Текст книги "Согреши со мной (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)
– Это святой Иуда.
Если Грейс и считает святого Иуду покровителем отчаявшихся и находящихся в безвыходных ситуациях, то никак этого не показывает. Я испытываю облегчение по миллиону причин, и ни одна из них не радует. Я должен был догадаться, что так просто она меня не отпустит.
– Где ты был до того, как приехал в больницу в день рождения Эбигейл?
Боже мой. Мозг этой женщины острый, как самурайский меч.
Паника подступает к горлу, вызывая у меня тошноту. На лбу выступает пот. Я не отрываю взгляда от тарелки и пытаюсь ответить ровным голосом.
– В церкви.
– А, – говорит Грейс с легким смешком. – Ты был на серфинге! А я-то думала, что ты занимался чем-то сомнительным.
Тошнота усиливается. Если я спрошу ее, почему она так считала, это может привести к неприятным последствиям. Но если я не спрошу, это будет подозрительно. Так что у меня нет выбора.
– С чего ты это взяла?
Грейс пожимает плечами и говорит: – Ты так странно себя повел, когда Нико спросил, что тебя задержало. Как будто смутился или, может быть, почувствовал себя… виноватым.
Ее тон и выражение лица кажутся безразличными, но ее серые глаза пронзают насквозь.
Грейс знает. Она расставила ловушку, положила приманку, и я попался. Чувствуя тошноту и с ужасом представляя, к чему приведет этот разговор, я кладу вилку и нож на тарелку и откидываюсь на спинку стула.
– Я не занимался серфингом, Грейс, – тихо говорю я. – Я был в церкви. Настоящей церкви.
Повторяя мои действия, она откладывает столовые приборы и откидывается на спинку стула. Со стороны Грейс выглядит безмятежной, слегка заинтересованной – просто еще одна женщина, слушающая, как ее спутник за ужином рассказывает о чем-то не особо важном. Но я вижу, насколько хрупка эта видимость спокойствия. Вена на ее виске пульсирует, а глаза стали стального цвета.
Она спокойно говорит: – А теперь объясни, почему ты, человек, который говорил, что у него с Богом разные взгляды, и который не был в церкви с детства, заехал туда между послеобеденным барбекю и рождением ребенка у твоего лучшего друга. Потому что, скажу начистоту, это кажется мне очень странным.
Я был так близок. Я был так чертовски близок к тому, чтобы заполучить ее, а теперь я открою рот, и все выплывет наружу, и она меня возненавидит. Все испорчено. Все кончено. Я проиграл.
Я не могу ей лгать. Умалчивание – это одно, но откровенная ложь прямо в лицо – совсем другое. Я не могу этого сделать.
У меня учащается пульс, я закрываю глаза и признаюсь.
– Из-за аварии.
На другом конце стола воцаряется тишина. Когда я открываю глаза, Грейс смотрит на меня в замешательстве.
– Прости, но я понятия не имею, что это значит.
Мне трудно дышать. Воздух не хочет поступать в мои легкие. Он ненавидит меня так же сильно, как и Грейс, которая вот-вот взорвется.
– Потому что, когда я вернулся из туалета в доме Нико, Хлоя и Кэт рассказали мне о том, что с тобой случилось, и я… я…
Грейс прикрывает рот рукой. Ее глаза широко распахнуты.
– Это напомнило тебе о том, что случилось с тобой?
Время останавливается. Мое сердце замирает. Кровь перестает течь по венам. Я молча киваю, умирая внутри от страха, что она начнет расспрашивать меня о подробностях.
– О, милый, – вздыхает Грейс. – Мне так жаль.
Она встает, преодолевает разделяющее нас расстояние в несколько шагов и обнимает меня за плечи. Я настолько потрясен, что не могу ни говорить, ни двигаться, ни делать что-либо, кроме как сидеть неподвижно, пока Грейс целует меня в щеку. Она обхватывает мое лицо руками. Я смотрю на нее, словно контуженный.
Она яростно шепчет: – Мои подруги не хотели тебя расстраивать! Они не знали, что ты тоже попал в аварию!
Ошеломленный, не понимая, что происходит, я хрипло спрашиваю: – Что?
