Текст книги "Согреши со мной (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
Грейс
– Выше, папочка! Выше!
Отец смеется, стоя по одну сторону от металлических качелей на нашей неровной лужайке.
– Ты взлетишь слишком высоко, кроха! Скоро ты коснешься солнца!
Но когда качели опускаются, а потом снова взмывают вверх, он кладет обе руки мне на спину и подталкивает меня, как всегда, когда я его об этом прошу.
Я кричу от восторга, вытянув перед собой босые ноги, мои длинные волосы развеваются. Солнце светит так ярко. Небо такое голубое. Нет ничего, что я любила бы больше, чем ощущение полета и уверенные руки отца на моей спине.
– Ужин готов! – кричит мама из открытого кухонного окна.
Широко улыбаясь, она машет нам рукой, стоя в проеме между желтыми занавесками в цветочек. Папа говорит, что я унаследовала от нее свою красивую улыбку. И рыжие волосы тоже.
– Сейчас будем, милая! – кричит папа в ответ.
Когда качели снова опускаются, я умоляю: – Еще разок, папочка! Еще разок!
Он смеется.
– Ты же слышала маму, кроха.
Но потом он обхватывает меня руками за спину и толкает настолько сильно, что я взлетаю так высоко, что, кажется, вот-вот коснусь солнца.
Холод.
Электронный писк.
Запах антисептика, от которого щиплет в носу.
Боже, как же я ненавижу этот запах.
Не холод и не писк, а именно запах наконец заставляет меня открыть глаза, хотя мне хочется вечно лежать здесь, в этой непроглядной тьме. Я должна выяснить, чем вызван этот кислотный запах, и избавиться от него.
В поле зрения появляется комната. Белые стены, пол, выложенный белой плиткой, и бледно-голубая занавеска, свисающая с потолка на металлическом карнизе с кольцами. На стене напротив меня висит телевизор с плоским экраном. Веки у меня тяжелые, такие тяжелые, что невозможно держать их открытыми больше секунды, поэтому я позволяю им закрыться под действием силы тяжести.
Через некоторое время кто-то произносит: – Мисс Стэнтон? Мисс Стэнтон, вы меня слышите?
Огромным усилием воли я заставляю разлепить веки. Надо мной склоняется пожилая женщина и смотрит на меня добрыми карими глазами. Она крупная, в розовом медицинском халате, ее волосы цвета соли с перцем собраны в неопрятный пучок. На шее висит золотой крест на цепочке, поблескивающий на свету.
У меня странное ощущение дежавю, как будто я уже была здесь, вот здесь, лежала на спине в незнакомой комнате, а надо мной склонилась та же женщина и смотрела на меня с сочувствием.
– Мисс Стэнтон, вы в больнице. Вы попали в аварию. Вы меня слышите?
Авария. Я попала в аварию.
Эта мысль слегка тревожит, но у меня пока нет сил по-настоящему испугаться. Пока достаточно того, что мне не больно. По крайней мере, это хорошая новость. Меня успокаивает отсутствие ощущений в теле.
Теперь, когда я об этом думаю, единственное, что болит, – это голова. Во рту пересохло, и я шепчу: – Воды.
Медсестра кивает, на мгновение исчезает из поля моего зрения, а затем возвращается с маленьким белым стаканчиком с гибкой соломинкой. Она помогает мне пить через соломинку, придерживая меня за шею.
– Я позову врача, – говорит она, когда я заканчиваю пить. – Он будет рад, что вы наконец пришли в себя.
Наконец? – думаю я, снова погружаясь в полусонное состояние.
Я не хочу знать, что она имеет в виду.
Минуту или неделю спустя мужской голос прерывает мои блуждающие мысли радостным возгласом: – Вот она! Добро пожаловать обратно в мир живых!
