Текст книги "Согреши со мной (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Грейс
Ему не нужно повторять дважды. Я вскакиваю и несусь через весь офис так быстро, что чуть не прожигаю ковер. Я запираю входную дверь в приемную, а потом для верности закрываю и запираю дверь своего кабинета. Когда я снова сажусь за стол, у меня перехватывает дыхание от предвкушения.
– Ладно. Готово.
– У тебя в кабинете есть зеркало? Большое, как настенное?
Я медленно поворачиваюсь в кресле и смотрю в зеркало в полный рост, которое повесила на дверь кабинета, чтобы проверять, как я выгляжу, перед встречами с клиентами. В зеркале я вижу, что мои щеки горят.
Едва дыша, я говорю: – Да.
– Расскажи, что ты видишь.
Я знаю, чего Броуди хочет, и даю ему это.
– Я вижу себя… раскрасневшуюся и взволнованную, с пылающими щеками, сидящую в своем рабочем кресле.
Он одобрительно хмыкает.
– Опиши, что на тебе надето.
Он и так это знает, потому что провел со мной утро, но будь я проклята, если стану ему об этом напоминать.
– Белая блузка, которая не очень хорошо сидит на груди, черная юбка-карандаш и туфли телесного цвета на размер больше. Они принадлежат Хлое, потому что у Кэт ноги меньше.
Я смущаюсь и добавляю несущественные детали, но Броуди, похоже, все равно. Он говорит: – Блузка, которая на тебе плохо сидит? Так не пойдет. Расстегни ее.
Дрожащими пальцами я расстегиваю маленькие белые пуговицы на блузке спереди. Под ней на мне нет бюстгальтера.
– Расскажи мне, – требует Броуди.
– Я расстегнула блузку до самой юбки. Под ней ничего нет. Я вижу свою кожу. Свою ложбинку между грудей.
– Распахни ее пошире. Расскажи, что ты видишь.
Свободной рукой я распахиваю блузку еще шире и выправляю ее из юбки, обнажая обе груди. Я никогда не смотрела на себя вот так, когда возбуждена. Я выгляжу… по-другому.
– Вся моя грудь пылает, – шепчу я. – Соски затвердели. Они розовые на фоне моей бледной кожи, темно-розовые. В шее бешено колотится пульс.
Броуди тихо стонет.
– Боже, я обожаю твои соски. Прикоснись к ним.
Я обхватываю грудь рукой, вожу большим пальцем взад-вперед по напряженному соску, а затем проделываю то же самое с другой грудью. По всем моим нервным окончаниям разлетаются искры, устремляясь огненным потоком прямо к моей киске. Я беспокойно ерзаю в кресле.
– Это приятно, – шепчу я, тяжело дыша. – Покалывает. Я чувствую это между ног, когда касаюсь сосков, как будто их соединяет электрический ток.
– Задирай юбку.
Его тон напряженный, сосредоточенный, почти резкий. Я без колебаний подчиняюсь ему и задираю юбку, пока не вижу в зеркале темную расщелину между ног, словно тайну, которая вот-вот раскроется.
– На мне нет трусиков, – шепчу я.
– Я знаю, детка. У меня дома есть одна пара, та, что была на тебе под платьем в горошек, но сегодня ты не захотела их надевать, да?
– Не захотела.
– Почему? – вопрос звучит так мягко, но в нем столько мрачного веселья, что я вздрагиваю.
Броуди знает, почему я сегодня без трусиков.
Он точно это знает.
– Для тебя, – шепчу я.
Я завороженно смотрю на то, как быстро поднимается и опускается моя грудь, как солнечный свет из окон падает на мои обнаженные бедра, слегка подрагивающие, как темнеют мои глаза с расширенными зрачками. В дневном свете мои волосы кажутся кроваво-красными.
Многие мужчины говорили, что я красивая, и я верила, что это правда, но теперь, сидя в удобном кожаном офисном кресле, раздвинув ноги и обнажив грудь, я смотрю на себя в состоянии полного возбуждения в зеркало, которым раньше пользовалась только для того, чтобы разгладить несуществующую складку на пиджаке. И мне кажется, что «красивая» – слишком слабое, слишком утонченное слово для того дикого существа, которое смотрит на меня в ответ.
Я никогда в жизни не ощущала себя так.
