Текст книги "Согреши со мной (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Грейс
Час спустя, как раз в тот момент, когда Томас собирается узнать, как продвигаются роды Хлои, из-за угла в коридоре появляются Эй Джей и мать Хлои. Она держит его под руку и осторожно ведет, тихо и мрачно наставляя.
На щеках Эй Джея блестят слезы.
У меня внутри все сжимается. Все замолкают. Кенджи, сидящий рядом со мной, в ужасе хватает меня за руку. Моментально настроение в комнате меняется от радостного до пугающего.
Если Эй Джей Эдвардс – крутой и опасный мужчина – плачет, это может означать только одно.
Беда.
Кэт вскакивает с кресла, стоящего с другой стороны от меня, и кричит: – Эй Джей?
Он делает долгий прерывистый вдох. Его губы шевелятся, но не издают ни звука.
Элизабет гладит его по руке и тихо говорит: – Все в порядке, милый. Расскажи им.
Все встают. Никто не издает ни звука, кроме Томаса, который делает несколько шагов вперед и с трудом выговаривает: – Что? Что случилось?
Эй Джей издает ужасный сдавленный звук. Он проводит тыльной стороной ладони по глазам. Затем глубоко вздыхает и кричит во весь голос: – ЭТО ДЕВОЧКА!
На мгновение наступает гробовая тишина.
Потом мы все начинаем кричать и бросаемся к нему, все говорят одновременно.
Я обнимаю здоровенные плечи Эй Джея. Слышу грубоватые поздравления ребят, радостные возгласы Кэт, облегченные ругательства Томаса. Крик Кенджи звучит как сирена воздушной тревоги. Мы – большой клубок смеха и слез – обнимаемся, прижимаемся друг к другу, прыгаем и толкаемся, устраиваем сцену, но никому до этого нет дела.
У Хлои и Эй Джея родилась маленькая девочка.
Впервые на моей памяти я начинаю плакать.
– Поздравляю, здоровяк, – шепчу я, уткнувшись мокрым лицом в плечо Эй Джея. – Ты стал папой.
Эй Джей рыдает, как младенец, и прижимается ко мне лбом. Он плачет так сильно, что все его тело сотрясается.
– Я п-папочка, – хрипло повторяет он и снова начинает рыдать.
Я смеюсь сквозь слезы. Счастье разливается по моей груди, оно такое горячее и сильное, что кажется, будто вот-вот разорвет меня на части.
– Надеюсь, мы вас не слишком напугали! – говорит Элизабет. – Эй Джей хотел сам вам все рассказать, так что мне пришлось дать ему время прийти в себя. – Она смотрит на него с сияющей гордостью. – Он был опорой для Хлои в родильном зале, но как только доктор передал ему ребенка… ну, в общем, Эй Джей не смог сдержаться.
Он снова всхлипывает.
Я никогда не видела ничего более милого.
– Как Хлоя? – спрашиваю я.
– Идеально, – отвечает Элизабет. – Ее врач сказал, что никогда не видел таких быстрых и легких первых родов. Она тужилась всего семнадцать минут! И уже кормит грудью Эбигейл. Лучше и быть не могло.
Эй Джей энергично кивает, сглатывая и икая.
– Эбигейл Александра Элизабет Эдвардс, – дрожащим голосом шепчет Кэт.
Это имя выбрали Хлоя и Эй Джей для своей дочери. Чтобы почтить память матери Эй Джея и в честь матери Хлои, они дали дочери два вторых имени. Я смотрю в полные слез глаза Кэт и протягиваю ей руку. Мы крепко сжимаем друг друга и улыбаемся.
– Когда мы увидим нашу малышку? – всхлипывает Кенджи.
Его лицо покрыто пятнами. На щеках следы туши. Одна из накладных ресниц свисает набок. Если бы он знал, как сейчас выглядит, то упал бы в обморок.