Он говорит как продавец. Кто бы это ни был, я уже знаю, что терпеть его не могу. Я приоткрываю один глаз. Рядом с моей кроватью стоит врач. На самом деле он похож на актера, играющего врача, потому что слишком хорош собой, чтобы тратить время на учебу в медицинском вузе, когда он мог бы зарабатывать миллионы, продавая зубную пасту по телевизору. Он высокий и хорошо сложенный, с волосами цвета хорошего виски и одной из тех идеальных улыбок, которые, как известно, стоят тысячи долларов. Его улыбка такая широкая и сияющая, что я закрываю глаза, от ее ослепительного блеска.
– Не вздумайте снова засыпать сейчас, Грейс, мы ждали этого момента три долгих дня!
Не называйте меня по имени, доктор Сияющая Улыбка, – думаю я раздраженно, но тут же отвлекаюсь на его слова.
– Три дня? Мы? – сонно повторяю я, с трудом подбирая слова.
– У вас был отек мозга, поэтому пришлось ввести вас в кому, чтобы взять ситуацию под контроль. – Он наклоняется надо мной и выключает какой-то аппарат, который пищал рядом с моей головой. – Возможно, вы будете дезориентированы или вас будет тошнить, но это совершенно нормально и не должно продлиться долго…
– Три дня? – снова спрашиваю я, на этот раз более настойчиво.
Доктор Сияющая Улыбка смотрит на меня сверху вниз.
– Да. Очень по-христиански с вашей стороны, если можно так выразиться.
Когда я молча смотрю на него, он радостно добавляет: – Знаете, «И на третий день Он воскрес»? – Его ухмылка становится еще шире. – Только в вашем случае, конечно, это «Она».
Я в аду. Это ад. А это фальшивый доктор, который на самом деле дьявол в обличье плохого телеактера с кричащими блестящими зубами, наказывает меня за каждый дурной поступок, который я совершила в своей жизни.
– Приятно познакомиться, Сатана. – бормочу я. – Ты выглядишь именно так, как я и думала. – Улыбка, как в рекламе зубной пасты, даже не дрогнула.
– Галлюцинации – это тоже нормально.
Он достает из кармана белого халата инструмент размером и формой напоминающий ручку, щелкает одним концом и без всякого предупреждения раздвигает веки моего глаза большим и указательным пальцами. Врач направляет луч света прямо мне в глаз.
– Почему у меня болит голова? – с трудом произношу я. – Я ранена? Что случилось? Где я?
Удовлетворившись тем, что он увидел в моем правом глазу, доктор Сияющая Улыбка направляет свет на левый. Через мгновение он кивает, пододвигает неудобный на вид пластиковый стул, стоящий рядом с маленьким столиком у окна, и садится у моей кровати. Затем закидывает ногу на ногу и серьезно смотрит на меня, и его нелепая улыбка контрастирует с выражением лица.
– Вы находитесь в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике. Вы попали в аварию на шоссе Пасифик-Коуст. Вы не справились с управлением на повороте без ограждения, вылетели с трассы и съехали с обрыва.
Вспышки воспоминаний замелькали перед глазами, как стробоскоп.
Дождь. Белая собака. Мой «Лексус» в неуправляемом заносе.
– Как я не разбилась?
Врач усмехается.
– Вы приземлились на песчаную насыпь. Прямо на нее, как вишенка на рожок с мороженым. По мне, так это чудо. Да, мэм. Настоящее чудо.
Когда я в явном замешательстве хмурюсь, он продолжает.
– Знаете, песчаная насыпь на пляже Малибу, гигантская песчаная дюна, которая тянется параллельно шоссе примерно на милю? Власти привезли на грузовиках тонны песка и насыпали его, чтобы защитить дорогу от эрозии во время зимних штормов, пока этим летом не сделают полноценное укрепление.
У меня остались смутные воспоминания о фотографиях в газете, на которых были изображены тонны песка, высыпанные на обочину шоссе и собранные в огромные кучи экскаваторами, работавшими на пляже.
Врач продолжает.
– Подушки безопасности спасли вас от более серьезных травм, но из-за них же вы получили травму головы. У вас хлыстовая травма, сотрясение мозга и небольшое кровоизлияние в мозг, а также отек…
Я так громко ахаю, что врач удивленно замолкает.