– Я знаю, что мы не говорили о том, что с тобой случилось, и, насколько я понимаю, это может быть еще одна тема из списка «не спрашивай, не говори», да? Я терпеть не могу рассказывать о том, что со мной произошло. Уверена, ты чувствуешь то же самое, да?
Я сглатываю и честно отвечаю: – Да.
– Тогда мы не будем об этом говорить. Никогда, если ты не захочешь. Я имела в виду то, что сказала раньше, Броуди. Нам не нужно рассказывать друг другу свои печальные истории. К черту прошлое. Жизнь впереди, а не позади нас.
Поцелуй, которым Грейс касается моих губ, такой нежный, что у меня наворачиваются слезы. Из моего горла вырывается странный звук. Перед глазами все плывет. А в груди начинает разрываться сердце.
Потому что я понимаю, что для Грейс авария, в которую попал я, и то, что, по моим словам, я совершил в юности и за что так сильно себя виню, из-за чего называю себя трусом, – это две разные вещи.
Но это не так.
Грейс
Следующие три часа мы разговариваем. Обо всем на свете, делимся историями, задаем вопросы, узнаем друг друга получше. Пожалуй, это самое долгое наше общение вне постели.
Мы так увлеклись разговором, что в итоге засиделись до закрытия ресторана. Но мне запомнилась не столько еда или атмосфера, сколько выражение лица Броуди, когда я сказала, что нам не нужно говорить о том, что с ним случилось. Он был так благодарен, что мне показалось, будто он вот-вот заплачет.
Конечно, мне любопытно, что с ним случилось. Каждому было бы любопытно. Но я нахожусь в уникальном положении: я точно знаю, почему он не хочет об этом говорить. Разговоры о ваших демонах могут их разозлить.
Лучше дать им спокойно спать, чем выгнать из их гнезд.
Перед уходом Броуди в последний раз за десертом предлагает мне переехать к нему, и я говорю, что подумаю. Но он настойчив и обещает повторить предложение утром. Я пытаюсь убедить его, что никуда не уйду, так что ему стоит расслабиться и наслаждаться этапом ухаживания в наших отношениях – новым опытом для нас обоих. Его ответ всерьез оспаривает титул Кэт в категории «Королева драмы».
– Если ты не определишься за неделю, я умру от разбитого сердца.
Я говорю ему, что жаль, что он такой плохой актер, потому что его театральность сродни шекспировской.
Когда мы возвращаемся в Малибу и сворачиваем на длинную подъездную дорожку, ведущую к его дому, я не могу сдержать улыбку.
– Это не похоже на гостевой дом, Броуди.
Он поворачивается ко мне, его глаза сверкают в полумраке салона.
– Ты такая проницательная. Это моя любимая черта в тебе, не считая твоих огромных ног, которые на два размера больше, чем нужно.
– У меня не огромные ноги!
Его улыбка становится шире.
– Милая, по сравнению с твоими ногами ноги Рональда Макдональда кажутся изящными. Думаю, у Шакила О’Нила ласты меньше, чем у тебя. Ты как будто ходишь на двух спасательных плотах.
Я хлопаю его по руке, и он заливается смехом, который является одним из моих любимых звуков на свете.
Я провожу с ним ночь, и еще одну, и еще.
В понедельник я возвращаюсь на работу в рубашке с длинными рукавами, чтобы скрыть едва заметные красные следы на запястьях от веревки Броуди приятного песочного оттенка.
Не помню, когда я в последний раз была так счастлива. Или когда была так уверена, что все, что кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, на самом деле таким и является.
Проходит неделя, потом другая. Я работаю и усердно ищу жилье, но все равно каждый вечер возвращаюсь домой, к Броуди. Вся одежда, которую я покупаю, остается в гостевом доме, но большую часть времени я провожу в главном доме, с ним.
И с Магдой, моей новой феей-крестной, которая балует меня до умопомрачения.
– Ешь больше, – приговаривает она по-испански, нависая надо мной с тарелкой энчиладас побланас.
От одного взгляда на это восхитительное блюдо из курицы, тортильи, сыра и зеленого перца чили я могу набрать по пять килограммов на каждое бедро. А я уже съела две порции. Еще несколько недель в этом доме, и я буду искать информацию о липосакции.
– Ты меня убиваешь, Магда, – стону я, потирая живот. – Прибереги это на потом, когда все соберутся!
