Текст книги "Ложь, которую мы крадем"

Автор книги: Джей Монти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Как поживает твой брат? – самодовольно спрашивает Истон, как будто это местная шутка или что-то в этом роде.

Быстро, как удар хлыста, Алистер отвечает с тем же самодовольством:

– Как поживает твоя мама?

Несколько мгновений они играют в гляделки, не произнося ни слова, только наблюдая друг за другом. Ясно, что они не ладят, но знают друг о друге достаточно, чтобы вывести друг друга из себя.

– Давай, Брайар, я помогу тебе найти следующую аудиторию, – Истон переводит взгляд ко мне, на его лице появляется дружелюбная улыбка.

Я благодарна за помощь и хочу как можно скорее выпутаться из этой ситуации, но Алистер все еще не отодвинул свой стул.

– Выпусти ее, придурок, – фыркает он.

– Если она вежливо попросит, я подумаю насчет этого, – это адресовано мне.

Эти темные глаза, смотрящие на меня снизу вверх, горят вызовом. Призывающие меня что-то предпринять.

Сглатываю подступившую к горлу желчь, не желая опаздывать на следующую пару и нуждаясь в свежем воздухе, который не пахнет острой гвоздикой. Я ненавижу находиться здесь, в центре всего этого.

Я не из тех девушек, которых можно запугать. Мой отец воспитывал меня выше этого.

Ты сможешь это сделать, Брайар.

Закидываю сумку с книгами повыше на плечо, откидываю волосы в сторону и делаю глубокий вдох для храбрости.

Я с легкостью перекидываю ногу через колени Алистера, стараясь не обращать внимания на желание, возникающее у меня между ног, прямо над его пахом. Наши взгляды встречаются на долю секунды, он сжимает челюсти и скрещивает руки на груди, отчего вены вздуваются.

Истон хватает меня за руку, чтобы поддержать, и помогает мне перекинуть вторую ногу, прежде чем я оказываюсь рядом с ним в проеме между рядов.

– У меня следующая статистика с Гейнсом, – говорю я ему, уже направляясь по проходу к двери, чувствуя, как пара черных глаз следит за каждым моим движением.

Я стараюсь этого не делать. Я пытаюсь бороться с той частью себя, которая ищет проблемы. С той частью меня, которой не хватает адреналина от воровства и скитаний в тени. Я говорю себе, что теперь могу быть другой, что мне не обязательно быть таким человеком.

Но оно побеждает. Борьба бессмысленна.

Я осторожно поднимаю голову вверх лекционного зала, смотрю на неподвижного Алистера. Он не сводит с меня глаз, как будто знал, что я оглянусь.

Ухмылка появляется на его лице, когда он поднимает руку, слегка шевеля пальцами в шутливом прощальном жесте.

Отсюда, снизу, его глаза кажутся не такими темными. Они потрясающего карего цвета, и я нахожу почти несправедливым, что у мальчиков, объединенных темной магией и жестокими намерениями, всегда самые красивые глаза.

9.

СПЭЙД ВАН

Алистер

Однажды я ходил на терапию.

Как-то раз, на один единственный сеанс, который длился, может быть, двадцать пять минут, после чего психотерапевт отказался больше со мной работать.

Мне было двенадцать, то есть на пять дюймов ниже ростом, чем сейчас, и я попытался ударить ножом своего девятнадцатилетнего брата на нашей кухне во время рождественской вечеринки, после того как сломал ему нос и костяшки пальцев правой руки.

Забавно, я почти ничего из этого не помню, кроме того, что мне рассказывали, и в идеальной картинке моего воспоминания я вижу, как сидел на кухонном полу и наблюдал, как влиятельные люди дергали за ниточки, обзванивая лучших пластических хирургов и врачей, которых только можно нанять за деньги.

Моя мать рыдала, обхватив лицо Дориана руками, в то время как он прижимал к лицу пропитанный кровью платок, отмахиваясь от нее. Они быстро вышли за дверь, все ушли вскоре после них, и ни один человек даже не посмотрел на меня. Ни для того, чтобы наказать, ни потому что переживали за меня. Даже не спросили, почему я это сделал. Ничего. Единственная причина, по которой меня отправили к психотерапевту, заключалась в том, что моя бабушка настояла на этом, чтобы сохранить фамилию Колдуэлл. Она утверждала, что у меня синдромом эпизодического дисконтроля²⁴, и делала, что угодно, лишь бы улучшить ситуацию со стороны.

Они все вальсировали прямо мимо кухни, где я сидел, сжимая руку с разбитыми костяшки пальцев и наблюдая, как они смотрят сквозь меня, словно я всего лишь стекло. То, на что можно смотреть только сквозь. Не то что Дориан, который был просто из чистого золота.

Это был мой первый удар. Мой первый взрыв ярости, который я не смог сдержать. Я физически не мог больше сдерживаться, я должен был что-то сделать. Я хотел причинить ему боль. Я хотел убить его.