– Мой отец, – хриплю я, глядя на пустой экран телевизора, сердце бешено колотится.
Врач смотрит на телевизор, потом снова на меня, и откашливается.
– Как я уже сказал, когда вы выходите из наркоза, могут быть галлюцинации…
– Нет. Нет, я имею в виду, что помню своего отца. – В моих глазах стоят слезы, я смотрю на врача. – И маму тоже.
И Броуди.
– Черт возьми, – шепчу я и зажмуриваюсь в тщетной попытке отгородиться от воспоминаний.
Врач встает и через мгновение говорит: – Насколько я понимаю, у вас ретроградная амнезия из-за автомобильной аварии, в которую вы попали много лет назад.
Я не отвечаю. Я слишком поглощена нахлынувшими воспоминаниями и переполняющими меня эмоциями, которые внезапно вспыхивают во мне, как лесной пожар. Мне жарко, холодно, меня тошнит, кружится голова, и все это одновременно.
Броуди. Боже, Броуди. Нет.
– Я как можно скорее назначу вам консультацию со специалистом по проблемам с памятью, – говорит врач, – а пока я бы хотел провести несколько простых тестов, если вы не против.
Я молча киваю, хотя чувствую себя не очень хорошо, и изо всех сил стараюсь сдержать слезы, которые вот-вот хлынут из глаз.
У меня ужасное предчувствие, что если я дам волю слезам, то они не остановятся, и я в них утону.
Меня продержали в отделении интенсивной терапии еще два дня. Моя пухленькая заботливая медсестра – оказывается, ее зовут Каддлби24 – не спускает с меня глаз и безжалостно не дает мне погрузиться в то, что быстро превращается в разрушительную депрессию. Она заставляет меня есть, разговаривать и общаться с ней, хотя все, чего мне хочется, – свернуться калачиком и умереть.
– Пора обедать! – говорит Каддлби мне, входя в мою палату с материнской улыбкой и подносом, на котором стоят разные блюда, накрытые пищевой пленкой.
– Я не голодна.
Ее улыбка сменяется хмурым взглядом.
– Голодовка никому не поможет, детка, и уж точно не вам.
Она садится на край моей кровати, загораживая мне вид на телевизор, и вилкой накалывает кусок непонятного мяса, плавающий в непривлекательной комковатой подливе с одной из тарелок. Затем протягивает вилку мне.
– Ешьте, – требует она.
Я смотрю на загадочное мясо на конце вилки.
– Если вы сможете с уверенностью сказать, что это за животное, я подумаю о том, чтобы это съесть. А пока – нет, спасибо.
Каддлби машет вилкой у меня перед носом, как будто я непослушный малыш, которого она пытается подкупить конфетой.
– Ну же. Если вы не будете есть, я расскажу доктору Голд, что вы видели смурфиков и гремлинов по всей комнате.
Я сверлю ее взглядом.
– Это шантаж.
Она мило улыбается мне в ответ.
– Таковы правила, детка. Ешьте, а то я сообщу, что у вас галлюцинации, и вам придется остаться здесь со мной и нашей изысканной едой еще на какое-то время.
Я бросаю на нее испепеляющий взгляд, но медсестра и бровью не ведет. Тогда я беру вилку, засовываю в рот отвратительный кусок мяса и жую.
– По-моему, это крыса, – говорю я с набитым ртом.
Каддлби какое-то время смотрит на меня, не отводя взгляда, пока я не проглатываю, а потом спрашивает: – Сегодня есть что-нибудь новенькое?
Она имеет в виду мою память. С тех пор как я очнулась после наркоза, воспоминания о детстве возвращаются урывками, как в старых кинокамерах с ручным заводом, проецируя в моей голове дрожащие черно-белые картинки.