– У меня есть еще еда на потом. – Она тычет меня пальцем в плечо. – Ты слишком худая. Тебя может унести ветром!
Именно такие мелочи заставляют меня так сильно ее любить. Я совсем не помню свою мать, но представляю ее именно такой. Она ругает меня, балует и миллионными способами дает понять, что я ее самый любимый человек на свете.
Магда сказала мне, что я для нее как дочь, которой у нее никогда не было. Я ответила, что она для меня как вторая мать. Броуди сказал нам обеим, что может переехать в гостевой дом, если мы с Магдой захотим, чтобы нас никто не отвлекал от нашего любовного праздника. На что Магда ответила: «Я думала, ты никогда не предложишь». Что я перевела как «Не говори глупостей».
Броуди только улыбнулся.
Сейчас поднялась волна, так что Броуди уже во второй раз за день выходит заниматься серфингом. По правде говоря, я рада, что могу побыть одна, потому что сегодня ужасный День святого Патрика, а у меня паршивое настроение. Энчиладас помогают, но по опыту знаю, что вкусная еда – это еще не все. Как только солнце сядет, начнется самое сложное время.
И даже раньше, если банда вообще сюда не доберется. Когда я пью в одиночестве, мне всегда кажется, что я не справилась с жизнью.
Я отодвигаю стул и встаю из-за стола.
– Спасибо, Магда, но я больше не могу есть.
Она надувает губы. У Магды надутые губы выглядят точно так же, как хмурый взгляд, и улыбка у нее такая же. У нее одно выражение лица по умолчанию – всеобщее разочарование в человечестве.
Я целую ее в щеку и иду в спальню Броуди, где падаю на кровать и смотрю в потолок, стараясь не зацикливаться на том, что произошло сегодня. Вместо этого я думаю о визите к другу Броуди, который он назначил на следующую неделю.
Не хочу тешить себя надеждой, что он поможет мне с памятью больше, чем другие врачи, к которым я обращалась, но, признаюсь, я в предвкушении. Когда я прочитала о некоторых его кейсах и биографии, я не могла не проникнуться уважением.
Я все еще думаю о добром докторе, когда в комнату входит Броуди. С него капает вода, он все еще в гидрокостюме. Глаза у него красные. Челюсть стиснута. Я удивленно сажусь на кровати.
– Что случилось?
Он сглатывает и проводит рукой по мокрым волосам.
– Ничего. А что?
Я смотрю на него, изучаю его лицо и напряженное тело, удивляюсь, откуда в его голосе столько злобы.
– Просто ты выглядишь так, будто плакал.
– Это просто соленая вода, Грейс, – бормочет он, пробираясь через комнату. Затем исчезает в ванной и закрывает за собой дверь.
Кажется, у нас обоих сегодня паршивое настроение.
Я подумываю о том, чтобы пойти за ним в ванную, но решаю дать ему немного личного пространства. Я слышу, как включается душ, и напряженно жду двадцать минут, пока тот не выключается. Еще через несколько минут Броуди выходит из ванной, обернув талию белым полотенцем. Крылья ангела на его груди двигаются в такт его дыханию и словно мерцают.
– Прости, что вел себя как придурок, – тихо говорит он, глядя себе под ноги. – Дело не в тебе. – Его левая рука сжата в кулак. Правая слегка дрожит.
– Извинения приняты. Я тоже сегодня встала не с той ноги.
Он смотрит на меня, сидящую, обхватив руками колени, и грустно улыбается.
– Ничего страшного, если ты хочешь на меня накричать. Необязательно всегда быть такой понимающей.
Я пожимаю плечами.
– Я семейный психотерапевт, Броуди. Я видела и лучшее, и худшее, что есть в человеческой природе. Я не собираюсь ругать тебя за то, что ты пошел в душ и закрылся изнутри.
Его кадык дергается, когда он сглатывает. Затем хриплым голосом он говорит: – Ну, если так посмотреть…
На этот раз его улыбка не такая грустная.
Я похлопываю по матрасу.
– Иди сюда.
Одной рукой придерживая полотенце, Броуди подходит к кровати и садится на край. Я придвигаюсь к нему и кладу голову ему на плечо.
– Это настроение как-то связано с твоим вчерашним кошмаром? – спрашиваю я. Его спина напрягается, это заметно.