– К Хлое можно будет зайти, как только она будет готова. Через несколько минут ее переведут из родильного отделение. Я знаю, что она захочет сразу же вас увидеть. – Элизабет переводит взгляд на меня. – Она очень хотела, чтобы вы, девочки, были с ней во время родов, но по правилам больницы в родильной палате могут находиться максимум два человека.
– Мы знаем.
Я провожу пальцами под глазами. Из-за моего плеча появляется салфетка. Я оборачиваюсь. Броуди подмигивает мне и молча машет салфеткой.
– Спасибо. – Я беру ее, вытираю лицо, пытаюсь не проникнуться к нему еще большей симпатией за то, что он такой милый и заботливый, но у меня ничего не выходит, и я решаю, что мне нужно еще выпить, потому что этот день слишком эмоциональный, чтобы переживать его трезвой.
– Томас, – говорю я, поворачиваясь к нему. – В мини-баре есть шампанское?
– Ты спрашиваешь есть ли шампанское? – усмехается он, расправляя плечи и выпячивая подбородок. – С таким же успехом можно спросить, есть ли у Папы Римского забавные шляпы!
Он поднимает руку, словно генерал, отдающий приказ своим войскам.
– Прошу за мной! – громко говорит он.
Словно обезумевшая орда варваров, мы несемся по коридору больницы, улюлюкая, вопя и пугая до смерти ничего не подозревающих медсестер и врачей.
Существо, закутанное в розовое одеяльце, которое я держу на руках, смотрит на меня затуманенным взглядом, приоткрыв рот, словно человек, проснувшийся после бурной ночи. Оно такое удивительно красивое, что я могу лишь молча любоваться им.
Ей, – мысленно поправляю себя. Я смотрю на нее, на малышку Эбигейл, и мне кажется, что все, что я знала о жизни, – полная чушь.
Сегодня у меня произошло два важных события: я плакала и влюбилась.
В ребенка, конечно же.
Не успеете оглянуться, как я буду ходить в спортивных штанах по улице и подбирать бродячих кошек.
– Она такая идеальная, – шепчу я, любуясь крошечными ручками, обхватившими мой большой палец. У нее глаза отца – золотисто-янтарные, цвета хорошего виски, – но во всем остальном она вылитая Хлоя: от пухлых губ до длинных изящных рук и тонких светлых локонов на макушке, нежных, как пух цыпленка.
Что ж, кое-что еще она унаследовала от отца.
Девочка огромного роста для новорожденного младенца.
– Из этого ребенка выйдет спортсмен, – размышляет Барни, глядя на Эбби поверх моего плеча. – Может, пловчиха. Или волейболистка.
– Или звезда баскетбола, – вмешивается Нико. – Какой, говоришь, у нее рост?
Он смотрит на Хлою. Она лежит на больничной койке, подложив под спину кучу подушек, и мечтательно улыбается. Она сияет и выглядит великолепно, как и не подобает человеку, только что пропустившему через родовые пути младенца весом четыре килограмма и двести грамм.
Она говорит: – Кажется, около полукилометра.
Эй Джей, наконец-то успокоившись, сидит в кресле рядом с кроватью Хлои и посмеивается.
– Шестьдесят один сантиметр, – говорит он.
Нико первый оправляется от шока: – О боже, братан!
Мы все в ужасе и восхищении одновременно смотрим на Хлою.
– Вам станет еще хуже, – говорит она, – когда я скажу, что у меня были слишком раскрыта шейка матки, чтобы сделать эпидуральную анестезию. Я родила без обезболивания.
Кенджи, обмахиваясь рукой, как веером, и тихо постанывая, опускается на стул в противоположном конце комнаты.
Кэт бросает на Эй Джея испепеляющий взгляд. Он этого не видит, но это ее не останавливает. Она рявкает: – Я хочу сказать вам только одно слово, мистер Эдвардс! Бриллианты!