– С тобой я чувствую себя такой красивой, – говорю я срывающимся голосом.
– Потому что так и есть, Грейс. Так и есть.
Мое сердце колотится как бешеное. Я не могу отдышаться. Руки влажные и дрожат.
– Ты знаешь, чего я хочу от тебя, – тихо говорит Броуди.
Словно со стороны я наблюдаю, как моя рука соскальзывает с подлокотника кресла, скользит по бедру и медленно опускается между ног. Я втягиваю воздух, чувствуя, насколько я готова.
– Расскажи мне.
– Я очень влажная и чувствительная. Ощущаю себя… набухшей. Горячей.
– Погладь свою горячую маленькую киску, Грейс, – рычит Броуди. – Дай мне послушать, как ты ее гладишь.
Как только мои пальцы скользят по набухшему клитору, я стону. Броуди бормочет что-то себе под нос.
– Сегодня я отшлепаю тебя, пока ты будешь ласкать себя.
– Да, – шепчу я, и мои пальцы двигаются быстрее. – Да, пожалуйста.
– Раздвинь ноги пошире, детка. Смотри на себя в зеркало.
Я не могу придвинуться ближе к зеркалу из-за телефонного провода, поэтому вместо того, чтобы пододвинуть кресло к мягкой оттоманке недалеко от меня, я просто поднимаю ногу и кладу ее на край стола. Вид получается пугающе интимным и, несомненно, сексуальным.
Броуди, слушая мое прерывистое дыхание, тихо предупреждает: – Не заставляй меня снова просить тебя рассказать, что ты видишь.
– Я такая мокрая, что все блестит от влаги. Мои половые губы пухлые, розовые и очень…
– Очень какие, детка?
– Чувственные? Провокационные? Не знаю, как правильно сказать. Они просто выглядят…
– Так, будто их нужно трахнуть, – шипит Броуди.
– О… – едва слышно выдыхаю я, пораженная внезапным, неистовым желанием почувствовать его внутри себя, ощутить, как его член, губы и руки овладевают мной, подчиняют меня своей воле.
– Погладь свой клитор, Грейс. Зажми его между пальцами и поглаживай.
Мои пальцы скользят по влажному телу. Я сжимаю клитор, как он и велел, и стону от удовольствия. Мои бедра начинают двигаться в такт движениям пальцев.
– Быстрее, – говорит Броуди напряженным и страстным голосом.
– Да, – шепчу я, глядя на себя в зеркало. – О боже, Броуди. Я такая мокрая. Все мои соки на руке, на внутренней стороне бедер, текут к заднице.
В трубке раздается раздраженное рычание.
– Мой член прямо сейчас так и пульсирует от желания. Я стою в конференц-зале со стеклянными окнами посреди офиса звукозаписывающей компании и вот-вот достану свой член и кончу на этот большой полированный дубовый стол. Черт, Грейс. Черт.
Я, задыхаясь, говорю: – Мои мышцы напряжены. Мои бедра раскачиваются взад-вперед. Моя грудь подпрыгивает от этого. Я двигаю рукой и мечтаю, чтобы это был ты, и о-о-о…
– Кончи для меня, Грейс, – хрипло приказывает Броуди.
И я тут же подчиняюсь.
Меня накрывает с такой силой, что я сначала не могу издать ни звука. Спина выгибается. Глаза закрываются. Голова ударяется о подголовник. Пальцы на ногах в слишком больших туфлях Хлои поджимаются.
Сначала напрягается все тело, каждая мышца работает на пределе. Затем начинаются сокращения, волны пульсации, которые яростно распространяются от моего центра. Они сотрясают мое тело, раз за разом. Я засовываю в себя пальцы, отчаянно желая, чтобы меня наполнили, и кричу.
Броуди шепчет мне на ухо: – Да, детка, кончи для меня. Боже, ты такая красивая, ты просто мечта, моя великолепная девочка. Кончи – кончи!
Я всхлипываю, кончая от собственных пальцев, отдаваясь сильному, ритмичному сокращению и расслаблению внутренних мышц, отдаваясь ощущениям, удовольствию, ему.
Я потеряна и напугана, доведенная до оргазма простой магией слов Броуди, которые он шептал мне на ухо. Вот этого-то я и старалась избегать. Этой потери границ. Этого открытия ворот.
