меньше чем в чейне от того места, где солдаты нашли Шелка, слишком слабая, чтобы встать, но не настолько слабая, чтобы не рычать.

– Что это? – спросил Шелк.

– Бог. Твари, которые едят вас, био, внизу.

Глядя на умирающее животное, Шелк покачал головой:

– Непочтительные вредят в первую очередь самим себе, сын мой.

– Пошли, патера. Разве ты, авгур, не приносишь жертву богам каждую неделю?

– И даже чаще, если могу. – Идти по пеплу было все тяжелее.

– Угу. А что с остатками? Что ты делаешь с ними?

Шелк поглядел на него:

– Если жертва съедобна – а таких большинство, – ее мясо распределяется между теми, кто находился на церемонии. Конечно же, ты был по крайней мере на одном жертвоприношении, сын мой.

– Ага, нас заставили пойти. – Кремень переложил карабин в левую руку и протянул Шелку правую. – Давай, хватайся. А что с другими остатками, патера? Шкура, голова и все такое, которые не едят?

– Их поглощает огонь алтаря, – сказал ему Шелк.

– И посылает их богам, верно?

– Да, символически.

В пепле лежала еще одна мертвая собакоподобная тварь; проходя мимо, Кремень пнул ее ногой.

– Ваши маленькие алтарные огни ничего не могут сделать с ними, патера. Они недостаточно сильные и недостаточно горячие, чтобы сжечь кости большого животного. Иногда они даже не могут сжечь все мясо. И все эти остатки сваливают сюда, вместе с пеплом. Когда строят мантейон, то стараются расположить его поверх одного из этих старых туннелей, чтобы можно было избавляться от пепла. Это мантейон в Лимне, понимаешь? Мы прямо под ним. Наверху, в Вайроне, много мест вроде этого, поэтому здесь, внизу, тьма тьмущая богов.

Шелк сглотнул:

– Я понимаю.

– Помнишь тех, за которыми мы охотились? Они вернутся, как только мы уйдем. Мы еще услышим, как они смеются и дерутся за лучшие кусочки.

Песок, шедший впереди, остановился.

– Быстрее, капрал, – крикнул он.

Шелк, который и без того шел так быстро, как только мог, попытался пойти еще быстрее.

– Не волнуйся, – прошептал Кремень, – он кричит все время. Именно так получают нашивки.

Они уже почти дошли до Песка, когда Шелк сообразил, что бесформенный серый куль у ног Песка – человек. Песок указал на него дулом карабина:

– Взгляни, патера. Может быть, ты знаешь его.

Шелк встал на колени перед телом и поднял одну искалеченную руку, потом попытался соскрести спекшийся пепел с того места, где должно было находиться лицо; под ним оказались только остатки мяса и осколки костей.

– Лица нет! – воскликнул он.

– Это могли сделать боги. Они сгрызают лицо до последней косточки, вроде как я снимаю свою лицевую плату или, может быть, как ты сгрызаешь… Как ты называешь их?

Шелк встал и потер руки в отчаянной попытке сделать их чище.

– Боюсь, я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Круглые красные штуки с деревьев. А, вспомнил, яблоки. Разве ты не собираешься благословить его или что-то в этом роде?

– Принести ему прощение Паса, ты имеешь в виду? Технически мы можем делать такое только перед полной смертью, пока остается хотя бы одна живая клетка. Вы убили его?

Песок покачал головой:

– Я не буду врать тебе, патера. Если бы мы увидели его и крикнули ему остановиться, а он бы побежал, вот тогда, да, мы бы застрелили его. Но мы его не видели. У него был фонарь, сейчас он куда-то делся. И игломет. Этот я подобрал. Вероятно, он думал, что с ним ничего не случится. Но здесь были боги, как всегда. И здесь очень темно, потому что пепел забрал все огоньки. Могет быть, его фонарь потух или боги были так голодны, что бросились на него.

– Здесь дерьмовое место для био, как и сказал сержант, – проворчал Кремень, соглашаясь.

– По меньшей мере, его надо похоронить, – сказал им Шелк. – Я сделаю это, если вы мне разрешите.

– Если ты похоронишь его в пепле, боги выкопают его, как только мы уйдем, – сказал Песок.

