Текст книги "Согреши со мной (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Грейс

Рок-н-ролл. Тот, кто придумал эту фразу, был чертовски гениален. Я стою в тридцати сантиметрах от импровизированной сцены на заднем дворе у Броуди и с открытым ртом смотрю, как Нико ведет группу к четвертой песне.

Даже без Эй Джея на перкуссии они звучат потрясающе – в основном потому, что Маркус играет на ударной установке как сумасшедший.

Он не шутил, когда говорил, что у него хорошо получается. У него не просто хорошо получается. Он великолепен. И он знает все песни «Бэд Хэбит».

Забавно, сколько разговоров мы пропустили, потому что были слишком заняты сексом.

Музыка оглушительно громкая. Все вокруг прыгают и кричат. Кэт стоит рядом со мной и хохочет как сумасшедшая, подпевая своим ужасным голосом. С другой стороны от меня три поросенка Маркуса трясут своими причиндалами изо всех сил. Позади меня несколько сотен друзей Броуди. Ночной воздух свежий, соленый океанский бриз бодрит, а энергия толпы невероятна. Я буквально чувствую, как земля уходит из-под ног.

Ого. Земля реально уходит из-под ног!

Я натыкаюсь на Кэт, она натыкается на парня рядом с ней, и мы все, как кегли в боулинге, заваливаемся на бок, пошатываясь и пытаясь удержаться на ногах. К счастью, вокруг так много людей, что в конце концов нас оттесняют обратно в толпу. Только я продолжаю раскачиваться, как одна из тех кукол в форме яиц, и фыркаю от смеха, пока небо не наклоняется набок и все звезды не соскальзывают с края.

Я пьяна в стельку.

Кэт громко говорит, стараясь перекричать музыку: – Ты в порядке?

Я показываю ей два больших пальца. Потом отрыгиваю, отчего смеюсь, а Кэт в ужасе округляет глаза.

– Сколько ты выпила? – кричит она, поддерживая меня под руку.

Я делаю небрежный жест, который должен означать «много», но выглядит так, будто я описываю гигантскую грудь косоглазой блондинки рядом со мной.

Кэт – та, что обычно первой напивается на вечеринке и падает в какой-нибудь куст, – берет на себя мою привычную роль матери. Она крепко хватает меня за руку, разворачивается и пробирается сквозь толпу с криком: – Ее сейчас стошнит!

– Спасибо тебе огромное, подруга, – сухо говорю я, пока люди в ужасе разбегаются в стороны.

Она тащит меня через широкую лужайку к извилистой каменной дорожке. Затем вверх по ней. Когда Кэт затаскивает меня в дом, я протестую: – Ты мне руку сейчас оторвешь! – а получается: «Тымнрукуещасотове!»

Я шепелявлю, как пьяный пират.

Кэт ведет меня на кухню, достает из большого холодильника бутылку холодной воды. Она прислоняет меня к столешнице, открывает бутылку и подносит к моему лицу.

– Сколько раз, – упрекает она меня, – ты мне говорила, что на каждый выпитый бокал алкоголя нужно выпивать стакан воды?

Я тянусь за бутылкой с водой. Но по какой-то нелепой причине Кэт отодвигает ее в сторону.

– Эй! Прекрати!

Подруга смотрит в потолок.

– Я держу руку неподвижно, дорогая. Это у тебя проблемы с координацией.

Она помогает мне взять бутылку. Я обхватываю ее обеими руками, подношу ее ко рту и делаю глоток. Часть воды попадает не в то горло. Я кашляю, и вода из моего рта брызжет Кэт на лицо.

И я смеюсь, потому что я ужасная, просто ужасная подруга.

– Боже мой, ты такая классная. – Она вздыхает, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Затем осторожно берет у меня бутылку с водой, словно это коктейль Молотова, который я собираюсь швырнуть в толпу, и оглядывается. – Пойдем в гостиную. Ложись на диван и отдыхай, пока я найду Маркуса и попрошу его отвезти тебя домой…

– Не надо звать Маркуса! Он поедет домой с тремя поросятами! И я не буду валяться на чужих диванах, как какой-нибудь безработный дядюшка-наркоман!

Судя по взгляду Кэт, мое возмущение кажется ей смехотворным для человека в таком состоянии.

– Ладно, тогда кровать. Мы найдем тебе хорошую, тихую комнату, где ты сможешь немного поспать.