Эта любовная чепуха, которая губит больше жизней, чем спасает, неожиданно захватила и меня. Я тигр! Я лев! Я самый большой скептик из всех!
Тяжело дыша, обливаясь по́том и беспомощно дрожа, я открываю глаза и снова смотрю на себя в зеркало.
Я в ужасном состоянии. В ужасном состоянии от удовольствия.
Когда Броуди просит меня рассказать, что я вижу, я не могу ответить.
Нет слов, чтобы описать, что чувствует женщина, когда все ее страхи начинают сбываться.
Броуди
После разговора с Грейс у меня еще час совещаний с руководством моего лейбла, но я могу думать только о ней.
Потому что я не смогу сдержать обещание, что мы останемся друзьями на весь следующий месяц?
Каждый раз, когда она прикасается ко мне, я теряю самообладание. А иногда ей даже не нужно прикасаться, одного ее голоса бывает достаточно. Никакая сила воли в мире не спасла бы меня от этого безрассудного желания обладать ею.
Ненавижу себя за то, что я такой гребаный эгоист. Ее жизнь в руинах, у нее нет ничего, кроме машины и одежды, и все, о чем я могу думать, – это раздеть ее.
Я придурок. Придурок без самоконтроля, худший из всех.
И я, после того как в тот день по дороге в больницу увидел священника, был уверен, что поступаю правильно. Что я могу творить добро. Что, сделав что-то хорошее для нее, я смогу искупить свою вину за то, что так плохо поступил в прошлом.
По дороге из Голливуда в Малибу я строго отчитываю себя. Как обычно, пробки жуткие, так что разговор затягивается. Я заезжаю за подарком для Грейс и возвращаюсь домой, когда уже темнеет.
Ее еще нет. Меня не удивляет, что я так разочарован.
Магда удивленно поднимает бровь, когда я вхожу, но я слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать на это внимание. Я наливаю себе виски, выхожу в патио на заднем дворе и, потягивая напиток, смотрю на океан, слушая, как мой демон мрачно посмеивается у меня за спиной.
Грейс
Двадцать минут. Именно столько времени у меня ушло на то, чтобы подать заявление в страховую компанию о потере всего, что у меня было. Маникюр в салоне занимает больше времени.
К счастью, я вела очень подробные записи обо всех своих вещах, вплоть до фотографий, чеков о покупке и письменных оценок стоимости каждого украшения из моей коллекции, сделанных моим ювелиром. Я, конечно, не Элизабет Тейлор19, но у меня тоже были красивые вещи.
То, что я почти так же сильно скорблю по своей утраченной коллекции вибраторов, многое говорит обо мне.
Так странно ехать в Малибу, а не в Сенчури-Сити, когда я направляюсь «домой». Я мысленно заключаю это слово в кавычки, потому что не хочу думать о доме Броуди как о чем-то большем, чем временное пристанище. Это все равно что ставить телегу впереди лошади. Даже после трехчасового шопинга в поисках новой одежды я все еще под впечатлением от нашего сегодняшнего телефонного разговора. У меня до сих пор такое чувство, будто я хожу без кожи.
Если раньше я думала, что мне конец, то теперь с меня полностью сняли броню. Я просто комок оголенных нервов, чувствующий все слишком сильно.
Я проезжаю мимо отеля на шоссе Пасифик-Коуст и чуть не сворачиваю туда, но в последнюю секунду убеждаю себя не быть такой трусихой. Еще несколько ночей у Броуди, пока я не найду себе жилье, меня не убьют. А он заслуживает того, чтобы я хотя бы держала его в курсе своих планов.
Не то чтобы у меня были какие-то конкретные планы, но меня охватывает паника от осознания того, что я должна что-то предпринять, чтобы обезопасить себя.
Как люди могут вот так ходить по улицам, такие мягкие и открытые, воспринимающие все в ярких красках, в таком оглушительном объеме? Я чувствую себя… обнаженной, как яйцо, очищенное от скорлупы.
Когда я впервые выпрыгнула из самолета с высоты 6000 метров, у меня было точно такое же ощущение, только на этот раз на мне нет парашюта.
Примерно в полутора километрах от дома Броуди на шоссе Пасифик-Коуст у меня зазвонил телефон. Я отвечаю, нажав на кнопку громкой связи на руле.