– Ты мог бы понести его. Я слышал, что солдаты намного сильнее нас.

– Я могу заставить тебя нести его, – сказал Песок Шелку, – но и этого не собираюсь делать. – Он повернулся и зашагал прочь.

Кремень последовал за ним, бросив через плечо:

– Пошли, патера. Ты не сможешь помочь ей, да и мы тоже.

Охваченный внезапным страхом остаться в одиночестве, Шелк неуклюже похромал за ними.

– Ты же вроде сказал, что это был мужчина?

– Сержант сказал. Я пошарил в ее карманах, и, похоже, это женщина в мужской одежде.

– Кто-то шел передо мной по Пути Пилигрима, – сказал Шелк, наполовину себе, – опережая меня на полчаса. Я остановился и немного поспал, хотя на самом деле я не могу сказать, сколько. Она – нет, насколько я понимаю.

Кремень откинул голову назад – жест усмешки:

– Мне сказали, что в последний раз я спал семьдесят четыре года. Когда вернемся в дивизион, я покажу тебе пару сотен резервистов, которые еще не просыпались. И некоторые из них био, как и ты.

– Пожалуйста, так и сделай, – сказал Шелк, вспомнив сказанные во сне слова Мукор. – Я очень хочу увидеть их, сын мой.

– Тогда шевели ногами. Майор может захотеть посадить тебя под замок. Увидим.

Шелк кивнул, но на мгновение остановился и посмотрел назад. Безымянный труп опять стал бесформенным кулем, невозможно было даже понять, что это останки человеческого существа – темнота набросилась на него быстрее, чем уродливые животные, которых солдаты называли богами. Шелк вспомнил смерть патеры Щука в своей спальне рядом с его собственной, мирную смерть старого человека, тихую и беспрепятственную остановку дыхания. И она казалась ужасной; но насколько хуже, невыразимо хуже умереть здесь, в подземном лабиринте темноты и гнили, в червоточинах витка.

Глава девятая
Во сне как в смерти

– Патера Шелк ушел этим путем? – спросил Гагарка ночную клушицу, сидевшую у него на плече.

– Да, да! – Орев мгновенно замахал крыльями. – Туда! К Сцилл!

– Я не пойду, – сказала им Синель.

Старуха, которая шла мимо первого белого камня, отмечавшего Путь Пилигрима, робко вмешалась в их разговор:

– И никто не ходит туда после наступления темноты, дорогая, а скоро будет темно.

– Ночь хорош, – объявил Орев с непоколебимой уверенностью. – День плох. Спать.

Старуха захихикала.

– Наш друг отправился в святилище утром, – объяснил Гагарка. – И до сих пор не вернулся.

– Великие боги!

– Там есть что-нибудь, что ест людей? – спросила Синель. – Эта безумная птица сказала, что святилище съело его.

Старуха улыбнулась, ее лицо взорвалось тысячей веселых морщин.

– О, нет, дорогая. Но можно упасть с утеса. Люди падают каждый год.

– Сечешь? – завизжала Синель. – Можешь идти к гребаному Гиераксу через эти забытые богами утесы, если хочешь. А я возвращаюсь к Орхидее.

Гагарка схватил Синель за запястье и поворачивал ее руку, пока она не упала на колени.

* * *

Шелк с благоговением уставился на ряды стеллажей из серой стали. Половина из них, возможно, была пуста; на остальных навзничь лежали солдаты – руки по бокам, спящие или мертвые.

– Когда это место строили, оно было под озером, – небрежно заметил капрал Кремень. – Если кто-то захочет его захватить, прямо сразу вниз не спустишься, верно? И очень трудно узнать в точности, где оно находится. Надо найти дорогу через туннели, и там есть места, где двадцать медных могут остановить армию.

Шелк рассеянно кивнул, все еще глядя, как загипнотизированный, на лежащих солдат.

– Если ты думаешь, что вода может сюда просочиться, то это не так, над нами сплошной камень. Но если это произойдет, у нас есть четыре больших помпы, и три из них никогда не работали. Проснувшись, я здорово удивился, когда узнал, что озеро ушло за холмы, но это место захватить по-прежнему тяжело. Не хотел бы быть одним из них.