Через две минуты или два часа – у меня совсем сбились представления о времени – мы стоим в дверях гостевой спальни. Здесь есть большая двуспальная кровать, современный комод и шкаф в тон, а больше почти ничего и нет. Все вокруг раскачивается самым приятным, успокаивающим образом, как будто мы на корабле.

Кэт усаживает меня на край кровати. Снимает с меня туфли. Поднимает мои ноги, укладывая меня на спину. Прохладной рукой убирает волосы с моего лба и улыбается.

– Я никогда не видела тебя пьяной, – задумчиво произносит она.

– Я не просто пьяная, – невнятно бормочу я, мечтательно улыбаясь. – Я в стельку.

– Я оставила бутылку воды на тумбочке рядом с кроватью, хорошо, дорогая?

Я послушно киваю. Кэт наклоняется, целует меня в лоб и идет к двери. Выключает свет. Когда она уже собирается закрыть за собой дверь, я говорю: – Кэт?

Дверь снова открывается.

– Да, дорогая?

Вспомнив красивое лицо Броуди, я улыбаюсь в темноту.

– Я тигр.

Она тихо смеется.

– Я знаю, дорогая. Ложись спать.

Кэт закрывает дверь, и я послушно выполняю ее просьбу.

– Как она так напилась?

– Она много выпила.

– Да, но кто ей столько наливал?

Сдавленный смешок, переходящий в глубокий баритон, звучит словно раскаты грома.

– Если ты думаешь, что кто-то может заставить Грейс делать то, чего она не хочет, то ты плохо ее знаешь.

– Что это значит?

– Ребята…

– Это значит, Броуди, что тебе будет проще убедить небо пролить денежный дождь, чем ее не пить, если она хочет напиться, или пить, если она не хочет напиваться.

– Ребята…

– Я хочу сказать, что ты должен был за ней присматривать…

– Я?! – Еще один глубокий, довольный смешок. – Я должен был за ней присматривать?

– Почему тебе это кажется смешным?

– Ребята!

Я узнаю голос Кэт. Он пронзительный и злой.

– Что? – в унисон отвечают два мужских голоса.

Броуди. И Маркус. Да, их я тоже узнаю. Что все эти голоса делают в моей голове? Я пытаюсь уснуть, ребята!

– Грейс уже взрослая. Она слишком много выпила. Такое случалось со всеми нами. Она в безопасности и спит. Утром с ней все будет в порядке. Может, оставим ее в покое?

– Нет, мы не можем оставить ее в покое, Кэт, потому что она могла пострадать! Что, если бы она ушла куда-то одна и упала со скалы?

Маркус вздыхает.

– На территории твоего дома нет скал, чувак…

– Или сломала лодыжку, провалившись в нору суслика, и ей пришлось бы лежать там всю ночь в мучениях со сломанной ногой, пока кто-нибудь не нашел ее утром?

– У тебя неплохое чувство драматизма, Броуди, ты в курсе?

– Это совсем не смешно!

– Господи, – бормочет Кэт, – пожалуйста, забери меня. Просто забери меня сейчас.

– Что за шум?

Раздается еще один голос. Мужской, сильный, сдержанный. Я сразу узнаю его: Барни.

– Ничего, – говорит Кэт. – Грейс спит, вот и все…

– Спит? Еще нет и девяти. Почему она спит?

– Потому что она пьяна! – восклицает Броуди. – Потому что этот придурок весь вечер ее спаивал!

– А теперь подожди, черт возьми, минутку… – слышится возмущение Маркуса.

– Ты напоил Грейс? – низким и опасным голосом рычит Барни. – Намеренно?

– Так, все! – восклицает Кэт. – Я не собираюсь разнимать драку, вы меня поняли? Маркус, иди за этими придурковатыми тройняшками и возвращайся домой! Барни, не лезь, тебя это не касается! А ты, Броуди, успокойся, с Грейс все в порядке – я за этим проследила!

Эта тирада заставляет мужчин замолчать. Я слышу недовольное ворчание, а затем тяжелые шаги, удаляющиеся по коридору. Наконец я слышу тяжелый вздох Кэт.

– Эти чертовы мужики как дети.

И больше я ничего не слышу, потому что снова погружаюсь в темноту.

Боль. Кровь. Мигающие огни. Запах горящих вещей: резины, пластика, масла.

Воло́с.