Улыбнувшись, Эй Джей подносит руку Хлои к губам и нежно целует.
– Уже работаю над этим, тетушка Кэт.
Услышав, как он произносит «тетушка Кэт», она поджимает нижнюю губу. Затем взяв себя в руки говорит: – Ну тогда ладно.
Ее голос срывается на последнем слове. Нико с улыбкой обнимает ее и шепчет на ухо что-то вроде «моя сладенькая».
– Можно я ее подержу?
Мы все по очереди брали малышку на руки, кроме Броуди, который теперь стоит передо мной, вытянув руки и шевеля пальцами в жесте «дай мне». Я осторожно передаю Эбби ему на руки, отступаю на шаг и смотрю, как он воркует с ней, нежно покачивая и корча смешные рожицы.
Кажется, ему очень удобно держать на руках ребенка. Интересно, насколько близки его отношения с сестрой и ее детьми.
А потом я задаюсь вопросом, что, черт возьми, происходит с моей маткой, потому что, клянусь, от того, как он прижимает к себе эту малышку, у меня заныли яичники. Я резко отворачиваюсь.
– Томас, налей еще шампанского, пожалуйста! – говорю я.
– Сейчас принесу!
Когда он протягивает мне полный бокал, я не обращаю внимания на то, как Кэт искоса смотрит на меня, прищурившись.
Эта женщина явно шпионит на ЦРУ!
– Что ж, думаю, нам пора идти, чтобы ты могла отдохнуть, – говорит Крис за себя и Итана, которые, похоже, действуют как единое целое, всегда приходя и уходя вместе. Они подходят к кровати Хлои и прощаются: каждый наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку, потом они с Эй Джеем ударяют кулаками, а затем обнимаются с Нико, Кэт и Барни. Они пожимают руки Томасу и Элизабет, которые оба сияют от гордости и выглядят так, будто готовы пуститься в пляс.
Не вставая со стула, Кенджи поднимает украшенную драгоценными камнями левую руку в сторону Криса и Итана. Вместо поцелуя, которого, судя по всему, ждет Кенджи, Крис пожимает ему мизинец. Итан ухмыляется и делает то же самое.
Кенджи вздыхает и машет им рукой, как непослушным детям.
– Увидимся на новоселье в следующую субботу? – спрашивает Броуди.
Крис кивает с таким энтузиазмом, что я боюсь, как бы его шея не хрустнула.
– Чувак, не могу дождаться, когда увижу твой новый дом! Мы обязательно приедем.
– А что нам нужно привезти, – вмешивается Итан, – кроме проституток?
Кэт и Хлоя одновременно кричат: «НИКАКИХ ПРОСТИТУТОК!»
Элизабет вздрагивает от этого и проливает шампанское на свой пиджак «Шанель».
– Шучу, чуваки! – смеется Итан. – Расслабьтесь.
– Я тебе сейчас расслаблюсь, – рычит Хлоя.
Эй Джей закрывает лицо руками и безуспешно пытается сдержать смех.
– Можешь ничего не привозить, – ухмыляется Броуди. – Я все купил. – Он подходит к Хлое и осторожно передает ей Эбби, затем поворачивается к ребятам. – В четыре, хорошо?
Итан и Крис соглашаются, ударяются кулаками с Броуди, обнимаются со мной и уходят. Тут Броуди поворачивается ко мне и впивается в меня взглядом.
– Ты ведь приедешь, да…
Это был вопрос или утверждение? И почему я надеюсь, что это было утверждение? Боже, мне нужно как можно скорее уйти от этого человека.
– Конечно, ты приглашена, – говорит он так, будто я идиотка. – Ты же своя.
– Своя?
Броуди кивает, и я любуюсь тем, как его волосы спадают на воротник рубашки. У него очень красивые волосы, блестящие и густые, очень мягкие на вид, так и хочется их потрогать.
К черту все. Надо просто выпрыгнуть из окна и покончить с этим.