– Так ты проспал вот так семьдесят пять лет? – спросил его Шелк.

– Семьдесят четыре, в последний раз. Всех здесь разбудили какое-то время назад, как и меня. Если можешь пройти немного дальше, я покажу тебе тех, кто еще никогда не просыпался. Пошли.

Шелк последовал за ним.

– Здесь должны быть тысячи.

– Нас осталось не больше семи тысяч. Смотри, он сделал так, что, когда мы пришли сюда из Короткого Солнца, все эти города были независимы. Пас решил, что, если у кого-нибудь будет слишком много земли, он попытается напасть на Главный Компьютер, супермозг, который ведет корабль между звезд и управляет им.

– Ты имеешь в виду весь виток? – растерянно спросил Шелк.

– Да, конечно. Виток. И еще он – очень умно, если ты спросишь меня – дал каждому городу дивизию тяжелой пехоты, двенадцать тысяч медных. Для большого наступления тебе нужно много оружия, поддержка с воздуха, пехота и вся такая хрень. Но для обороны только тяжелая пехота, и побольше. Раздели Виток на пару сотен городов, дай каждому дивизию для защиты – все так и останется, и плевать на то, что попытается сделать какой-нибудь сумасшедший кальде. Прошло уже больше трех сотен лет, и, как я и сказал тебе, у нас все еще есть больше половины наших сил, готовых выполнить свой долг.

– В Вайроне больше нет кальде, – сказал Шелк, радуясь, что может добавить хоть какую-то информацию.

– Да, верно, – недовольно отозвался Кремень. – Я слышал. И это очень хреново, потому что предписания говорят, что мы получаем приказы именно от него. Майор говорит, что сейчас мы должны подчиняться Аюнтамьенто, но на самом деле никто от этого не в восторге. Ты знаешь о предписаниях, патера?

– На самом деле нет. – Шелк задержался, чтобы сосчитать уровни в стеллаже: двадцать. – Мне кажется, Песок что-то сказал о них.

– У тебя они тоже есть, патера, – сказал ему Кремень. – Смотри.

И он резко ударил левой прямо в лицо Шелку. Руки Шелка взлетели вверх, чтобы защитить себя, но огромный стальной кулак остановился на ширину пальца от них.

– Видишь? Твои предписания заставляют тебя поднимать руки, чтобы защитить твой циферблат, а наши говорят нам защищать Вайрон. Ты не можешь изменить их или избавиться от них, даже если кто-нибудь другой влезет тебе в голову и попытается это сделать.

– Одно из этих предписаний – необходимость почитать богов, – медленно сказал Шелк. – Оно внутри каждого человека, и он не может не благодарить бессмертных богов, которые дали ему все, чем он обладает, даже жизнь. Ты и твой сержант с пренебрежением относитесь к нашим жертвоприношениям, и я могу очень охотно допустить, что они, к сожалению, неполноценны. Тем не менее, они в достаточной степени удовлетворяют то, что в противном случае осталось бы неудовлетворенной нуждой, как для отдельных людей, так и для общества в целом.

Кремень покачал головой:

– Мне очень трудно представить себе, патера, как Пас вгрызается в мертвого козла.

– Неужели тебе трудно представить себе, как он радуется, хотя бы чуть-чуть, реальному свидетельству того, что мы не забыли его? Что мы – даже очень бедные люди из моей четверти – горим желанием разделить нашу еду с ним?

– Нет, это я могу понять.

– Тогда нам не о чем спорить, – сказал ему Шелк, – потому что, по-моему, это применимо не только к Пасу, но и ко всем другим богам: прочим богам Девятки, Внешнему и всем младшим божествам.

Кремень остановился и повернулся лицом к Шелку, его массивное тело практически перекрыло проход.

– Знаешь чем, по-моему, ты сейчас занимаешься, патера?

Шелк, который, только закончив фразу, сообразил, что мгновение назад отказался поместить Внешнего среди младших богов, почувствовал уверенность, что его сейчас обвинят в ереси.

– Нет, понятия не имею, – только и смог пробормотать он.