– Грейс Стэнтон на связи.
По машине разносится глубокий баритон.
– Грейс.
– Маркус! Как дела? Еще не устал от трех поросят?
– Я только что увидел новости.
Он имеет в виду новости о моем доме. Об этом писали во всех местных газетах и рассказывали по новостям. В его голосе слышится беспокойство, когда он спрашивает: – С тобой все в порядке?
Я думаю, что ответить.
– Я справляюсь. Это не конец света. – Я слабо усмехаюсь. – Честно говоря, бывший любовник, с которым я дружу, но не трахаюсь, проблема не в том, что моя квартира взорвалась.
После паузы он понимающе вздыхает.
– Проблема в том, что ты считаешь свое сердце неприкосновенным.
Я широко раскрываю глаза.
– Ты пугающий, знаешь ли. Серьезно, как ты вообще понял, что я говорю о Броуди?
– Не хочу показаться грубым, но я провел много времени внутри тебя, Грейс. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.
Я вздыхаю.
– Боже, ты говоришь так, будто я – автобусная станция.
Он усмехается.
– По крайней мере, ты – элитная автобусная станция. Я провел остаток выходных на автовокзале Грейхаунд в трущобах.
– Я же говорила тебе, чтобы ты держался подальше от этой косоглазой блондинки.
– Ну, мужчина не может каждый вечер есть филе-миньон. Время от времени жирный бургер из уличного фургончика – то, что надо.
Я не могу сдержать смех.
– То есть за десять секунд телефонного разговора мы перешли от сравнения вагин к общественному транспорту и куску мяса. Не знаю, насколько низко мы можем опуститься в этом разговоре. Если ты пошутишь про говяжьи шторы20, я с тобой больше никогда не заговорю.
– О, – говорит Маркус с интересом. – Ты собиралась снова со мной поговорить? Несмотря на то, что выбросила меня в мусорное ведро, как вчерашнюю газету?
Я закатываю глаза.
– Ты, наверное, такой злой, потому что блондинка украла твой кошелек, да?
– Я просто беспокоюсь за тебя, – отвечает он. – Я знаю, что ты терпеть не можешь, когда все выходит из-под контроля, а с учетом твоего нового парня и того, что у тебя взорвалась квартира, я думаю, ты сейчас на пределе.
Маркус очень проницательный. Значит, я, возможно, была не такой уж непоколебимой и неприступной, как мне казалось. Если он так хорошо меня знает, может быть, он поможет мне взять себя в руки, взглянуть на ситуацию под другим углом.
– Ты же мужчина, верно? – спрашиваю я.
Маркус недоверчиво и обиженно фыркает. Я представляю, как он сидит за столом, смотрит на телефон и гадает, что за сумасшедшей он позвонил.
– В последний раз, когда я проверял, был им. Приятно знать, что я произвел такое неизгладимое впечатление.
– Я хотела сказать, что мне нужно мужское мнение.
Он с интересом хмыкает.
– Тебе нужно мужское мнение? С каких это пор?
– С сегодняшнего дня. И не надо выставлять меня такой ярой феминисткой, я постоянно учитываю мужское мнение, когда принимаю решения.
– Серьезно? Назови хоть один случай.
Я пытаюсь вспомнить какой-нибудь пример, но в голову приходит только тот раз, когда я спросила у Нико, что он думает о Броуди. И, честно говоря, если бы Нико ответил, что Броуди – полный придурок и мне лучше держаться от него подальше, вряд ли бы это что-то изменило.
Я слишком долго молчу, поэтому Маркус говорит: – Я уже знаю, что у тебя ничего не получится, так что можешь даже не пытаться. Какой у тебя вопрос?
– Ладно, хорошо. Если бы ты сказал женщине, которая тебе очень нравится, что хочешь какое-то время просто дружить, чтобы лучше узнать друг друга, прежде чем заняться сексом, что бы ты привел в качестве причины?
Не задумываясь ни на секунду, Маркус отвечает: – Чувство вины.
Я моргаю.
– Чувство вины?