– Да, – говорит Броуди. – Своя. Ну, знаешь, – он лениво очерчивает в воздухе круг указательным пальцем. – Часть внутреннего круга.
И вот, в довершение всего, моя вагина решает, что ей очень хотелось бы познакомиться с пальцем Броуди, потому что от его слов «своя» и «внутренний круг» в сочетании с движением его узкого пальца по часовой стрелке меня пронзает волна чистого вожделения, и моя киска начинает пульсировать.
Наконец-то моему мозгу надоела эта чушь. И он недвусмысленно кричит мне: ОСТАНОВИСЬ.
Влечение – это одно. Я понимаю, что оно означает. Это просто, понятно, все знают, чего ожидать: бац-бум, а теперь убирайся из моей спальни. То, что я чувствую к Броуди, настолько выходит за рамки влечения, что это даже не из той же оперы.
Именно поэтому оно так опасно.
Вот почему мне нужно остановить это безумие, пока не стало еще хуже.
Я натянуто улыбаюсь, избегая пристального взгляда Броуди, и холодно говорю: – Спасибо за приглашение, но в следующую субботу я занята.
Я резко отворачиваюсь от него, ставлю пустой бокал из-под шампанского на ближайшую консоль, подхожу к Хлое и целую ее в лоб.
– Я тоже ухожу, но вернусь завтра, хорошо?
Хлоя кивает.
– Я не знаю, сколько мы здесь пробудем, так что сначала позвони мне. Может, сегодня вечером меня отпустят домой.
– Уже? – в ужасе спрашиваю я.
– Это не отель, Грейс, – усмехается Хлоя. – К тому же мне не терпится забраться в свою постель.
– О нет! – вскрикиваю я, кое-что вспомнив. Хлоя смотрит на меня с удивлением.
– Что случилось?
– Я не проверила, сколько нитей в простынях, и не купила тебе свечи в сувенирном магазине!
Хлоя качает головой и смеется.
– Все нормально, не беспокойся.
– Я хочу, чтобы тебе было хорошо!
Она смотрит на меня сияющими голубыми глазами. Ее улыбка – само воплощение ангельского образа. Хлоя тихо говорит: – О, Грейси, мне так хорошо, как никогда в жизни.
Я знаю, что она говорит не о кровати. Я смотрю на них – на мою прекрасную подругу и ее идеальную малышку, на мужчину, сидящего рядом, который буквально принял пулю за них, – и с болью в сердце понимаю, что сегодня не все закончилось.
Потому что я испытываю еще одну эмоцию, которую никогда раньше не ощущала. Она уродливая, холодная и опасная, как змея, свернувшаяся кольцами у меня в животе. Я отшатываюсь от нее, как от шипящей змеи, которая вот-вот набросится и вонзит клыки мне в ногу.
Это такое острое ощущение, что я практически чувствую его вкус, такое глубокое, что я ощущаю его всеми фибрами души.
Это зависть.
Меня переполняют стыд и растерянность. Это не в моем характере. Это не я, а та, кто проливает слезы, испытывает зависть и не может совладать со своими чувствами рядом с привлекательным мужчиной.
Мне не нравится эта женщина. Кем бы она ни была, я должна запереть ее в сундуке и выбросить ключ, потому что она слишком непредсказуема, чтобы ей можно было доверять.
Я выдавливаю из себя улыбку и говорю: – Люблю тебя, дорогая.
Хлоя улыбается в ответ.
– Я тоже тебя люблю.
Я обхожу кровать и обнимаю Эй Джея.
– Ты молодец, – шепчу я ему на ухо.
На его лице спокойствие, гордость и огромное удовлетворение. Он сжимает мою руку, которой я обнимаю его за плечи.
– Я ничего не сделал. Я просто самый везучий ублюдок на планете.
Элизабет позади нас поправляет его: – Что за выражение, дорогой!