– Я думаю, что ты тренируешь на мне свою речь к высоким шишкам. Ты собираешься попробовать убедить их освободить тебя. Могет быть, я ошибаюсь, но это то, что мне кажется.

– Возможно, я пытаюсь оправдать себя, – допустил Шелк с чувством огромного облегчения, – но это не означает, что я сказал неправду, или что был неискренним, когда это говорил.

– Да, не означает.

– Ты думаешь, они меня отпустят?

– Без понятия, патера. И Песок не знает. – Кремень в усмешке откинул голову назад. – Вот почему он разрешил показать тебе это, сечешь? Если бы он был уверен, что шишки освободят тебя, он бы освободил тебя сам и никому ничего не сказал. А если бы он был уверен, что тебя посадят под замок, ты бы сейчас сидел в запертой темной комнате, есть у нас такая; могет быть, он дал бы тебе полную бутылку воды, потому что ты ему понравился. Но ты сказал, дескать, мы должны послать за твоим адвокатом, и Песок не знает, что скажет майор; так что он дал тебе немного почиститься и обращается с тобой вежливо, хотя и приказал мне не спускать с тебя глаз.

– Он даже разрешил мне сохранить мой игломет – ну, не совсем мой, его ссудил мне друг; очень добрый поступок с его стороны. – Шелк заколебался и заговорил только потому, что этого потребовала его совесть. – Возможно, я не должен говорить этого тебе, сын мой, но разве ты не рассказал мне много такого, что хотел бы узнать шпион? Я не шпион, а лояльный гражданин, как и сказал тебе раньше; и именно поэтому меня тревожит то, что настоящий шпион мог бы узнать кое-что из того, что знаю я. Например, то, что наша армия насчитывает семь тысяч человек.

Кремень облокотился на стеллаж.

– Не кипятись. Будь я просто каким-нибудь болваном, разве меня бы разбудили и сделали ОК, как ты считаешь? Я сказал тебе только одно – хрен ты возьмешь это место. Пускай шпион возвращается домой и расскажет об этом своим боссам. Вайрону от этого не убудет. И я не просто сказал тебе, я еще и покажу, что у Вайрона есть семь тысяч медных, которых можно разбудить в любой день недели. Насколько мы знаем, никакой другой город в этой части Витка не обладает и половиной такого. Так что им лучше оставить Вайрон в покое, и, если Вайрон скажет писать кипятком, им лучше выпустить целый фонтан.

– То есть то, что ты рассказал мне, не подвергает меня еще большей опасности? – спросил Шелк.

– Ни на каплю. Все еще хочешь посмотреть резерв?

– Конечно, если ты все еще хочешь показать его мне. У меня вопрос: почему вы вообще интересуетесь шпионами, если не возражаете против того, что какой-нибудь шпион – повторяю, я нет – может легко пробраться сюда?

– Потому что это не то, что ищут шпионы. Иначе мы бы тут носились как угорелые, выискивая их и посылая обратно. Они хотят знать, где собирается наше правительство.

Шелк вопросительно посмотрел на него:

– Где собирается Аюнтамьенто?

– Да, сейчас оно.

– Мне кажется, что то место еще более защищено, чем этот штаб. Если так, то в чем смысл?

– Да, защищено, – ответил Кремень, – только по-другому. Иначе его было бы легко найти. Ты видел меня и видел сержанта. Как ты думаешь, патера, мы по-настоящему крутые металлические парни?

– Да, еще бы.

Кремень поднял очень впечатляющий кулак.

– Ты бы мог побить меня?

– Конечно, нет. Я уверен, что ты очень быстро убьешь меня, если захочешь.

– Могет быть, ты знаешь био, который думает, что могет?

Шелк покачал головой:

– Из всех био, которых я знаю, самый большой – мой друг Гагарка. Он выше меня и намного крепче сложен. К тому же он опытный боец; но я уверен, что ты легко победишь его.

– В кулачном бою? Можешь ставить на меня, я выиграю. Сломаю ему челюсть первым же ударом. Ты помнишь это? – Кремень указал на блестящую царапину, оставленную иглометом Гиацинт на его камуфлированной груди. – Но скажи мне, что было бы, если бы мы оба имели карабины?