По словам специалиста по восстановлению памяти, которого мне назначили в больнице, новая травма могла открыть старые нейронные пути и высвободить давно забытые воспоминания. Он также предположил, что моя амнезия могла быть психогенной – то есть вызванной стрессом, а не повреждением тканей, – но больше не высказывал эту гипотезу, увидев мой убийственный взгляд.
– У меня был кот по кличке Скуби, – отвечаю я. – Маленький, лохматый, рыжий, с хриплым мяуканьем.
Я не добавляю, что любила этого кота с яростной, слепой преданностью ребенка и плакала, когда вспоминала, что его сбила машина прямо перед моим домом, когда мне было одиннадцать.
Мы с Каддлби сидим молча, пока она не говорит: – Он все еще там.
Мое сердце бешено колотится. Пытаясь унять внезапную дрожь в руках, я медленно кладу вилку на поднос.
– Вызовите полицию.
Она вздыхает.
– Это общественное место ожидания. Он не делает ничего такого, из-за чего у него могли бы возникнуть проблемы, и никому не мешает…
– Он мешает мне!
Мы молча смотрим друг на друга. Не упоминая больше о Броуди, который, по словам медсестры, уже пять дней не выходит из приемной, она переходит к более безопасной теме.
– Твои подруги тоже хотят тебя увидеть. Блондинка с очаровательным малышом сегодня ушла домой, но другая, брюнетка с красавцем-мужем, – они же знаменитости, да? Охрана не пускает журналистов на территорию, но репортеры ползают по всей парковке.
– Кэт, – глухо говорю я.
– Она вернулась. Взбесилась, когда узнала, что ты по-прежнему никого не хочешь видеть. Остальные медсестры ее боятся. – Она тихо смеется. – Она та еще заноза. Маленькая, но бойкая. Боюсь, она выломает двери в отделение интенсивной терапии!
Я отворачиваюсь и смотрю в окно. На улице пасмурно, небо серое, как графит. Такое же холодное и безжизненное, как моя душа.
В каком-то смысле я даже рада, что ко мне не пускают посетителей, потому что знаю: как только я увижу девочек, я сорвусь. А я пока не готова к этому. Сначала мне нужно кое-что сделать. Как только меня выпишут из больницы, я сразу пойду в полицейский участок и подам заявление.
Я точно знаю, что в Калифорнии нет срока давности за убийство.
– Не могли бы вы ей передать…
– Что передать? – грубо спрашивает голос из дверного проема.
Там стоит Барни, его почти не узнать в мятой одежде, с недельной щетиной на щеках и темными кругами под глазами. Рукава его рубашки закатаны, обнажая предплечья, покрытые загадочными татуировками от внутренней стороны запястий до локтей, где они исчезают под рукавами.
Они в точности повторяют татуировку на груди Броуди.
Вздрогнув, медсестра Каддлби быстро вскакивает.
– Вам нельзя здесь находиться! Уходите!
– Я не уйду, пока она меня не выслушает, – говорит Барни.
Мое сердце бьется так сильно, что мне трудно дышать.
– Охрана! – зовет медсестра.
– Подождите, – произношу я, – впустите его. Все в порядке.
Медсестра смотрит на меня, изучает мое лицо, а затем спрашивает: – Он ваш близкий родственник?
Мы с Барни переглядываемся. Наконец, с бешено колотящимся сердцем, я киваю. Она оглядывает Барни, прищурившись, явно не веря мне, но не может выгнать его, раз я сказала, что это так.
– Я буду снаружи. У вас десять минут.
Она быстро проходит мимо Барни, огибает его, выходя из палаты, и останавливается у поста медсестры в коридоре. Она не сводит с него глаз, пока тот медленно входит внутрь.
Барни останавливается у изножья моей кровати и смотрит на меня.
– У тебя не десять минут, а шестьдесят секунд, – выпаливаю я, – так что постарайся уложиться.
Он слегка улыбается и говорит: – Не могу передать, какое облегчение я испытываю, видя тебя, Ангелочек. Выглядишь ужасно.
– Ты выглядишь еще хуже. Время идет.