– Да. Потому что я сделал что-то не так и пытаюсь исправить ситуацию, отказывая себе в том, чего на самом деле хочу от нее. Ты сама мне это однажды сказала, когда мы говорили о том, насколько испорчены отношения у большинства людей. Когда мужчина проявляет сексуальную двойственность по отношению к своей партнерше, это обычно связано с одним из трех факторов: комплексом Мадонны и Блудницы, сомнениями, связанными с его сексуальной ориентацией, или чувством вины.
Маркус делает паузу.
– Это всего лишь дилетантское предположение, потому что я не знаю этого мужчину, но твой бойфренд не похож на маменькиного сынка, помешанного на Мадонне, и, кажется, не сомневается в том, какой пол ему нравится больше. Так что я бы поставил на чувство вины.
– Я спрашивала о тебе, а не о нем!
Его тон становится сухим.
– Конечно, так и было. Ты же знаешь, как часто я говорю женщинам, которых хочу трахнуть, что сначала хотел бы подружиться с ними, чтобы лучше узнать.
– А он не мог просто вести себя как джентльмен?
Маркус делает паузу, прежде чем ответить.
– Это же была шутка, да?
Меня накрыло воспоминание. В больнице в День святого Валентина, когда мы все ждали, когда у Хлои родится ребенок, я услышала, как Нико спрашивает Броуди о том, где он останавливался по дороге в больницу, и наблюдала, как Броуди мучительно ищет ответ.
Странно. Это было очень странно.
Но все эти дружеские отношения завязались у нас только после ситуации с квартирой. До этого он был настроен решительно. Так ведь? Или я чувствовала какую-то двойственность в его отношении?
Не могу вспомнить.
– Ты молчишь, Грейс. Меня пугает, когда ты молчишь.
– Я думаю.
– Я знаю. Вот что меня пугает.
Впереди за поворотом шоссе появляются большие железные ворота, обрамленные парой высоких пальм, которые ведут на подъездную дорожку к гостевому дому Броуди.
– Маркус, я больше не могу разговаривать. Но спасибо. Ты дал мне пищу для размышлений.
– Еще бы, – бормочет он. – Бедный Броуди.
– Эй! На чьей ты стороне?
– На твоей, леди. Всегда на твоей. Ты знаешь, где меня найти, если тебе понадобится друг. – И прежде чем повесить трубку, он добавляет: – Друг, который никогда не будет испытывать угрызений совести из-за того, что переспал с тобой. Запомни это.
Когда я подъезжаю к дому и заглушаю машину, я с удивлением вижу по обеим сторонам дорожки, ведущей к входной двери, ряды белых свечей. Должно быть, Броуди зажег их в ожидании моего приезда.
Как мило, – думаю я, но тут же слышу в голове голос Маркуса: «Чувство вины!»
– Заткнись, Маркус, – бормочу я. Затем хватаю с заднего сиденья как можно больше сумок и захожу в дом.
Входная дверь не заперта. В фойе вдоль плинтусов тоже стоят свечи, заливая стены теплым романтическим сиянием.
– Эй? – зову я.
Никто не отвечает.
Я бросаю сумки на пол и иду в гостиную, куда ведет дорожка из свечей. Они образуют круг вокруг большого углового кожаного дивана и стеклянного журнального столика. На столике лежат два подарка в упаковке, перевязанные красными бантами.
Я тронута. Очевидно, что Броуди вложил в это много сил и заботы. Я оглядываюсь, ожидая, что он выглянет из-за угла и посмотрит на меня с лукавой улыбкой, но я одна. Я сажусь на диван и разворачиваю первый подарок.
Это фотоаппарат «Полароид».
– Такого я не видела уже много лет, – задумчиво произношу я, комкаю упаковочную бумагу и отбрасываю ее в сторону. Сначала я подумала, что Броуди хочет сфотографировать меня голой, не оставляя цифровых файлов на своем телефоне. У знаменитостей постоянно взламывают личные электронные почты и телефоны.
С его стороны это умно. Я одобряю.
Когда я открываю второй подарок, то понимаю, для чего на самом деле нужна эта камера. Это большая прямоугольная книга в коричневом кожаном переплете с толстыми страницами из кремового пергамента. На обложке тиснением выгравирована надпись «Создавая прекрасные воспоминания».
Это фотоальбом.
Книга воспоминаний.
Для меня.
Дрожащими руками я открываю обложку и перелистываю на первую страницу.