– Не думаю, что у Гагарки есть такой, – осмелился сказать Шелк, дипломатично.

– Допустим, что Вайрон даст ему карабин вместе с ящиком пуль.

– В таком случае, по-моему, все будет зависеть от удачи.

– У этого твоего Гагарки есть много друзей, кроме тебя, патера?

– Да, я уверен. Есть человек по имени Мурсак – он даже больше, чем Гагарка, и я должен был подумать о нем. И одна из наших сивилл тоже, без сомнения, его друг.

– Оставим ее в покое. Предположим, я должен был бы сражаться с тобой, с Гагаркой и с этим другим био, Мурсаком, и вы все трое имели бы карабины.

– Тогда возможен любой исход, – сказал Шелк, стараясь не обидеть огромного солдата.

Кремень выпрямился, шагнул к Шелку и навис над ним:

– Ты прав. Могет быть, я убью вас троих, могет быть, вы убьете меня, и даже не получите ни одной царапины. Но что, по-твоему, самое вероятное? И я тебе говорю, что если ты соврешь, то я к тебе буду относиться по-другому, чем сейчас; так что как следует подумай, прежде чем отвечать. Итак. Трое вас против меня одного, все с карабинами. Что будет?

Шелк пожал плечами:

– Ну, если ты настаиваешь. Я, конечно, не слишком много знаю о сражениях, но мне кажется вполне вероятным, что ты убьешь одного или двух из нас, но и сам будешь, как говорится, по ходу убит.

Кремень опять с усмешкой откинул голову назад:

– Ну, тебя нелегко запугать, а, патера?

– Напротив, я – довольно робкий человек. И боялся, когда говорил – и все еще боюсь, – но я сказал тебе то, что ты просил, правду.

– Сколько био в Вайроне, патера?

– Не знаю. – Шелк замолчал, потирая щеку. – Интересный вопрос! Никогда не думал об этом.

– Я уже понял, что ты умный человек, и я очень давно не был в городе. Сколько, по-твоему?

Шелк продолжал гладить щеку.

– В идеале мы – Капитул, я имею в виду – должны иметь один мантейон на каждые пять тысяч жителей, а в наше время почти все жители био, хэмов осталось намного меньше, скорее всего один к двадцати. Как мне представляется, всего в Вайроне сто семнадцать действующих мантейонов. Во всяком случае, так было, когда я учился в схоле.

– Пятьсот пятьдесят пять тысяч, семь сотен и пятьдесят, – сказал ему Кремень.

– Но настоящее соотношение намного больше. Безусловно, выше шести тысяч, и, скорее всего, где-то между восьмью и девятью.

– Хорошо, пусть будет шесть тысяч био на мантейон, – решил Кремень, – поскольку ты в этом уверен. И это дает нам семьсот две тысячи био. Предположим, что половина из них дети, верно? А половина из оставшихся – женщины, из которых мало кто будет сражаться, так что ими можно пренебречь. Итак, мы имеем сто семьдесят пять тысяч и еще пятьсот мужчин. Скажем, половина из них слишком старые, больные или не захотят сражаться. И это нам дает восемьдесят семь тысяч семьсот пятьдесят. Ты понимаешь, к чему я веду, патера?

Сбитый с толку потоком цифр, Шелк покачал головой.

– Ты и я согласились, что соотношение три к одному скорее всего закончится моей смертью. Хорошо, сейчас у нас восемьдесят семь тысяч семьсот пятьдесят против тридцати пяти сотен медных, которые, по нашему мнению, есть у Вика, например, и это дает нам двадцать пять к одному.

– Мне кажется, я начинаю понимать, – сказал Шелк.

Кремень указал пальцем, толстым как лом, себе на лицо.

– Это все, кто могут сражаться. Только возьми в расчет и гвардию. Пять бригад, верно?

– Сейчас они формируют новую, резервную, – сказал ему Шелк, – и это дает нам шесть.

– Шесть бригад, по четыре или пять тысяч рядовых в каждой. Если скоро новая война, что самое главное, патера? Мы, медные, или Аюнтамьенто, которое отдает приказы гвардии и может, если понадобится, снабдить карабинами половину био в Вайроне?