Сдавленный стон. Он исходит от меня. Боль повсюду, она внутри и снаружи, она поглощает меня. Я не могу пошевелиться. Не могу говорить. Едва могу открыть глаза. А когда у меня это получается, все вокруг перевернуто с ног на голову. Я пристегнута к автомобильному сиденью. Моя левая рука прижата к чему-то металлическому. К чему-то горячему.

И оно становится все горячее.

Я поворачиваю голову и вижу звезды, слышу хруст в шее. Когда звезды исчезают из поля зрения, я не понимаю, на что смотрю. Небо состоит из черного асфальта и желтых линий, осколков пластика, оторванных кусков металла…

И частей тел.

Оторванный палец. Нога, все еще обутая в красную туфлю на высоком каблуке. Окровавленная рука, протянутая в пустоту, ни к чему не прикрепленная, одиноко лежит на асфальте.

Я слышу крики. Хриплые, отчаянные крики. Вдалеке воют сирены. Затем чья-то рука обхватывает мое запястье. Кто-то тянет меня за руку.

Больно. Боже, как же больно. Сирены звучат все ближе. Хватка на моем запястье становится все крепче. Мое тело дергается вперед, когда рука с силой тянет меня за собой. Я стону. Боль невыносимая.

– Ты должна выбираться! Я должен тебя вытащить! Немедленно отстегни ремень!

Мужчина отчаянно кричит на меня. Нет, это мальчик. Темноволосый мальчик, его голова торчит в разбитом окне, глаза огромные и испуганные, лицо залито кровью, хлещущей из страшной раны на лбу.

Я попала в аварию. Мы ехали… за рулем были мои родители…

Меня накрывает волна ужаса, и в то же время рядом с моей головой раздается громкий хлопок, похожий на взрыв.

Рука. Нога. Мои родители.

Мои родители!

Вокруг меня взрывается огненный шар.

Я открываю рот и кричу.

Броуди

Такого звука я никогда раньше не слышал. Это пронзительный, первобытный вопль, полный чистой муки, от которого по моей коже пробегает смертельный холод.

Сердце бешено колотится, я сажусь в кровати и на мгновение теряю ориентацию. В окна моей спальни льется яркий солнечный свет. В кустах гибискуса за окном щебечут птицы. Раннее воскресное утро, вокруг тихо и спокойно.

Кроме этого крика. Он повторяется, еще громче и страшнее, чем в первый раз.

Я вскакиваю с кровати и чуть не падаю, запутавшись ногами в одеяле. Спотыкаясь, я бегу по деревянному полу к двери и ударяюсь коленом о комод. Я ругаюсь и прыгаю на одной ноге, пока не восстанавливаю равновесие, а затем несусь через весь дом на звук этого ужасного крика.

Который доносится из комнаты, где спит Грейс.

Мое сердце уходит в пятки. Ноги несут меня к ней быстрее, чем когда-либо.

Не сбавляя скорости, я врезаюсь в дверь. Она распахивается и с грохотом ударяется о стену.

На кровати лежит Грейс, она мечется под одеялом и кричит так, что мертвые проснутся.

– Грейс! – в ужасе произношу я и падаю на нее. Я хватаю ее за запястья и прижимаю их к подушке над ее головой. Она сопротивляется и воет, как банши, ее волосы разлетаются во все стороны, тело извивается подо мной. – Грейс! Проснись! Проснись! Ради бога, проснись!

Последнюю фразу я выкрикиваю ей в лицо. Она замирает. На мгновение все стихает, слышны только мое тяжелое дыхание и дрожь ее тела, сотрясающая кровать. Затем Грейс открывает глаза и смотрит на меня сквозь спутанную массу волос. Ее взгляд полон ужаса и мрака.

Я произношу ее имя. Она медленно моргает. На какой-то ужасный, бездонный миг мне кажется, что она не понимает, кто я такой.

Потом Грейс шепчет: – Б-Броуди?

Меня охватывает такое сильное облегчение, что я на мгновение теряю дар речи. Я киваю, стараясь не выдать панику.

– Тебе это приснилось. Тебе приснился плохой сон.

Ее лицо пепельного цвета.

– Я… я… кровь… кровь была повсюду… и огонь… и… части тел…

– Ты в безопасности. Я здесь. Тебе ничего не угрожает, – клянусь я. Затем отпускаю ее запястья и прижимаю Грейс к себе. Она дрожит так сильно, что мы оба трясемся. Ее платье сзади мокрое от пота. Она прижимается ко мне и прячет лицо у меня на груди.