Я прижимаюсь губами к его теплой коже, вдыхая его запах – запах шампуня, мыла и чистого мужского тела.
– Да. Я так и думала.
Броуди тяжело вздыхает, наклоняется, упирается локтями в колени и закрывает лицо руками.
– Такого ужасного сна у меня не было уже много лет, – тихо говорит он. Ему не нужно ничего объяснять. Он проснулся, дергаясь и крича: «Нет! Нет! Нет!» – во всю глотку посреди ночи, напугав меня до полусмерти. Прошел почти час, прежде чем он снова уснул, подергиваясь и поскуливая, как собака.
Как ни странно, за последние несколько недель мои кошмары стали реже, а вот у Броуди, похоже, участились. Для меня это какой-то сюрреализм: просыпаться от чьего-то кошмара, успокаивать кого-то, кто в ужасе, слушать бешеное биение чьего-то сердца. Я так долго боролась с собственными ночными видениями, что меня странным образом успокаивает мысль о том, что у нас с Броуди есть что-то общее. Я благодарна за возможность на время забыть о своих проблемах и сосредоточиться на том, чтобы помочь ему справиться с его.
Где-то в дальнем уголке моего сознания слабый голос кричит: «Привет, созависимость!» – но пока я его игнорирую. Как только я переживу сегодняшний день со всеми его мрачными воспоминаниями, я смогу трезво взглянуть на общую картину. Как говорится, Рим не за один день строился.
– Во сколько все приедут? – спрашивает Броуди.
– Они должны быть здесь через час. Если только ты не хочешь отменить…
– Нет, – он выпрямляется и смотрит на меня через плечо. – Боже, нет. Это твоя ежегодная встреча с подругами, я ни за что не испорчу ее. Кроме того, – он берет меня за руку и сжимает ее. – Мне нужно отвлечься.
Как и мне.
Я не говорила ему, почему это наша традиция с девочками, но, когда подняла этот вопрос на прошлой неделе, никаких объяснений не потребовалось. Я сказала, что мы делаем это каждый год, а Броуди ответил: «Отлично, давайте устроим это у меня дома».
И все. Вопрос закрыт.
Если бы я знала, что существует мужчина, который так же спокойно относится к двусмысленности и уклончивости, как и я, я бы начала искать его много лет назад.
– Кстати, о том, что отвлекает, – говорит Броуди, усаживая меня к себе на колени.
– О, так теперь я отвлекаю? – дразнюсь я, обнимая его за плечи.
– Всегда и везде.
Он смотрит мне в глаза. Я наклоняюсь и нежно целую его.
– Льстец.
Броуди обхватывает мой затылок и придвигает меня ближе, жадно впиваясь в мои губы. Наши языки сплетаются. Другой рукой он сжимает мое бедро, притягивая к своей растущей эрекции.
– Мне кажется, под вашим полотенцем есть кое-что, что требует внимания, мистер Скотт, – шепчу я, глядя ему в глаза.
Но он не в игривом настроении. Его взгляд напряженный, он сверлит меня глазами и не улыбается. Вместо этого Броуди говорит: – Когда выйдет новый альбом, мы отправимся в тур в его поддержку. Лейбл уже забронировал все даты.
– Хорошо, – медленно отвечаю я, не понимая, к чему он клонит. Я жду, что он скажет еще что-нибудь, но Броуди лишь смотрит мне в глаза, задумчиво поглаживая мою щеку большим пальцем.
– Будут остановки в США и снова в Европе. Скорее всего, мы пробудем в разъездах два месяца.
Я чувствую укол грусти, но улыбаюсь, чтобы скрыть ее.
– Думаю, мне лучше обновить свой тариф для международных звонков.
Внезапно он говорит с напором: – Ты нужна мне. Я не смогу снова сделать это без тебя. Не смогу.
Я хмурюсь. Он просит меня поехать с ним в тур? Конечно, этого не будет.
– Ну, ты же должен, милый. Я уверена, что в твоем контракте прописано…
– Я люблю тебя. – Броуди произносит эти слова, как признание в страшном грехе, его голос хриплый, а лицо искажено от боли.
На мою грудь словно обрушивается тяжкое бремя. Дышать невозможно. Я смотрю на него, потрясенная.
Он повторяет это снова, слова льются из него, как вода из прорвавшейся плотины.