Барни тяжело вздыхает, проводит рукой по голове и начинает говорить, его голос звучит грубо, как будто он проглотил горсть гравия.
– Броуди было двадцать два, когда он присоединился в группу, сразу после колледжа. Сначала я думал, что он просто очередной поверхностный богатенький сынок, который учился за счет папочки, у которого денег и баб было больше, чем он знал, что с ними делать.
Я краснею. Барни продолжает, не моргнув глазом.
– Но он был серьезнее, чем казалось. Много работал, был больше, чем кто-либо другой, предан идее создания хорошей музыки, у него были четкие приоритеты. – Голос Барни становится тише. – Но была и темная сторона. Большую часть времени он держал ее под контролем, но каждый год, в один и тот же день, она вырывалась наружу.
Я сглатываю и скрещиваю трясущиеся руки на груди.
– После трех провальных Дней святого Патрика подряд – пьяных выходок, драк с парнями вдвое крупнее его, после которых он оказывался в больнице, – я заставил его рассказать, в чем дело. История, которую я услышал…
– Ты хочешь, чтоб я его пожалела? – с отвращением перебиваю я. – Он сказал тебе, что мой отец остался почти без головы? Что его тело и тело моей матери так сильно обгорели, что власти несколько дней не могли их опознать? Что я проползла почти километр, чтобы найти помощь, а все это время на меня сыпался пепел моих родителей?
Барни медленно вздыхает и тихо произносит: – Грейс, за рулем машины, которая сбила твоих родителей, был не Броуди. За рулем был его отец. И он был в стельку пьян.
Меня словно ударили по лицу холодной, жесткой ладонью. Я молча смотрю на Барни, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.
Тяжело ступая, Барни медленно обходит кровать. Он подтягивает к себе уродливый пластиковый стул, опускается на него и вздыхает.
– Он был местным политиком в Канзасе, сукин сын, насколько я понимаю, готовился баллотироваться в сенат. Они с Броуди приехали в город на прослушивание Броуди в музыкальную школу Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Отец оставил его на прослушивании, напился в местном баре и сел за руль. После… он заставил Броуди покинуть место происшествия. Других свидетелей не было.
Темные глаза Барни блестят. Он впивается в меня взглядом.
– Броуди вытащил тебя из машины до того, как она взорвалась. Он спас тебе жизнь, Грейс. Ты это помнишь?
Я не могу ни о чем думать. Не могу говорить. И едва могу дышать. Из моего горла вырывается тихий возглас ужаса.
Барни проводит рукой по волосам и снова вздыхает.
– Через несколько дней после возвращения домой он не смог справиться с чувством вины за то, что позволил отцу увести себя с места аварии. Он пошел в полицию Топики и рассказал, что произошло. Но из-за того, кем был его отец, а также из-за их давней дружбы с начальником полиции, и из-за заявления отца о том, что его сын в последнее время пристрастился к наркотикам, полиция отмахнулась от этого, назвав это «семейным конфликтом». Они даже не стали проверять заявление Броуди.
Броуди не был за рулем. Отец Броуди был пьян. Броуди обратился в полицию, но ему не поверили.
Отец Броуди убил моих родителей.
Я не могу это осознать. Ничто из этого. Меня тошнит, прошибает холодный пот, ладони и подмышки становятся влажными.
– Но… их машина. Должны были остаться вещественные доказательства…
– Да, должны были. Если бы они не ехали на арендованной машине от компании, принадлежавшей хорошему другу отца Броуди. С которым он служил в армии. С которым, когда мистер Скотт был избран в конгресс, у него был очень выгодный контракт на предоставление услуг по аренде автомобилей для правительства штата Канзас. Арендованную машину, на которой они ехали в ту ночь, починили и перекрасили в кратчайшие сроки, а Броуди так жестоко избили за то, что он обратился в полицию, что он несколько дней не вставал с постели. Избиения продолжались до тех пор, пока Броуди не дал отпор и не сломал отцу челюсть. После этого он уехал учиться в колледж, и они больше никогда не разговаривали.