Шелк, задумавшись, не ответил.

– Теперь ты знаешь, патера, и все мы, тоже. В эти дни мы – элитные части, хотя раньше играли главную роль. Пошли, я покажу тебе резерв.

В конце широкого и высокого арсенала, на стеллажах, стоявших вдоль задней стены, лежали солдаты, запеленутые в грязные полимерные чехлы; их конечности были смазаны каким-то липким коричневато-черным консервантом. Шелк, в полном изумлении, наклонился над самым ближним, сдул пыль и паутину и (когда этого не хватило) еще вытер его рукавом.

– Одна рота, – с небрежной гордостью объявил Кремень, – все еще в таком виде, какими они вышли из Последнего Монтажа.

– Он ни разу не произнес ни слова… не сидел и не глядел вокруг? За все триста лет?

– И даже немного дольше. Нас собрали, могет быть, лет за двадцать до того, как мы взошли на борт.

«Значит, – подумал Шелк, – этот мужчина был сделан примерно в то же самое время, что и майтера Мрамор, да и сам Кремень, кстати. Сейчас она старая и обветшалая, почти мертвая; но Кремень все еще молод и силен, а этот мужчина еще не родился».

– Мы могем разбудить его хоть сейчас, – объяснил Кремень. – Надо только негромко крикнуть в ухо и ударить по груди. Только не делай этого.

– Не буду. – Шелк выпрямился. – Это запустит его ментальные процессы?

– Они и так идут, патера. Их запустили на Последнем Монтаже, чтобы проверить, как все работает. Так что они только продолжаются. Но на очень низком уровне, если ты понимаешь, что я имею в виду, так что жизненно важные части почти не изнашиваются. Он знает, что мы здесь, вроде как. Он слышит, как мы говорим, но это для него не имеет значения, и он не думает об этом. Но самое хорошее то, что, если здесь возникнет опасность – стрельба, например, – он проснется и уже будет иметь свои предписания.

– У меня есть вопрос обо всем том, что ты рассказал мне раньше, хотя я и опасаюсь спрашивать тебя, – сказал Шелк. – На самом деле несколько вопросов, и я очень надеюсь, что ты не рассердишься, хотя они могут показаться тебе невежливыми; но прежде всего я хочу спросить, верно ли то, что ты мне рассказал, для всех других солдат, спящих на стеллажах?

– Не совсем, – сказал Кремень слегка встревоженным голосом, напомнившим Шелку неудовольствие, с которым он говорил об Аюнтамьенто. – Когда тебя будят ненадолго, труднее выключиться. Из-за того, как мне кажется, что так много включается, когда встаешь. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Думаю, что да, – кивнул Шелк.

– Сначала тебе кажется, что ты вроде как только что лег сюда, но что-то пошло не так и ты вообще не спал и впору подниматься. Ты этого не делаешь, но ты так думаешь. А потом ты думаешь, ну, все равно мне больше делать нечего, и ты заново проживаешь интересные моменты из прошлого, как в тот раз, когда Шифер надел броню задом наперед. И все развивается так же, как и тогда, за исключением того, что через какое-то время ты понимаешь, что этого в действительности не происходит, и, может быть, ты уже кто-то другой. – Кремень сделал странный незавершенный жест. – На самом деле я не могу объяснить.

– Напротив, – сказал ему Шелк, – я бы сказал, что ты все объяснил очень хорошо.

– Уже темнеет, а есть еще кое-что, что я хотел бы показать тебе, патера. Пошли, нам надо подойти к той стене, чтобы увидеть.

– Одно мгновение, сын мой. – Шелк поставил правую ногу на самую нижнюю поперечную перекладину стеллажа и снял повязку Журавля. – Пока я занимаюсь ногой, могу ли я задать тебе несколько вопросов?

– Конечно. Стреляй.

– Некоторое время назад ты упомянул майора, который должен решить, оставить ли меня под арестом. Он, как мне кажется, имеет самый высокий ранг из всех проснувшихся офицеров, верно?

– Он – настоящий ОК, – кивнул Кремень. – Офицер, Отвечающий за Казарму. Сержант, я и все остальные на самом деле только детали ООК. Но мы говорим, что мы ОК. Так об этом говорят все.