Я подхожу к ней и Томасу, обнимаю их обоих и прощаюсь. То же самое я делаю с Нико и Кэт, которая смотрит на меня слишком пристально, так что я поскорее ускользаю с беззаботной улыбкой.
А потом прощаюсь с Кенджи.
– Тетя Кенджи, – говорю я, глядя на него сверху вниз, – ты сегодня был великолепен. Я очень горжусь тобой.
– Правда? – отвечает он, прихорашиваясь.
– Да. Ты не зацикливался на себе, не жаловался… особо и ни разу не упал в обморок.
Его глаза застилает пелена. Он начинает быстро моргать, как будто у него в глаз попала соринка.
– О, дорогая, как мило с твоей стороны. Мне все равно, что там говорят, но ты не какая-нибудь людоедка с осколком льда в груди, где должно быть сердце.
Вот, друзья, версия искреннего комплимента от Кенджи.
– Спасибо. Учитывая источник, это дорогого стоит. – Я наклоняюсь и целую его в щеку.
Затем я поворачиваюсь к двери и сталкиваюсь лицом к лицу с Барни и Броуди. Они загораживают дверной проем и смотрят на меня так, словно стоят в очереди за автографом их любимого автора эротической литературы.
– Ребята, – осторожно говорю я. – Приятно было повидаться.
– Мне тоже, Грейс, – отвечает Броуди. – Всегда рад тебя видеть.
Он делает акцент на слове «видеть». По тому, как он подмигивает и приподнимает уголок рта, я понимаю, что он имеет в виду нашу короткую встречу в ванной в доме у Нико, когда он прижал меня к раковине и попытался поцеловать. Я велела ему отвалить и перечислила целый список причин, по которым он мне неинтересен, но перед этим не упустила возможности поглазеть на выпуклость на его джинсах.
В смысле, может, я и холодная, но уж точно не мертвая.
– Да. И, э-э… я не шутил, – говорит Барни. – Если тебе когда-нибудь понадобится компания на работе… – Он пожимает широкими плечами, оставляя недосказанность висеть в воздухе между нами, словно вызов.
Выражение лица Броуди становится мрачным. Он бросает острый взгляд на Барни, а затем снова смотрит на меня.
– Если в субботу у тебя изменятся планы, я буду рад тебя видеть, – произносит он.
В голове у меня всплывает откровенная картина того, как Броуди «видит» меня, и я слышу наши сладострастные стоны и звук, с которым изголовье кровати ударяется о стену, пока Броуди трахает меня сзади, а я стою на коленях, уткнувшись лицом в подушку.
Великая богиня чего угодно, вытащи меня отсюда СЕЙЧАС ЖЕ.
– Извини. У меня свидание, – чопорно говорю я.
Улыбка на лице Барни слишком самодовольная. Меня это раздражает. То, что я отказала Броуди, еще не значит, что я хочу, чтобы кто-то радовался этому. Я поворачиваюсь к Барни.
– И я пошутила. Я всегда работаю одна. Но спасибо за предложение.
Я прохожу мимо них, беру сумочку с маленького столика у входа и ухожу, даже не оглянувшись и стуча каблуками по полу.
Как раз перед тем, как я оказываюсь вне пределов слышимости, до меня доносится смешок Барни.
– Она всегда такая непробиваемая?
– Чувак, ты даже не представляешь, – вздыхает Броуди.
Я начинаю идти чуть быстрее, пока тоскливые нотки в его голосе не заставили меня обернуться и побежать обратно.
Грейс
Несколько часов спустя я лежу на спине в постели Маркуса, нафаршированная его толстым членом по самые гланды, и принимаю его как чемпионка, пока он выбивает из меня все дерьмо. Внезапно он перестает двигаться и вздыхает.
– Что случилось? – озадаченно спрашиваю я. – Почему ты остановился?
– Потому что, Грейс, если бы я хотел заняться сексом в одиночку, я бы просто подрочил.