Моя голова раскалывается. Я закрываю глаза и сжимаю лоб обеими руками, отчаянно пытаясь понять, о чем говорит Барни. Но не могу. Никто не смог бы понять такого.
– Как только он переехал в ЛосАнджелес, он попытался найти тебя. У него было только имя из газеты, статья, которую он вырезал и хранил в бумажнике.
Барни вытаскивает из заднего кармана свой бумажник, открывает его, достает сложенный лист газетной бумаги и протягивает его мне.
Я беру его, но мои пальцы так сильно дрожат, что я едва могу держать его ровно.
Пара, погибшая в результате аварии, опознана.
Власти обнародовали имена мужа и жены, погибших в результате трагического происшествия в День святого Патрика. Роберт и Элизабет Ван дер Пул ехали по Беверли-Глен-роуд в Брентвуде примерно в шесть часов вечера, когда в их машину сзади врезалось другое транспортное средство. От удара «Хонда» Ван дер Пулов съехала с дороги в неглубокий овраг, перевернулась и врезалась в столб.
Полиция сообщает, что они все еще разыскивают вторую машину, у которой, скорее всего, сильно повреждена передняя часть. Водитель скрылся с места происшествия и до сих пор не найден.
У Ван дер Пулов осталась дочь Диана, которая восстанавливается после травм, полученных в результате аварии.
Смерть моих родителей описана на газетной полосе длиной в десять сантиметров без какой-либо иллюстрации.
Эту вырезку Броуди носил в бумажнике тринадцать лет.
Статья расплывается перед глазами, потому что я плачу.
– Откуда мне знать, что это правда? Откуда мне знать, что за рулем был не Броуди? Что он не выдумал свою невиновность, не свалил все на своего покойного отца и не отправил тебя сюда с еще большей ложью?
Барни качает головой.
– Он рассказал мне об этом четыре года назад, Грейс, задолго до того, как ваши пути снова пересеклись. Тогда он спросил меня, не могу ли я помочь ему найти Диану Ван дер Пул, чтобы он мог сказать ей, как сожалеет и как ненавидит себя за то, что повел себя, как трус, и как он готов сделать все, что в его силах, чтобы помочь ей. Но мне повезло не больше, чем ему. О ней уже давно никто не слышал. Она исчезла с лица земли, словно ее похитили инопланетяне.
Его голос смягчается.
– И теперь мы знаем почему.
У меня учащенное дыхание. Я не могу сосредоточиться ни на одной мысли, и меня бросает из одного воспоминания в другое, а боль накатывает волнами. Мне хочется кричать, что-нибудь разбить и убежать, куда угодно, как можно быстрее, но я могу только сидеть на больничной койке и смотреть на Барни, пока остатки самообладания покидают меня.
Раньше я никогда не верила в судьбу и предопределение. Я гордилась своим хладнокровием и рациональным мышлением. Но теперь я думаю, что весь этот жесткий контроль, который я так усердно культивировала и которым так долго ограничивала свою жизнь, был не более чем замком из песка. Иллюзией, эфемерной, как дуновение ветра.
Судьба все это время держала меня за руку.
Тринадцать лет назад моя жизнь буквально столкнулась с жизнью Броуди, и хотя я сделала все, что было в моих силах, чтобы забыть о своем прошлом, судьба была полна решимости свести нас снова.
Теперь мне остается только сделать свой выбор: продолжать борьбу или сдаться.
Мой голос звучит так же прерывисто, как бьется мое сердце: – У тебя на руках такая же татуировка, как у Броуди над крыльями ангела.
Барни смотрит на свои предплечья, а потом поднимает взгляд на меня.
– Он сделал их в ту же ночь, когда рассказал мне эту историю, после того как спросил, что это означает.
– И что это означает?
Его лицо мрачнеет. Он долго молчит. Потом бормочет: – Это на арабском, и я больше никогда не произнесу это вслух. У Броуди тоже татуировка на арабском, но там написано кое-что другое.