– Я люблю тебя, Грейс. Ты нужна мне. Теперь, когда я нашел тебя, все обрело смысл. Я ждал тебя всю жизнь. Я хочу заботиться о тебе вечно. Будь моей женой. Выходи за меня. Пожалуйста.
Я словно парю над собой. Мое тело охвачено вихрем эмоций: бешено колотится сердце, дрожат руки, учащается дыхание, но разум отстранен и оценивает происходящее с клинической точки зрения, прищурившись и приподняв бровь.
Мне уже дважды делали предложение руки и сердца. Оба раза я смеялась. И ни разу у меня не было ощущения, что меня просят бросить спасательный круг тонущему.
Я обхватываю его лицо ладонями и нежно целую в губы. Он закрывает глаза. Его руки сжимают меня до боли.
– Пожалуйста, – хрипло шепчет Броуди.
Всем сердцем я хочу верить, что это отчаяние проистекает из радости, из естественного, здорового стремления соединить наши жизни и создать единое будущее. Но передо мной так много тревожных сигналов, что я ничего не вижу.
И надо же такому случиться именно сегодня.
У судьбы действительно отвратительное чувство юмора.
– Я не говорю «нет».
– Но и не говоришь «да».
Мы смотрим друг на друга, наши лица находятся рядом. Его сердце бьется так сильно, что я почти слышу его.
– Я говорю…
Раздается звонок в дверь.
Когда раздается еще один звонок, Броуди роняет голову мне на грудь и стонет.
– Они, черт возьми, рано пришли!
Да, так и есть, и я испытываю облегчение, потому что это дает мне возможность собраться с мыслями, прежде чем мы с Броуди продолжим разговор.
За этим внезапным предложением что-то стоит. Что-то более мрачное, чем любовь. Что-то связанное с…
Меня пронзает мысль, от которой перехватывает дыхание.
Он знает.
Броуди знает, какое значение для меня имеет этот день. Ему рассказала одна из подруг или кто-то из парней. Конечно. Конечно, он знает! Он, наверное, знал с самого начала, с того дня, когда мы устроили барбекю у Нико!
Значит, то, что он признался мне в любви и сделал предложение сегодня, – это… что?
Мои мысли проносятся в голове с молниеносной скоростью. За несколько мгновений я прокручиваю все важные разговоры, которые у нас были, все сомнения, которые меня одолевали, все моменты, когда я задавалась вопросом, почему Броуди так торопит события. Может, вся эта его манера быть рыцарем в сияющих джинсах – это комплекс героя? Может, я для него – проект, девушка в беде, которую нужно спасти?
Может, он просто меня жалеет?
Или, возможно, еще хуже, я пластырь от чувства вины за то, что заставило его назвать себя трусом? Он хочет подарить бедной девочке с амнезией счастливую жизнь и отпустить свои собственные грехи?
У меня все тело покрывается мурашками.
Боже, неужели все эти отношения – всего лишь фрейдистская реакция Броуди на стыд?
Должно быть, Магда открыла входную дверь, потому что по дому разнесся громкий голос Эй Джея.
– Эй, чувак! Надевай штаны, у тебя гости!
Затем следует более мягкий голос Хлои, которая его успокаивает, и они смеются.
В моей голове звучит вой тысячи волков, воющих на луну.
– Полагаю, этот разговор придется отложить. – Броуди отрывается от моей груди и смотрит на меня. Его красивые зеленые глаза стали совсем темными и полными боли, отражающей боль в моей груди.
Я киваю, убираю руки с его плеч и с трудом встаю. Тело словно одеревенело. Онемело. Я ничего не чувствую, кроме биения сердца.
– Я дам тебе одеться.
Я выхожу из его спальни, закрываю за собой дверь и на мгновение замираю в коридоре, глубоко дыша и пытаясь прийти в себя. Все кажется незнакомым. Вся эта красивая мебель приобрела мрачный, зловещий вид, словно она живая и враждебная, наблюдает за мной и ухмыляется, видя мое растерянное лицо.
Магда выходит из-за угла, вытирая руки о белый фартук. Она замирает на месте, увидев меня, неподвижно стоящую у двери.
– Cariño22? – спрашивает она, вглядываясь в меня. – Qué te pasa23?
– Ничего, Магда, – отвечаю я ровным голосом. – Все в порядке.