– О боже. О боже.

Ее голос срывается на полушепот.

– Я здесь, – шепчу я, глажу ее по волосам и укачиваю.

Я всегда буду здесь, – не говорю я. – Клянусь своей никчемной жизнью, я всегда буду делать все, что в моих силах, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

Через некоторое время ее дрожь утихает, а потом и вовсе прекращается. Грейс поднимает голову и смотрит на меня. Влажные пряди волос прилипли к ее щекам. Ее огромные глаза такого темно-серого цвета, что кажутся почти черными.

– Обычно я не устраиваю женщинам кошмары до тех пор, пока они со мной не переспят, – говорю я с невозмутимым видом.

Она облизывает губы и сглатывает. На ее лице появляется едва заметная улыбка.

– Не во время секса?

Я с облегчением выдыхаю, видя проблеск юмора. Это хорошо.

– Должен тебе сказать, что, по моим сведениям, эти тридцать секунд бывают просто невероятными. А вот все остальное во мне – полный отстой.

Теперь Грейс по-настоящему улыбается. Она выпрямляется и откидывает волосы с лица.

– Тридцать секунд? Да ты жеребец.

Я самодовольно выпячиваю грудь.

– О да. Я такой жеребец, что, наверное, от моих объятий ты забеременела. Двойней.

Она усмехается. Ее голос слегка дрожит, но ей явно стало лучше, чем несколько минут назад, и мне почему-то хочется стукнуть себя в грудь, как Тарзан.

– Да, кажется, я чувствую, как моя матка устраивает вечеринку по случаю оплодотворения. Вы очень талантливы, мистер Скотт.

– Ты же знаешь, что со мной происходит, когда ты называешь меня мистером Скоттом, – дразню я, опуская голову и многозначительно глядя на нее из-под бровей.

– Сексуальная учительница, помнишь?

Грейс смеется. От этого звука у меня в груди что-то сжимается.

– Как я могла забыть? – Она оглядывает комнату и задумчиво произносит: – Вот бы мне только линейку найти…

Мы улыбаемся друг другу. Ее глаза заблестели, а лицо перестало быть таким мертвенно-бледным.

Интересно, что чувствовал Нил Армстронг, когда впервые ступил на поверхность Луны. Потому что я чувствую себя на седьмом небе от счастья и непобедимым. Мне хочется пуститься в безумный пляс, потому что я хоть немного помог ей почувствовать себя лучше. Я беру бутылку воды с тумбочки и протягиваю ей. Когда она выпивает половину, я спрашиваю: – Как ты? Вчера ты неплохо держалась.

Грейс на мгновение задумывается, прищурившись.

– Ты лишь слегка размыт по краям.

– Хочешь есть? Я могу приготовить яичницу. – Ее лицо слегка зеленеет. – Ладно. Никаких яиц. Пей больше воды.

Она беспрекословно подчиняется, и от этого мне снова хочется колотить себя в грудь.

Я видел сексуальную Грейс, и страстную Грейс, и уверенную в себе утонченную Грейс, но никогда не видел послушную Грейс.

Я мог бы привыкнуть к ней такой.

В голове всплывает поразительно яркий образ: она, обнаженная, со связанными запястьями и лодыжками, лежит на моей кровати. У меня мгновенно встает.

Даже в расстроенных чувствах эта женщина заставляет меня вырабатывать тестостерон литрами.

Думай о чем-нибудь другом, придурок! Бейсбол. Бейсбол. Бейсбол…

Меня осеняет.

– Знаешь, что нам нужно?

– Что?

– Нам нужно сходить в церковь.

Грейс смотрит на меня так, словно я только что сообщил ей, что у нее неизлечимая стадия рака.

– Нет. Нам точно это не нужно.

Я приподнимаю бровь.

– Не особо любишь ходить в церковь, да?

Она решительно отвечает: – Нет. А ты?

Я пожимаю плечами.

– Раньше часто посещал ее, когда был ребенком. Родители ходили каждое воскресенье и меня с собой таскали. Но теперь нет. У нас с Богом… свои разногласия.

Грейс склоняет голову набок и смотрит на меня.

– Нельзя так соблазнительно размахивать таким лакомым кусочком и ждать, что я не клюну.

Наши пальцы сплетаются. Не знаю, когда это произошло.