– Понимаю. Но я бы хотел знать, почему этот майор или любой другой офицер – офицеры, а ты только капрал? И, кстати, почему Песок – сержант? Мне кажется, что все солдаты должны быть взаимозаменяемыми.

Кремень так долго стоял молча и неподвижно, что Шелк забеспокоился.

– Я извиняюсь, сын мой. Боюсь, что мои слова оскорбили тебя, хотя и не преднамеренно, и все вышло даже хуже, чем я опасался. Ты не должен отвечать на вопрос.

– Нет, не оскорбил, патера. Просто я всегда думаю, прежде чем открыть рот. Не похоже, что есть только один ответ.

– Мне даже один не нужен, – уверил его Шелк. – Это бесполезный и необдуманный вопрос; лучше бы я его не задавал.

– Начнем с того, что ты прав. Вся базовая аппаратура одинакова, но программное обеспечение разное. Есть много такого, что капрал должен знать, а майор не обязан, и, вероятно, обратное тоже верно. Ты заметил, как я говорю, а? Не совсем как ты, верно? Хотя мы оба говорим на одном и том же гребаном языке, прошу прощения, патера.

– Откровенно говоря, я не заметил в твоей речи чего-то странного или необычного, но теперь, когда ты обратил на это мое внимание, я вижу, что ты, несомненно, прав.

– Сечешь? Ты говоришь как офицер, а они говорят не так, как рядовые и капралы, или даже сержанты. Они используют много больше слов, и более длинные ученые слова, и никто из них не может сказать так четко и ясно, как капрал. Почему? Допустим, началась война, Песок и я собираемся делать то и это вместе с гвардейцами, их рядовыми, капралами и сержантами, верно? Могет быть, мы должны показать им, где они должны поставить свои жужжалки и все такое. И мы должны говорить с ними так, как говорят они, чтобы они поняли нас, и тогда мы будем сражаться с врагом вместе, а не по отдельности. А майор разговаривает с офицерами и должен говорить, как они. Он так и делает. Ты когда-нибудь пытался говорить, как я, патера?

Шелк пристыженно кивнул:

– Боюсь, это была прискорбная неудача.

– Правильно. Майор не может говорить как я, а я не могу, как он. И чтобы мы могли такое делать, мы должны иметь два типа программного обеспечения. Трудность в том, что наши головы не могут запомнить все дерьмо, что плавает вокруг, сечешь? Место ограничено, как и у тебя, и дополнительные блоки памяти ставить некуда. Так что когда полетят железные мухи, майор не сможет исполнять должность капрала так хорошо, как я, а я не смогу быть таким хорошим майором, как он.

– Благодарю тебя, – кивнул Шелк. – Меня смущала моя манера речи, но теперь я чувствую себя лучше.

– Почему?

– Меня очень смущало, что до сих пор в нашей четверти все говорят не так, как я, а я никак не могу говорить, как они. Послушав тебя, я понял, что так и должно быть. Они живут – если я так могу выразиться – там, где летают железные мухи. Они не могут позволить себе расслабиться даже на мгновение, и, хотя им не нужно иметь дело со сложностями абстрактного мышления, они не могут рисковать быть непонятыми. Я, однако, их легат – посланник в более богатые слои нашего общества, где жизнь более неторопливая, но где зачастую надо иметь дело со сложными ситуациями и абстрактными понятиями, и где наказание за непонимание не так уж велико. Поэтому я говорю так, как должен, чтобы служить людям, которых представляю.

– Думаю, что понял тебя, патера, – кивнул Кремень. – И еще я думаю, что ты понял меня. Хорошо, есть и другие понятия, вроде ИИ. Ты знаешь об этом термине? Что он означает?

– Боюсь, что никогда не слышал его. – Шелк ударил повязкой Журавля по одной из вертикальных стоек стеллажа. Он опять поставил ногу на поперечную перекладину и вернул повязку на место.

– Это просто такой смешной способ сказать, как я учусь. Когда я что-нибудь делаю, то узнаю это немного лучше. Допустим, я стреляю в одного из этих богов. Если я промахнусь, это меня кое-чему научит. И если попаду, тоже. В результате с каждым разом я стреляю все лучше и лучше, и не трачу пули тогда, когда не могу попасть, если только не шибко повезет. Вы, био, должны делать то же самое.