По выражению ее лица я понимаю, что она мне не верит, но выдавливаю из себя улыбку.
– Лучше и быть не может.
Я иду по коридору, натянуто улыбаясь, не смотря на нее, и прохожу в гостиную. Ее взгляд давит на меня, как мешки с песком, пока я иду здороваться с друзьями, с каждым шагом умирая внутри.
Грейс
Поскольку Хлоя недавно родила Эбби, я знала, что она не захочет оставлять малышку дома, и мне показалось несправедливым не пригласить Эй Джея, если придут Хлоя с ребенком. А раз Эй Джей был приглашен, было бы несправедливо не пригласить остальных участников группы, а раз их пригласили, нужно было пригласить Кенджи – и, конечно, Барни. Так что, войдя в фойе, я увидела множество улыбающихся лиц. Даже Эбби улыбалась, уютно устроившись в объятиях Эй Джея.
Итан и Крис не смогли прийти из-за своей ежегодной поездки в Вегас на День святого Патрика, но я уверена, что в каком бы стриптиз-клубе они ни были, они тоже улыбаются.
Кэт бросает один взгляд на мое лицо, и ее улыбка исчезает.
Она не сводит с меня своих орлиных глаз, когда я вхожу, но ничего не говорит. До поры до времени.
Пока меня окружают люди, я в безопасности, но я знаю, что она уже обдумывает, как застать меня одну, чтобы устроить допрос с пристрастием.
Кенджи величественно проплывает мимо всех и целует меня в обе щеки. Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, уперев руки в бока и изучая мое лицо.
– Ты опять с таким выражением, дорогая. Думаю, тебе не помешала бы клизма.
– Что мне действительно нужно, так это пара солнцезащитных очков, потому что ты меня ослепляешь. Я никогда не видела такого цвета в природе.
– Это цитрон! – обиженно говорит Кенджи. Затем разводит руками, демонстрируя свой наряд – костюм с цилиндром и фраком ядовито-желто-зеленого цвета. Образ дополняют жилет с узором в виде клевера поверх белой рубашки с рюшами, обтягивающие леггинсы лимонного цвета и черные лакированные ботинки на массивной платформе с большими золотыми пряжками на мысках.
– Это оскорбительно для лепреконов, – говорит Барни.
– Ох! Невежды! – бормочет Кенджи, затем машет рукой и уходит на кухню, громко стуча ботинками по деревянному полу.
Из коридора за моей спиной появляется Магда, тихая, как привидение.
– Вы рано, – говорю я, не переставая улыбаться. – Я думала, музыканты всегда опаздывают.
Нико, одетый в изумрудно-зеленые сапоги из крокодиловой кожи, свои обычные джинсы и обтягивающую черную футболку, ухмыляется мне.
– Музыканты, которые не женаты на сержантах-инструкторах и у которых нет лучших друзей с проблемами с пунктуальностью, вечно опаздывают. А вот я…
Кэт легонько хлопает его по плечу, и он смеется.
Хлоя, выглядящая шикарно в узком белом платье-футляре и милых туфельках на каблуке, несмотря на то, что ее руки заняты детскими вещами и сложенной коляской, вмешивается в разговор.
– На самом деле это Барни виноват. Он с десяти утра на нас наезжал, чтобы мы пошевеливались.
Барни пожимает плечами с невозмутимым видом.
– Если бы я полагался на вас, мы бы добрались сюда на следующей неделе.
– Точно. – Кэт подходит ко мне и крепко обнимает.
Как всегда, ее фигура в форме песочных часов выглядит потрясающе, а сегодня ее образ дополнен черной кожаной курткой и дизайнерскими джинсами в сочетании с туфлями на шпильке и футболкой цвета лаймового пирога, туго натянутой на пышную грудь.
Она шепчет мне на ухо: – Это не твоя обычная фальшивая улыбка в честь Дня святого Патрика, сестренка.
Я шепчу в ответ: – Это лучшее, что я смогла выдавить из себя в такой короткий срок.
– О боже. Только не говори, что слово на букву «Ч» начинает разочаровывать!
– Эй, вы двое, хватит шептаться! – рявкает Эй Джей, глядя в нашу сторону. – И что это за слово на букву «Ч»?