– Я… однажды, очень давно, попал в аварию. После этого я стал совсем по-другому смотреть на всё остальное.

Грейс замирает.

– Несчастный случай?

Я киваю.

– Все было плохо?

Через мгновение, когда я прихожу в себя после нахлынувших воспоминаний, я тихо отвечаю: – Самое худшее из всего плохого.

Мы смотрим друг на друга. Наконец она шепчет: – Я тоже попала в аварию.

Я не знаю, стоит ли говорить ей, что я уже в курсе, но решаю промолчать.

– Все было плохо?

– Самое худшее из всего плохого.

Я убираю прядь волос с ее щеки.

– Из-за этого у тебя проблемы с памятью?

Она кивает.

– А кошмары?

Грейс ненадолго закрывает глаза. Потом снова кивает.

– У меня они тоже были много лет.

Ее глаза расширяются.

– Правда? Они все еще снятся тебе?

– Почти никогда. Я нашел кое-что, что мне действительно помогает.

Она удивленно моргает.

– Что же это?

Когда я говорю: «Церковь», она заметно сникает.

Я ободряюще сжимаю ее руки.

– Нет, Грейс. Это не похоже ни на одну из церквей, в которых ты бывала раньше. Это та церковь, где ты действительно можешь увидеть Бога.

Она саркастически отвечает: – Да, я уверена, что именно это Джим Джонс говорил всем перед тем, как они переехали в Джонстаун. А потом ты попросишь меня выпить отравленный напиток¹⁰.

Я встаю и осторожно тяну ее за собой. Когда Грейс встает на ноги, я спрашиваю: – Ты умеешь плавать?

Она долго смотрит на меня.

– Ты очень странный человек, знаешь?

Я ухмыляюсь.

– Но очень сексуально, да? Я вижу, что ты изо всех сил стараешься не наброситься на меня, потому что я невыносимо сексуален.

– О, еще бы.

Грейс смотрит в потолок и качает головой. Я беру ее под руку и веду к спасению.

Я роюсь в коробках в гараже, что-то раздраженно бормоча себе под нос, когда сзади раздается голос Грейс: – Я не понимаю, что происходит.

– Я не могу его найти! – Я открываю еще одну картонную коробку с одеждой. Так и не найдя то, что мне нужно, я поднимаю голову и кричу во все горло: – Магда!

– Сюжет становится все запутаннее, – со смешком замечает Грейс. – Магда – твоя воображаемая подруга?

– Фу! – я с отвращением швыряю на пол охапку одежды. – Почему у меня так много вещей, которые еще не убраны в шкаф? И вообще, почему у меня так много одежды?

Ах, да конечно. Потому что я – тряпичная шлюха. Мы тут тряпками торгуем.

Я иду через гараж к домофону на стене рядом с дверью, ведущей внутрь. Нажимаю пальцем на круглую черную кнопку.

– Магда! Ты нужна мне в гараже! – В ответ раздается громкое потрескивание. – Магда! Магда!

Треск в трубке стихает. Грубый женский голос сухо отвечает: – Si.

Я так хорошо ее знаю, что могу перевести эти две буквы как «Какого хрена тебе надо, избалованный, надоедливый, беспомощный ребенок».

Я обожаю Магду, но, клянусь, по сравнению с ней Гринч – просто Мать Тереза.

– Где коробка с дополнительными гидрокостюмами? – говорю я в домофон.

– Гидрокостюмами? – удивленно спрашивает Грейс.

Вздох Магды звучит так, будто она тысячу лет ждала, когда материнский корабль вернется на Землю и спасет ее от всех этих придурков на этой планете. Затем в трубке снова слышны только помехи. Она отключилась.

– Черт. – Я поворачиваюсь к Грейс. – Ну, думаю, ты можешь надеть мой костюм, а я надену весенний…

Двери гаража распахиваются со зловещим скрипом металлических петель. В дверном проеме, ведущем на кухню, стоит Магда во всей своей стосорокапятисантиметровой красе, уперев руки в пышные бедра и сверля меня взглядом из-под густых бровей, которые никогда не видели восковой полоски и даже не знакомы с пинцетом.

Как всегда, она одета во все черное, за исключением белоснежного фартука, повязанного на талии. Ее темные волосы с серебристыми прядями аккуратно заплетены в две толстые косы и уложены на макушке в замысловатую прическу, по сравнению с которой прическа принцессы Леи выглядит любительской. Если засунете туда руку, то уже не сможете ее вытащить.