Он смотрит на меня, приподняв брови, словно провоцируя меня на возражение. Я не утруждаю себя отрицанием. Я много кем являюсь, но не женщиной, которая притворяется, что ей интересен секс.
– Ты прав. Прости. Моя голова забита другими мыслями.
Это случилось не тогда, когда я пришла сюда полчаса назад, а как только Маркус вошел в меня. Я словно отключилась от реальности. Раньше я никогда не составляла в голове список дел во время секса, но вот оно, свершилось.
Боже, это угнетает. Я вдруг прониклась сочувствием к одной из своих пациенток, которая призналась, что настолько не любит секс, что во время полового акта с мужем читает поэму Эдгара Аллана По «Ворон», чтобы не думать о том, насколько он ей отвратителен.
– Хочешь, я сделаю тебе кунилингус? – предлагает Маркус.
– Ты уже это сделал.
– Может быть, ты хочешь, чтобы я сделал тебе это еще один раз?
Я разгибаю ноги, обвивавшие его спину, дружески хлопаю его по мускулистому плечу и качаю головой.
– Не думаю, что это поможет. Я знаю, что у меня ничего не выйдет, что бы мы ни делали. Дело не в тебе.
Он усмехается.
– Я знаю. Но спасибо за вотум доверия.
Маркус отстраняется от меня, переворачивается на бок, затем садится на край матраса. Ловкими движениями он снимает презерватив с эрегированного члена и бросает его в мусорное ведро рядом с кроватью. Затем медленно проводит рукой по гладко выбритой голове.
В колледже он был спортсменом – играл на позиции раннинбека в футбольной команде Университета Южной Калифорнии – и за последние десять лет не растерял свою спортивную форму. Я восхищаюсь тем, как перекатываются мышцы на его спине при движении руки. Я восхищаюсь его прекрасной кожей, которая в тусклом свете сияет глубоким, насыщенным коричневым цветом, как полированное дерево. Я восхищаюсь его чисто мужской физической силой, широкими ладонями, сильными бедрами и мощной шеей…
И я признаю, что, хотя Маркус во всех отношениях является идеальным образцом мужской красоты, в данный момент я испытываю к нему примерно такие же чувства, как если бы мне позвонил врач и назначил колоноскопию.
Это плохо. Если мое либидо меня покинет, мне придется искать, чем еще занять все свое свободное время.
И уж точно не вязанием.
Маркус встает с кровати и, пошатываясь, идет в ванную. Не включая свет, он открывает кран и плещет водой себе в лицо. Затем опирается руками о раковину.
– Хочешь сходить куда-нибудь перекусить?
Я сажусь, нахожу на полу платье и нижнее белье и натягиваю трусики.
– Нет, спасибо. Думаю, я просто пойду. Завтра у меня встреча рано утром.
Я надеваю бюстгальтер, застегиваю платье, обуваюсь и провожу пальцами по волосам. Закончив, я оборачиваюсь и вижу Маркуса, который стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной.
– Знаешь, тебе не обязательно так делать, – тихо говорит он.
– Что делать?
– Убегать.
Когда я ничего не отвечаю, он отталкивается от двери, подходит ко мне, прижимает меня к себе и обнимает сильными руками.
– Ты могла бы хоть раз остаться на ночь. Это тебя не убьет.
Скорее всего, убьет, но я не собираюсь делиться с ним своим мнением.
– Ты же знаешь, Маркус, я так никогда не делаю.
– Я знаю. И ты не рассказываешь о своем прошлом и ни с кем не встречаешься дольше месяца. – В его тоне нет упрека, только констатация факта, но я все равно начинаю защищаться.
– Я думала, мы с тобой сходимся во мнениях по этому вопросу.
– Так и было. – Он отстраняется и смотрит на меня. – Пока я не понял, что наш месяц почти закончился.
Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, когда мы познакомились.
– Правда? Честно говоря, я не следила за временем.
Маркус убирает волосы с моего лица.
– Да? Звучит неплохо. Наверное, я слишком отвлекаю тебя, чтобы ты следила за календарем. – Он медленно и чувственно улыбается.
Это было первое, что я заметила в нем при встрече, не считая его внушительных габаритов. У него убийственная улыбка, абсолютно уверенная, абсолютно сексуальная, абсолютно действенная в отношении того, на кого она направлена. Меня всегда забавляет, когда мы куда-то вместе выбираемся, то, как легко он может заставить женщину потерять голову, просто вовремя улыбнувшись своей хулиганской улыбкой.
Не задумываясь, я опускаю руку и глажу его член. Он все еще твердый.
– Сколько дней у нас осталось?
– Шесть.
Его голос хриплый. Я знаю, что ему нравится, когда я берусь за дело. Ему нравится смотреть, как я ему дрочу, нравится контраст наших цветов кожи, моя бледность на фоне его смуглого тела, мои маленькие нежные руки, сжимающие его большой твердый член.
Я вздыхаю. Он действительно хороший парень. Жаль, что наше время почти вышло.
Внезапно Маркус обхватывает мою голову руками и страстно целует. А когда отрывается, произносит: – Давай пересмотрим условия сделки. Добавим еще несколько дней и посмотрим, как пойдет. Что скажешь?
В моей голове раздается визг тормозов.
– Маркус. Пожалуйста, скажи мне, что ты не испытываешь ко мне никаких чувств.
Он моргает, изображая невинность.
– Чувства? О чем ты говоришь?
Когда я сужаю глаза, он вздыхает.
– Да, ты мне нравишься. Признаю. Мы с тобой очень похожи. Оба сосредоточены на карьере, оба любим секс, и ни один из нас не хочет отношений. И, честно говоря, раньше я не встречал таких женщин, как ты. Так что я не хочу с тобой расставаться. Вот и все.
Он делает паузу. Его взгляд скользит по моему лицу.
– Теперь твоя очередь говорить.
– Я пытаюсь понять, говоришь ли ты правду или просто то, что, по-твоему, я хочу услышать.
– Грейс, ты все еще держишь в руках мой член, – говорит Маркус хриплым голосом. – Ты хоть представляешь сейчас какого огромного усилия стоило бы мне придумать убедительную ложь?
Я запрокидываю голову, смотрю на него из-под ресниц и слегка сжимаю его эрекцию.
– Такого же огромного?
Он улыбается.
– Может, и не такого.
– Я должна разобраться с этим до того как ты уедешь, – говорю я, снова обнимая его.
Голос Маркуса звучит неуверенно, когда он спрашивает: – Ты пытаешься отвлечь меня, чтобы не отвечать на мой вопрос?
Я ничего не говорю. Просто опускаюсь на колени, прижимаюсь к его члену губами и продолжаю отвлекать его, чтобы поскорее закончить этот неловкий разговор.
Ночь кристально ясная и холодная. Я еду с опущенными стеклами в своем «Лексусе», позволяя ледяному ветру обжигать щеки, трепать волосы и выдувать из головы все лишнее. Я еду домой, избегая шоссе I-405, на котором даже в этот поздний воскресный вечер не протолкнуться, и выбираю извилистую двухполосную дорогу в каньоне. Она петляет среди гор Санта-Моника, соединяя внутренние долины с прибрежными районами Малибу и Пасифик-Палисейдс5. Этот маршрут длиннее, даже с учетом пробок на шоссе, но мне нужно побыть наедине со своими мыслями.
И, по правде говоря, я боюсь засыпать.
Кошмары никогда меня не покидали, но в это время года они приходят гораздо чаще. В течение нескольких недель, предшествующих Дню святого Патрика, они мучают меня почти каждую ночь с неумолимой жестокостью, с криками и кровавыми сценами, от которых я вздрагиваю и покрываюсь по́том, резко садясь в постели и дико глядя в темноту, чувствуя, как сердце колотится в груди.