Я и забыла, что после потери зрения у Эй Джея обострились все чувства, как у Человека-паука. Видимо, Хлоя не соврала, когда говорила нам об этом.
– Не твое дело, Большой Папочка, – отчитывает его Хлоя. – И перестань подслушивать!
– Ничего не могу поделать, у меня теперь сверхчеловеческий слух, – невозмутимо отвечает он.
Эбби хнычет, дрыгая маленькими ножками под розовым одеяльцем, в которое она завернута. Эй Джей, с его длинными светлыми волосами, собранными в небрежный пучок, и дурацкой улыбкой на лице, начинает сюсюкать, разговаривая с ней как с младенцем и нежно покачивая ее на своих огромных татуированных руках.
– Что, милая? Нет, папочка не виноват, что у него теперь слух как у летучей мыши. Нет, не виноват. Нет, нет, нет, – он чмокает дочку в щеку. Эбби смотрит на него, размахивая руками, и визжит от восторга.
Я успокаивающе кладу руку на поясницу Кэт, которая с тоской смотрит на Эй Джея и Эбби. Она так и не сказала мне, получила ли результаты из клиники репродуктивной медицины. Кстати, Хлоя тоже не говорила мне, был ли Эй Джей у врача.
Похоже, мы все трое на взводе.
– Мне нужно выпить, – говорю я. – Давайте начнем вечеринку. Все на кухню. Идите на стук ботинок Кенджи.
Хлоя, Кэт, Нико и Эй Джей уходят, а Барни остается и слишком пристально разглядывает мое лицо.
На нем строгий черный костюм от «Армани», белоснежная рубашка и черные кожаные туфли, начищенные до зеркального блеска. Его козлиная бородка выбрита с такой тщательностью, что кажется, будто он подравнивает ее супер острым лезвием. Интересно, весь ли его гардероб состоит из черно-белых вещей, и я решаю, что, скорее всего, да.
– Где твой парень? – спрашивает Барни.
– Одевается. Скоро подойдет.
– Можно тебя обнять, пока его нет?
Мой смех звучит слишком громко.
– А что, по мне видно, что мне это нужно?
Он сверлит меня темными глазами и говорит: – Да, видно, что тебе что-то нужно, Ангелочек, но я не знаю, что именно.
Между нами повисает напряженное молчание, в котором мы просто смотрим друг на друга. Я думаю о том, как давно Барни знаком с Броуди, о том, как Кэт однажды сказала мне, что Барни знает все секреты «Бэд Хэбит», и с холодом в сердце задаюсь вопросом, не знает ли он что-то о Броуди, что хотелось бы знать и мне.
Не сводя пристального взгляда с Барни, я говорю: – Мне нужно кое-что прояснить. Но, как оказалось, добиться этого очень непросто.
Он смотрит в конец коридора, в сторону спален. Затем его взгляд снова устремляется на меня. Он делает шаг ко мне, но резко останавливается, словно передумав. Не повышая голоса, Барни спрашивает: – Ты же знаешь, что всегда можешь со мной поговорить, да?
Сердце бешено колотится у меня в груди, потому что интуиция подсказывает мне, что Барни предлагает нечто большее, чем просто возможность выговориться.
– Он твой друг.
– И ты тоже мой друг, – отвечает он мгновенно.
Едва произнеся эти слова, Барни отводит взгляд и проводит рукой по коротким волосам, нервно дергая челюстью. У меня возникает отчетливое ощущение, что он хотел сказать что-то другое. Что-то более безопасное, не таким грубым тоном.
– Правда? – тихо спрашиваю я.
Он резко оборачивается, смотрит на меня, стиснув зубы, и молчит.
Если надавить, Барни расскажет мне все, что я хочу знать о Броуди, я в этом уверена. Но не его мне нужно спрашивать. Это несправедливо по отношению к ним обоим, так что я не буду.
– Знаешь что? Забудь об этом. Давай просто выпьем и расслабимся. Сегодня мой самый нелюбимый день в году, и я хочу поскорее его пережить.
На мгновение в глазах Барни мелькает что-то странное, но он быстро отводит взгляд, и его лицо снова становится бесстрастным.
– Конечно. Показывай дорогу.