У нее грубая морщинистая кожа, руки как у каменщика, глаза как ножи, а сердце размером с изюм. Но я люблю ее, как родную мать. Которую я, кстати, тоже люблю. Это был не сарказм, а точное сравнение.

– Доброе утро, солнышко! – весело произношу я.

Магда отвечает мне на обиженном испанском, сопровождая каждое слово резким жестом и тыча пальцем мне в грудь.

Я широко улыбаюсь ей.

– Я тоже тебя люблю. И позволь сказать, что сегодня ты особенно прекрасна. Что-то новенькое с прической?

Еще больше раздраженного испанского. Я понятия не имею, что она говорит, потому что не знаю языка, но, кажется, суть в том, что я ленивый, глупый и позорю всех людей с яйцами.

Ворча, она проходит мимо меня, жестом показывая, чтобы я не мешал. Она направляется к одной из трех или четырех десятков коробок без опознавательных знаков, которые я до сих пор не распаковал с момента переезда в прошлом месяце. Она оттаскивает одну коробку от остальных, поворачивается ко мне, указывает на нее и с презрением произносит: – Aquí.

– О, здорово! Спасибо!

Тут она замечает Грейс и замирает.

– Ой, прости. Магда, это моя подруга Грейс. Грейс, это Магда. Моя домработница. Она, по сути, управляет моей жизнью. Как тюремный надзиратель. Только не такая милая.

Грейс вежливо говорит: – Здравствуйте, Магда. Приятно познакомиться.

Магда прищуривается и окидает Грейс испепеляющим взглядом.

– Э-э, Магда. Это мой гость. Не кусайся.

– Все в порядке, Броуди, – с улыбкой произносит Грейс. Затем она что-то говорит Магде по-испански.

– Ха-ха-ха! – громко хохочет Магда. Ее морщинистое лицо расплывается в улыбке.

– Погоди, это был смех?

Я поражен, потому что за десять с лишним лет знакомства с ней ни разу не слышал, чтобы она издавала такие звуки. Магда что-то бросает в ответ Грейс, та так же быстро парирует, и вот они уже хохочут, как лучшие подруги.

Я понятия не имею, что, черт возьми, происходит. Магда снова проходит мимо меня, задевая плечом. Она подходит к Грейс, берет ее за руку и нежно поглаживает. Затем переворачивает руку и осматривает ладонь. Через мгновение она произносит на безупречном английском: – Не ездите ночью по прибрежному шоссе.

Затем разворачивается и выходит из гаража.

– Ты что, издеваешься? – кричу я ей вслед. – Ты говоришь ПО-АНГЛИЙСКИ? Все эти годы ты говорила со мной только по-испански, при этом заешь АНГЛИЙСКИЙ?

Из дома доносится тихое хихиканье.

– Какая милая женщина, – тепло произносит Грейс. – Вот только последняя фраза прозвучала немного загадочно, тебе не кажется?

Я оборачиваюсь и смотрю на нее.

– Мы что, выкурили косячок, о котором я забыл, или что-то в этом роде?

Грейс улыбается ангельской улыбкой.

– Нет, серьезно. Я, наверное, под кайфом. Магда говорит по-английски!

– Она что, утверждала, что не говорит?

– Нет, но я не мог ее спросить – я не говорю по-испански!

– С какой стати ты нанял домработницу, которая говорит только по-испански, если сам не знаешь этого языка?

– Она была домработницей в моей семье, когда я был маленьким. Магда переехала со мной в Калифорнию, когда я после школы решил заняться музыкой.

Грейс удивленно поднимает брови.

– Мама и папа не доверяли своему сыночку и не позволяли ему жить самостоятельно?

– Это долгая история. Неважно. – Я снова поворачиваюсь к коробке с гидрокостюмами.

– Подожди, – резко говорит Грейс.

Пораженный ее тоном, я оглядываюсь через плечо.

– Что?

Выражение ее лица серьезное. Даже напряженное. Я удивленно оборачиваюсь.

– Что случилось?

Медленно, не сводя с меня глаз, она говорит: – Я хочу тебя кое о чем спросить, и я хочу, чтобы ты сказал мне всю правду. Все зависит от того, насколько ты будешь честен.

Звучит не очень. Я уже боюсь.

– Э-э… все в порядке?

Грейс сверлит меня своим стальным взглядом.

– У тебя есть какой-то страшный секрет?