Золотыми наклейками в верхней части страницы написано: «Взгляд в прошлое». На страницу приклеена вырезанная из газеты статья о том, как я открывала свою практику в знаменитом здании «Ту Родео» в Беверли-Хиллз, а также моя черно-белая фотография, на которой я в свои двадцать пять лет выгляжу суровой и неулыбчивой.
Я морщу нос. Мне всегда казалось, что на этой фотографии я похожа на медсестру Рэтчед из фильма «Пролетая над гнездом кукушки». В моих глазах нет жизни.
Рядом со статьей – фотография с моего выпускного в Стэнфорде. Должно быть, это распечатка из интернета. В верхнем левом углу есть URL-адрес.
Я смотрю на свое хмурое отражение, третье слева во втором ряду.
– Боже, – шепчу я. – Ты вообще умела улыбаться?
Я провожу пальцем по зернистой фотографии, на которой мое лицо – одно из сотен почти одинаковых лиц в мантиях и шапочках. Церемония вручения дипломов проходила на открытом воздухе, на стадионе, в одно из самых жарких воскресений мая. Я обливалась по́том в этой черной накидке из полиэстера и чувствовала себя несчастной. Я обгорела на солнце, и нос у меня шелушился несколько недель. В отличие от моих одноклассников, никто из моей семьи не присутствовал на церемонии.
Мертвые для этого не очень подходят.
После церемонии я сразу вернулась в свою квартиру и закончила собирать вещи для переезда в ЛосАнджелес. В ту же ночь я уехала и больше не оглядывалась назад. Я не поддерживала связь ни с кем из однокурсников. Я не оставила нового адреса. С тех пор я не вспоминала об университете.
Безжалостная бесчувственность, которая появилась у меня после аварии, сослужила мне хорошую службу.
До сих пор служит.
Я переворачиваю страницу.
Еще несколько золотых стикеров в верхней части страницы гласят: «Лучшие подруги навсегда!» Под ними – коллаж из наших с Кэт и Хлоей фотографий, сделанных в разных местах за эти годы. Фотографии вырезаны в причудливых формах: сердечки, овалы, квадраты с зубчатыми краями.
Должно быть, Броуди попросил девочек об этом. Когда? Я втягиваю губы в рот и несколько раз моргаю.
На следующей странице – одна-единственная фотография Броуди. Это селфи. Снято на «Полароид». Он лежит в постели, нежно улыбается, его взгляд до боли мягок. Золотые стикеры в верхней части страницы – вот что заставляет слезы выступить на моих глазах и скатиться по щекам.
На стикерах написано: «Мой рыцарь в сияющих джинсах».
Его взгляд на этой фотографии… в нем всё.
Остальные страницы в книге пустые. Фотоаппарат уже заряжен пленкой, готовый запечатлеть для меня еще больше прекрасных воспоминаний.
Склонив голову, я крепко прижимаю альбом к груди. Я никогда не получала такого подарка, полного надежды и доброты. Полного любви.
Не знаю, сколько я так сижу, пока не раздается звонок моего телефона – пришло сообщение.
Я протираю глаза кончиками пальцев, аккуратно кладу альбом на журнальный столик и достаю телефон из сумочки, которую оставила у двери.
Это сообщение от Броуди.
Броуди: Магда спросила, придешь ли ты к нам на ужин или ей принести его к тебе. Какое магическое заклинание вуду ты наложила, Лиса? Эта женщина всех ненавидит, но ради тебя она готова на все. Я должен узнать твой секрет.
Грейс: Что случилось с нашим свиданием? Ужином и вином? Ты должен был забрать меня на своей машине?
Броуди: Попробуй сказать Магде, что идешь в ресторан, после того как она приготовила ужин из семнадцати блюд.
Я улыбаюсь. Так мило, что он – крутой рокер, но его жизнью управляет железная рука его домработницы. Я это одобряю. Каждому мужчине нужна сильная женщина, которая будет держать его в узде, каким бы влиятельным он ни был.
Я пишу Броуди, что буду на месте через пятнадцать минут. Затем переодеваюсь в платье, которое купила сегодня днем, – сексуальное зеленое платье без рукавов с поясом на талии и струящейся юбкой, – и иду в главный дом.