Он следует за мной на кухню, где мы застаем Кенджи, который выступает в роли хозяина и, насвистывая, разливает текилу. Магда склонилась над буфетом с закусками и наполняет тарелки. На большом острове в центре комнаты установлен бар с бутылками всевозможных спиртных напитков. Прямо за дверями, ведущими во внутренний дворик, стоит большой контейнер с пивом на льду. Я хотела устроить все на улице, но сегодня холодно и ветрено, небо свинцово-серое, близится вечер.
За стеной из окон виднеется океан, бурный и темный, такой же беспокойный и мрачный, как и я.
– Нам нужна музыка! – говорит Эй Джей, усаживаясь на один из стульев вокруг большого кухонного стола с помощью Хлои. Он ухмыляется. – Я знаю одну классную группу, которую нам стоит послушать.
– «Марун Файв»? – шутит Хлоя.
Все еще ухмыляясь, Эй Джей говорит: – Холодно, ангел. Прям ледяная холодность.
Она наклоняется и целует его в лоб.
– Хм. Может, это поможет охладить твое раздутое эго, Большой Папочка.
– Боже мой, да хватит уже про Большого Папочку, девочка! – говорит Кенджи. Он залпом выпивает текилу и с отвращением смотрит на Хлою. – Ты хоть понимаешь, что люди думают, когда ты так говоришь? – Он непристойно показывает на свою промежность. – Ты хочешь, чтобы люди так думали? И это при ребенке, не меньше!
– Дай угадаю, – говорит Эй Джей, его взгляд расфокусирован, но в нем читается улыбка. – Он показал на свой член?
– Вот видишь! – кричит Кенджи, разводя руками.
Хлоя смеется.
– С каких это пор мы поменялись ролями и ты стал таким ханжой?
Кенджи ахает, его длинные накладные ресницы трепещут.
– Ханжой? Я не ханжа! Я… – он подыскивает слово, пока не останавливается на варианте «элегантный».
– О да, – сухо говорит Барни, опускаясь на стул напротив Эй Джея. – Элегантность так и прет из твоей задницы.
Глаза Кенджи округляются. Кажется, он проглотил язык.
– Нази, ты говоришь ужасные слова!
– Нет, если ты из Джерси, это не так.
– Ты из Нью-Джерси? – спрашиваю я Барни. – У тебя нет никакого акцента.
Кэт, сидящая рядом с Нико на другом конце стола с огромной «Маргаритой» перед собой, спрашивает: – А кто такой Нази?
Барни бросает на Кенджи недовольный взгляд. Тот показывает Барни язык и возвращается к барной стойке, чтобы налить еще.
– Мое настоящее имя – Назир, – неохотно отвечает Барни. Он смотрит на свои «Ролекс», словно отсчитывая минуты до ухода.
Заинтригованная, я беру рюмку текилы, которую протягивает мне Кенджи, но не пью.
– Серьезно? Назир? Это прекрасно. Откуда ты родом?
– Из Ливана, – встревает Кенджи.
– Ты из Ливана? Я думала, ты из Нью-Джерси, – удивляюсь я, обращаясь к Барни.
– Нет, не из Джерси. И не из Ливана, – отвечает он.
Судя по его сухому тону, это все, что я могу узнать о его происхождении, поэтому я пробую другой подход.
– Что означает твое имя?
Барни поднимает на меня свои темные глаза. Его голос звучит глухо, когда он отвечает: – Защитник.
Краем глаза я вижу, как Кенджи переводит взгляд с меня на Барни и обратно, удивленно приподняв брови. Я быстро отворачиваюсь, бормочу: – Интересно, – и залпом выпиваю текилу.
– Как я могла этого не знать? – раздраженно спрашивает Кэт. Она бросает на Нико многозначительный взгляд, но тот лишь пожимает плечами.
– Я тоже впервые об этом слышу, дорогая.
Он смотрит на Барни, и тот вздыхает.
– Это прозвище прилипло ко мне из-за неудачного выбора костюма на один из Хэллоуинов много лет назад. – Барни улыбается Кенджи, сверкая идеальными белыми зубами. – И Кенджи был единственным, кто знал. Точно так же, как я единственный, кто кое-что о нем знает.
Кенджи часто моргает. Под идеально нанесенным тональным кремом его лицо бледнеет.
– Даже. Не. Думай.
– Тогда, друг мой, и ты держи свой хорошенький ротик на замке, иначе все узнают о том, что произошло в Бангкоке…