Ничто их не излечило – ни психотерапия, ни лекарства, ни время.
У каждого есть свои демоны. Мои выходят поиграть по ночам.
В первые месяцы после аварии меня парализовали кошмары. Это было все равно что снова и снова переживать худший момент своей жизни в объемном звуке и ярких красках. Постепенно я научилась принимать их так же, как вы принимаете тот факт, что у вас рак. Сначала было много злости и отрицания, много страха и попыток договориться, отчаянных поисков лекарств и ответов, которые в итоге не принесли ничего, кроме изнеможения и осознания того, что я больше не властна над ситуацией.
Сон больше не был моим другом.
Мой собственный разум предал меня.
Летом и осенью мне легче. Тише. Демоны отдыхают. Но последние дни зимы и первые дни весны – сущий ад.
Шоссе Пасифик-Коуст в лунном свете просто великолепно. Океан темный, как чернила, и такой же неугомонный, как и я. Движение не слишком интенсивное, так что я мчусь вдоль побережья, слушая, как Нина Симон хриплым контральто поет блюз. К тому времени, как я добираюсь до своего дома в Сенчури-Сити, уже почти полночь. Я притормаживаю, подъезжая к высоким металлическим воротам, и машу охраннику в будке.
– Добрый вечер, мисс Стэнтон, – говорит он, приподнимая шляпу.
– Привет, Рой. Как дела?
Он кивает и улыбается.
– Лучше, чем я заслуживаю. Хорошего вечера, мэм,– говорит он и пропускает меня.
Парковщик забирает мою машину. В элегантном вестибюле из сверкающего стекла и мрамора ночной консьерж приветствует меня. Избегая своего отражения в зеркалах, которыми увешаны стены, я поднимаюсь на своем лифте на нужный этаж. Затем подхожу и открываю дверь, и вижу свою темную квартиру и потрясающий вид на ночной ЛосАнджелес из окон гостиной.
Я кладу сумочку на консоль у двери и снимаю туфли на каблуках. Я не включаю свет. Просто какое-то время стою в темноте, глядя на ночное небо, на огни, которые сверкают, как далекие бриллианты.
Я думаю обо всей той радости, что царила сегодня в больнице. Обо всей этой любви, тепле и слезах счастья.
В моей гостиной холодно и тихо, как в могиле. В такие моменты мое одиночество становится невыносимым, таким острым и жгучим, что мне едва удается дышать.
Это одна из причин, по которой я выбрала свою профессию. Я ничего не могла с собой поделать. От того, что меня мучило, не было лекарства, поэтому я хотела помогать другим, которые, возможно, сталкивались с чем-то подобным. Я понимаю, что заставляет людей оставаться в отношениях даже после того, как любовь уходит. Я знаю, почему они соглашаются на меньшее, чем заслуживают, терпят слишком многое и годами страдают, вместо того чтобы все бросить и уйти.
Потому что одиночество может вас убить.
И даже если это не убьет вас физически – а это вполне возможно, ведь душевные болезни часто приводят к болезням физическим, – это может убить вашу душу.
Что во всех смыслах хуже.
Просто спросите меня.
Я иду босиком на кухню, включаю верхний свет, достаю из морозилки замороженный ужин, разогреваю его в микроволновке и ем прямо из пластикового контейнера, стоя над раковиной. Потом иду в спальню. Умываюсь, чищу зубы, раздеваюсь и ложусь в постель. Я смотрю телевизор, пока глаза не закрываются, переключаясь между вечерними ток-шоу и старыми фильмами. Наконец в три часа ночи, когда я уже не могу бороться со сном, я выключаю телевизор.
Затем, уставившись в потолок и сжав руки в кулаки, я жду, когда меня поглотит тьма.