К тому времени, как я добираюсь до места, меня уже трясет от холода. Февраль на пляже – это не то же самое, что февраль в городе. Надо было сегодня купить куртку. Пункт номер четыре тысячи в списке покупок.
Когда Броуди открывает входную дверь, я не могу отвести от него глаз. Он выглядит более нарядным, чем когда-либо, за исключением свадьбы Кэт и Нико. На нем приталенная бледно-серая рубашка на пуговицах, расстегнутая на шее, обнажающая золотистую кожу, с закатанными до локтей рукавами, угольно-серые брюки идеального кроя и черные кожаные туфли. Его обычно высушенные на воздухе и уложенные пальцами волосы влажные и идеально уложены, зачесаны назад и не падают на лицо. Контрастом к этим безупречным деталям служат намек на татуировку, выглядывающий из-под второй пуговицы рубашки, маленькая серебряная сережка в ухе и кожаная манжета, которую он любит носить на запястье вместо часов.
Он выглядит то ли как король с Уолл-стрит, то ли как плохой парень с доминантными замашками. Другими словами, от него так и веет сексуальностью.
Первое, что Броуди говорит: – Грейс, не нужно звонить в дверь. Просто заходи. – Он протягивает руку, перетаскивает меня через порог и заключает в объятия. – Ты вся дрожишь!
Я прижимаюсь к его теплой груди.
– Я знаю. Я сегодня забыла купить верхнюю одежду.
Броуди пинком захлопывает за нами дверь. Растирая мои голые, покрытые мурашками руки, чтобы согреть их, он ухмыляется, глядя на мое платье.
– Вижу, ты сходила за покупками. Мило.
Улыбаясь, я обнимаю его за шею.
– Тебе понравится еще больше, когда ты увидишь, что под ним.
Его зеленые глаза сияют, он приподнимает брови.
– Я с трудом могу дождаться, – бормочет он. Затем внимательнее вглядывается в мое лицо. – Ты в порядке?
Моя улыбка меркнет.
– Радикальная честность? – шепчу я.
Его тело напрягается. Броуди крепче обнимает меня.
– Да. Всегда. Что случилось?
Я прячу лицо у него на шее.
– Твой подарок…
– Он тебе не понравился? – В его голосе слышится отчаяние, и от этого у меня замирает сердце.
– Очень понравился. Броуди, это потрясающе. Никто и никогда не дарил для меня ничего подобного. Это так… романтично. Это так похоже на тебя.
Он с облегчением выдыхает и через мгновение говорит: – Я не делал ничего особо компрометирующего, просто поискал в интернете информацию о тебе, чтобы узнать что-нибудь о твоем прошлом. Ничего особенного не нашлось, кроме фотографии с выпускного в Стэнфорде и той газетной статьи.
Я не отвечаю, потому что есть веская причина, по которой обо мне мало что можно найти в интернете.
Броуди продолжает.
– Эта идея пришла мне в голову после просмотра фильма «Дневник памяти». Я тоже начал вести дневник. Я называю его «История нас». – Его голос дрожит и становится тише. – На всякий случай, понимаешь. Бывает, что приходится напоминать себе, кто я такой.
Черт.
Я закрываю глаза, прижимаюсь лицом к шее Броуди и просто дышу.
– Эй, – шепчет он, целуя меня в висок.
– Все в порядке, – вру я. Затем тяжело выдыхаю и говорю правду. – На самом деле, Броуди, я не в порядке. – Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. – Я в ужасе.
Он впивается в меня взглядом и обхватывает мое лицо руками.
– Почему, милая?
Я не могу подобрать нужных слов. Просто смотрю на него, сердце бешено колотится, в животе все сжимается, и наконец я делаю единственное, что приходит мне в голову, чтобы он понял.
Я беру его руку и прижимаю к своей груди, чтобы он почувствовал хаос внутри меня.
– Из-за этого. Потому что я никогда такого не чувствовала. Потому что до тебя мне нечего было терять.
С тихим стоном Броуди снова обхватывает мое лицо руками и целует меня. Это страстный и отчаянный поцелуй, поцелуй-обещание, поцелуй-клятва, которую повторяют его следующие слова.
– Я никогда не причиню тебе вреда, Грейс. Никогда. Клянусь. Все, чего я хочу, – это каждый день делать тебя счастливой.