– Конечно, делаем.

– Ни хрена! Вот где ваша ошибка, патера. – Кремень ткнул стальным указательным пальцем в лицо Шелку. – Есть много такого, что вы не делаете. Возьми поплавок. Все знают, что на юг он не может лететь слишком быстро, но никто никогда не учил, через что он может перелететь, а через что – нет. Это то, что должен выучить водитель. Или возьмем кошку. Ты пытался, хоть раз, научить чему-нибудь кошку?

– Нет, – согласился Шелк. – Однако должен сказать, что у меня есть птица, которая, похоже, может учиться. Например, она выучила мое имя и свое тоже.

– Я говорю именно о кошках. Во второй год войны против Урбса я нашел котенка в разрушенном фермерском доме и сохранил ее, чтобы было кому попрошайничать и о ком потрепаться. Вроде как развлечение, иногда.

– Я знаю в точности, что ты имеешь в виду, сын мой.

– Ну вот, и тем летом у нас была большая пушка на вершине холма, и, когда сражение началось, мы стреляли из нее так быстро, как ты никогда не видел в своей жизни, а лейтенант все время орал, чтобы мы стреляли еще быстрее. Иногда у нас было разом восемь или девять снарядов в воздухе. Ты когда-нибудь стоял за пушкой, патера?

Шелк покачал головой.

– Ну, положим, ты только что встал к ней, открыл холодный казенник, засунул в него осколочно-фугасный и выстрелил. Потом ты опять открываешь казенник, и выскакивает гильза, сечешь? Очень горячая.

– Могу себе представить.

– Но когда ты держишь в воздухе шесть, семь, восемь снарядов сразу, этот казенник сам становится таким горячим, что может зажарить свежий снаряд прежде, чем ты потянул за спусковой шнур. А когда выскакивает гильза, ну, ты ее увидишь в полной темноте.

Вот так мы стреляли, стреляли и снова стреляли, нам подносили снаряды, и мы посылали их до тех пор, пока сами чуть не вспыхнули, и сбоку от нас громоздилась гора пустых гильз, и тут появляется бедная маленькая кошка и решает посидеть там, откуда лучше наблюдать за нами, и она выбрала эту кучу гильз и запрыгнула на нее. Естественно, что верхушка была такой горячей, что там можно было паять.

Шелк понимающе кивнул.

– И тут она заорала и удрала, поджав хвост, и два-три дня я ее не видел.

– Но она вернулась, верно? – Шелк почувствовал что-то вроде радостного предчувствия при мысли, что Орев может вернуться.

– Да, вернулась, но после этого даже близко не подходила ни к одной гильзе. Я мог показать ей гильзу, или даже взять ее лапу или нос и приложить к гильзе, доказывая, что она холодна, как камень. Разницы ни на бит. Она выучила, что гильзы горячие, сечешь, патера? И потом она больше не могла выучить, что бывает не так, сколько бы я ни показывал ей. У нее нет ИИ, и, кстати, у био тоже, по большей части.

Шелк опять кивнул:

– Один теодидакт однажды написал, что мудрый учится на чужом опыте. Дураки, сказал он, могут учиться только на своем, и большинство людей вообще ничему не учатся. Насколько я понимаю, он имел в виду, что у большинства людей нет ИИ.

– Ты попал прямо в цель, патера. Но если у тебя имеется ИИ, то чем больше опыта у тебя есть, тем больше тебя предпочитает старший по чину. Так что Песок – сержант, я – капрал, а Шифер – рядовой. Ты сказал, что у тебя есть пара вопросов. Ну, что еще?

– Поскольку нам все равно надо идти, давай начнем сейчас, – предложил Шелк; и они пошли вместе, бок о бок, по широкому проходу между стеной и самым дальним рядом стеллажей. – Я хотел спросить тебя о предписании Паса: сохранять города независимыми. Ты описал его мне, и мне оно показалось очень правильным; я почувствовал уверенность, что оно осуществляется именно так, как намеривался Пас.