У меня сердце уходит в пятки, когда я спрашиваю: – Что там написано?
– Этот вопрос тебе надо задавать ему.
– Я спрашиваю тебя, Барни. Скажи, что там написано.
Барни медленно встает. Он смотрит на меня сверху вниз с непроницаемым выражением лица. Наконец, когда я уже думаю, что он больше не заговорит, он произносит: – «Непрощенный».
У меня перехватывает дыхание.
«Ты сожалеешь о том, что сделал? Тогда я тебя прощаю», – сказала я Броуди, совершенно не подозревая, что именно я ему прощаю.
Мое лицо морщится. Я начинаю всхлипывать, громкие, неистовые рыдания сотрясают мое тело и эхом разносятся по палате. Я наклоняюсь, закрываю лицо руками и отдаюсь им. Барни успокаивающе кладет руку мне на плечо, и тут в палату с криком врывается сестра Каддлби.
– Что происходит? Уберите от нее руки! – Она поворачивается и кричит в коридор. – Охрана! Охрана!
– Ради всего святого, женщина, она просто плачет! – кричит Барни на медсестру.
И тут в палату врывается Кэт, глаза у нее безумные, длинные темные волосы развеваются. Увидев меня, она разражается целой очередью проклятий. Затем несется через всю палату, отшвыривая в сторону медсестру, которая в ужасе визжит.
Кэт набрасывается на меня и обнимает так крепко, что мне становится больно.
– Скажи, что с тобой все в порядке, – умоляет она.
Я так сильно плачу, что не могу ответить.
Барни мягко говорит: – С ней все в порядке, Кэт. Она просто перенервничала. В таких обстоятельствах это нормально.
Кэт обнимает меня еще крепче и тоже начинает плакать.
– Черт возьми, сумасшедшая сучка, – произносит она сквозь слезы, – если ты еще хоть раз меня так напугаешь, я надеру тебе задницу так, что ты ходить не сможешь!
– Охрана! – кричит медсестра Каддлби, выбегая из палаты.
Я не могу сдержать смех сквозь слезы.
Кэт отстраняется и обхватывает мое лицо руками, затем шепчет: – Мне так жаль, милая. Я даже представить себе не могу, через что ты проходишь.
– Значит, все знают о…? – почему-то я не могу произнести имя Броуди.
Кэт кивает, с трудом сглотнув.
– Они с Барни всё нам рассказали. Не знаю, уместно ли сейчас это говорить, но, думаю, тебе стоит знать, что эта ситуация его убивает. Он не знает, все ли с тобой в порядке, доживешь ли ты до того, чтобы узнать, что произошло на самом деле, и простишь ли его… Броуди сам не свой. Он ничего не ест и почти не разговаривает. Он не переодевался и не мылся пять дней.
Ее голос становится тише.
– Он был первым на месте происшествия, дорогая, когда ты сорвалась с обрыва в Малибу. Он снова вытащил тебя из машины. Броуди думал, что снова тебя потерял. Представляешь? Я никогда не видела, чтобы кому-то было так больно. Я волнуюсь… – она прикусывает губу. – Честно говоря, я боюсь, что он может причинить себе вред.
У меня внутри все переворачивается. Не знаю, что я ожидала услышать, но точно не это.
– Все будет в порядке, – говорит Барни. – Я с ним поговорю. Как только он узнает, что я тебя видел и что с тобой все будет хорошо…
– Ты не можешь с ним поговорить,– произносит Кэт. – Его нет.
– Нет? – повторяю я. – Где он?
Она качает головой.
– Не знаю. Сразу после того, как Барни вышел из приемной, Броуди встал со стула, на котором просидел всю неделю, и молча ушел. Даже когда я позвала его по имени, он просто шел как зомби, не оглядываясь.
Барни протяжно вздыхает: – Черт. – Мы с Кэт смотрим на него, и он с обреченным видом говорит: – Кажется, я знаю, куда он пошел.