– А если что-то случится с моей памятью? – спрашиваю я, вглядываясь в его лицо.
– Ты говорила, что однажды можешь проснуться и не вспомнить меня.
Он произносит это как утверждение, но за ним скрывается вопрос. Я киваю, ожидая продолжения.
– После аварии у тебя не возникало проблем с потерей новых воспоминаний?
– Нет, – признаюсь я. – Но врачи сказали, что я могу…
– Но этого не происходило, – решительно перебивает Броуди. – И я тут подумал. Когда ты в последний раз обращалась к врачу по поводу своей памяти?
– Десять лет назад, – тут же отвечаю я. Я помню точную дату.
Броуди медленно повторяет: – Десять лет. Знаешь что? Пора обратиться к другому специалисту.
Я качаю головой, желая дать ему понять, как мало у меня надежды.
– Ничего не изменится…
– А может, изменится всё. Может, появились новые технологии. Может, даже что-то, что поможет вернуть твои старые воспоминания. Десять лет – долгий срок в мире медицины, Грейс. Десять лет – это вечность.
Он говорит так, будто это вполне разумно. Он говорит так, будто это возможно. Он говорит так, будто это может быть сказочным финалом, будто мой рыцарь в сияющих джинсах сможет навести порядок в моей голове, хотя до сих пор ни одна сила во вселенной не могла этого сделать.
Но Броуди старается. Он надеется. Он не сдается, чего я не могу сказать о себе.
Я с удивлением смотрю на него.
– Как ты можешь быть таким идеальным? Как у тебя может не быть ни единого недостатка, который я могла бы найти?
Его лицо омрачается. Словно кто-то задернул занавеску на окне или солнце закрыло грозовая туча.
Ужасным голосом, в котором слышится отвращение к самому себе и сожаление, Броуди говорит: – У меня есть недостатки. Просто я пока не сказал тебе, какие именно.
От этих слов у меня кровь стынет в жилах. Я вспоминаю тот день в больнице, его странное поведение, когда Нико спросил, почему он задержался, его странный блуждающий взгляд и покрасневшее лицо.
Мой пульс учащается, и я говорю: – Если мы действительно практикуем радикальную честность, сейчас самое время это доказать.
На мгновение его глаза закрываются, а когда открываются снова, они наполняются темнотой под стать его голосу.
– Что ты хочешь услышать в первую очередь? Самое худшее или наименее худшее?
– Самое худшее, – требую я, отстраняясь, чтобы лучше видеть его лицо.
Броуди молча смотрит на меня так долго, что я думаю, он вообще не ответит. Но наконец он произносит резким, горьким шепотом: – Я трус.
Все во мне восстает против этого приговора.
– Нет. Это неправда. Совсем неправда.
Мышца на его челюсти дергается. Он с трудом сглатывает. Его глаза блестят, как будто у него жар. С ужасом я понимаю, что это из-за слез. Я касаюсь его лица. Он стыдливо отворачивается.
– Броуди, объясни, что ты имеешь в виду.
Он закрывает глаза и глубоко вздыхает через нос. Его руки ложатся мне на плечи. Он сжимает их.
– Я объясню. Обещаю, что объясню. Просто… не сегодня. Я хочу, чтобы сегодня все было о тебе, а не обо мне.
– Ты же говорил, что у тебя нет секретов!
Броуди печально качает головой, и его взгляд, когда он снова открывает глаза и смотрит на меня, полон печали.
– Не в том смысле, в каком ты подумала. У меня нет тайной жизни, внебрачных детей, скрытых проблем с наркотиками и всего такого. Но… я…
Он замолкает. Ему мучительно тяжело об этом говорить, это очевидно. От чего мое любопытство и нарастающая паника только усиливаются.
Быстро моргая, он делает еще один вдох.
– Однажды, когда я был совсем юным, я кое-что сделал. Кое-что глупое.
Я испытываю огромное облегчение, словно меня накрывает волна.
– Ох, Броуди, – шепчу я. – Все в молодости творили глупости.
– Но не такие.
То, как он это говорит, его абсолютная уверенность в своих словах убеждают меня в том, что, по его мнению, что бы он ни сделал, это непростительно. Я также вижу, что он тысячу раз наказывал себя за это, самыми разными способами.
«Чувство вины», – шепчет Маркус у меня в голове.