Моя кровь стынет в жилах.

– Секрет?

Грейс делает угрожающий шаг в мою сторону.

– Да. Секрет. Например, что человек, которого все считают твоей девушкой, на самом деле твоя сестра, или что у тебя опухоль мозга и жить тебе осталось недолго?

Она имеет в виду Нико и Эй Джея соответственно, а также то, что они скрывали от Кэт и Хлои. У меня есть всего несколько секунд, чтобы решить, что ответить, но я уже знаю, никакая сила в мире не заставит меня причинить вред этой женщине, так что на самом деле мне и не нужно ничего решать.

– А. Такой секрет. Нет.

Грейс прищуривается, глядя на меня. Еще секунду назад ее глаза были светло-серыми, мягкими, как кашемировый свитер, но теперь в них бушует гроза.

– Значит, у тебя нет секретов?

Сохраняй спокойствие, Броуди. Не моргай. Не отводи взгляд. То, что случилось с тобой, не имеет никакого отношения к тому, что случилось с ней. Ты уже понял, что в признании нет необходимости.

Я развожу руками.

– Ну, наверное, с технической точки зрения, то, сколько раз в день я мастурбирую, думая о тебе, – это секрет.

Глаза Грейс сужаются до щелочек. Надвигается буря. Она спрашивает: – Твои родители состоят в кровном родстве?

Я удивленно моргаю.

– Что?

– Ты на самом деле женщина?

Это заставляет меня громко рассмеяться.

– Хотел бы я, чтобы так было! Я бы весь день себя ласкал! Кстати, тебе повезло, что я уверен в своей мужественности, потому что этот вопрос мог бы доконать обычного парня.

– Я серьезно, Броуди. Ты банкрот?

– Нет.

– У тебя двенадцать внебрачных детей?

– Двенадцать? Ну спасибо! Какая уверенность в моей плодовитости! Нет. И, прежде чем ты спросишь, у меня нет ни одного.

– Ты зависим от порно?

– Зависимость – понятие растяжимое.

Грейс сверлит меня взглядом, а я снова смеюсь и качаю головой.

– И это тоже нет, Лиса.

– От наркотиков?

– Нет.

– Ты шопоголик?

– Нет.

– Обжора? Алкоголик? Любитель секса с анонимами, с которыми ты познакомился в приложении для знакомств?

– Нет, нет и нет. Кстати, это уже начинает меня угнетать.

Она скрещивает руки на груди и постукивает носком ноги по полу.

– Я пытаюсь раскрыть твою ужасную, темную, скрытую сторону! Помоги мне!

Моя темная, скрытая сторона похлопывает меня по плечу, но я отталкиваю ее руку и натягиваю фальшивую улыбку.

– Я нормальный, – настаиваю я, обнимая Грейс. – Ну, насколько нормальным может быть мужчина, играющий на гитаре в одной из самых известных рок-групп на планете.

Она бросает на меня по-настоящему злобный косой взгляд.

– Ты выглядишь не совсем нормальным.

– Хочешь сказать, я не в норме?

– Ты «вне нормы», – сухо замечает она, – как тот мозг.

– Боже мой, ты только что сделала отсылку к фильму «Юный Франкенштейн»?!¹¹

– Может быть. А что?

– Что? Да просто это мой самый любимый фильм, вот и все!

– Правда? – спрашивает Грейс, часто моргая. – Это и мой самый любимый фильм! Я считаю Мела Брукса…

– Гением! – заканчиваю я за нее. – Я тоже!

После того как мы некоторое время молча смотрим друг на друга, завороженные и с перехваченным дыханием, Грейс смеется.

– Думаю, нам лучше заняться чем-нибудь другим, пока мои близнецы не превратились в тройняшек.

Я быстро и страстно целую ее.

– О, милая, у тебя там уже пятеро на подходе.

Она морщится.

– Пятеро? Боже. Как ты вообще умудряешься ходить на свидания?

Я шепчу ей на ухо: – Эти тридцать секунд – просто легенда.

Грейс смеется, отстраняется и хлопает меня по руке.

– Да, конечно. Будем надеяться, что твоя церковь такая же легендарная, как о ней говорят, иначе все закончится, не успев начаться.

«Все закончится, не успев начаться».

Успокойте мое гребаное бьющееся сердце.

Как так вышло, что я дожил до двадцати девяти лет и никогда еще не чувствовал себя таким живым?