Я подошел к холодильнику и взял пакет замороженного горошка, зная, что холод поможет снять отек. Рук научил меня этому еще до того, как мне исполнилось семь.

Дориан учился на втором курсе в Холлоу Хайтс и решил, что ему нужен кабинет, чтобы учиться, трахать девчонок и творить прочую ерунду, что бы он там ни говорил родителям. Вместо того чтобы занять одну из пятнадцати тысяч других свободных комнат, он взял мою консерваторию²⁵. Он выбрал ее, потому что знал, что это единственное место в этом гребаном доме, где я могу находиться. Ему даже не нужен был кабинет, он просто хотел еще раз показать мне, что все в моей жизни принадлежит только ему.

Консерватория находилась в западной части дома и представляла собой небольшую круглую пристройку к первоначальному фасаду. Мой дед построил ее для моего отца, когда тот был в моем возрасте, и она никогда не использовалась, пока мне не исполнилось пять лет.

Я все время оставался там. Я никогда не выходил оттуда, если был дома.

Мне нравилось слушать, как дождь барабанит по стеклу, из которого сделан корпус, смотреть, как молнии бьют в деревья, а раскаты грома сотрясают маленький зеленый диванчик внутри. Кроме дивана, там почти ничего не было. Несколько мертвых растений и бесполезные книжные полки, но это место было мое, и оно было единственным, что я имел.

И он забрал его у меня.

Находясь в том же возрасте, в котором он был, когда я попытался его убить, я все еще не мог войти в ту комнату. Когда он уехал в аспирантуру, они оставили там все его вещи, и, по правде говоря, это место перестало быть моим, как только он попросил забрать его.

Короткий список мест, куда я мог бы сбежать, в тот день стал еще короче. Он все еще такой же короткий.

«Грэйвярд» был только по выходным, я правил рингом. Ни разу не был побежден. Ни разу не пропустил удар. Но это место не было моим. Не совсем. Иногда я заходил к Тэтчеру, но даже там я чувствовал себя не в своей тарелке среди всех этих уникальных скульптур и викторианских украшений.

Единственное место, которое у меня теперь осталось, был тату-салон «Спэйд Ван».

Тату-салон на окраине Пондероза Спрингс, расположенный между старой парикмахерской и универсамом. Неоновая вывеска, висящая на стекле сбоку, гудела и отбрасывала фиолетовый свет на витрины.

Салон состоял из двух этажей, на первом из которых располагался зал ожидания с черными кожаными диванами, стойка регистрации и небольшая кладовка.

Верхний этаж был разделен на секции высокими стеклянными панелями, что давало каждому мастеру возможность украсить свое рабочее место по своему усмотрению. В основном это индивидуальные эскизы в рамках, наклейки и оборудование для тату. А в глубине стоял деревянный стол, за которым сидел я, если только не помогал или не убирался в салоне.

Причина, по которой я разозлился на Дориана тогда, причина, по которой он подтолкнул меня нанести мой первый удар, чтобы по-настоящему пробудить во мне ту ярость, которая никуда не исчезла, заключается в том, что именно в консерватории я рисовал.

Я не держал это в секрете, потому что моим родителям и так было наплевать на то, что я делаю. Поэтому я вешал рисунки на стеклянные панели стен консерватории. Каждая из них была покрыта кремовым листом бумаги с каким-то мной нарисованным рисунком. Дориан знал об этом. Он их видел.

К двенадцати годам я покрыл ими все пространство. И когда родители переделали комнату в его кабинет, я больше никогда не видел этих рисунков. Все они были выброшены. Еще один гвоздь в мой эмоциональный гроб.

Не желая, чтобы он выиграл, не желая, чтобы мои каракули снова попали в их руки, я начал рисовать на себе. На пальцах, кистях, предплечьях и бедрах. Везде, куда я мог дотянуться.

Я часто задавался вопросом, замечали ли отец и мать, хотя бы мельком, что у меня действительно есть талант. Но я мог бы в десять лет окончить Массачусетский технологический институт с IQ, которое соперничало бы с Эйнштейном, и этого все равно было бы недостаточно, чтобы сравняться с моим братом. Я не мог сделать ничего, что было бы достаточно хорошо для них.

Я думаю, хорошо, что я узнал об этом в раннем возрасте, вместо того чтобы всю жизнь бороться за их внимание, хотя этого мне никогда не видать. У них было все, что им было нужно, когда родился Дориан. Я был просто мусором.

С семнадцати лет я начал приезжать сюда. Я увидел это место однажды ночью, когда допоздна катался на своей машине, размышляя о том, чтобы сбросить ее с известной скалы для прыжков с собой внутри. У меня не было ничего, ради чего я хотел бы жить.

Это не так печально, как может показаться. Это происходит каждый день. Люди умирают, и с этим стоит смириться.

Я хотел умереть с тех пор, как узнал причину, по которой мне вообще дали жизнь. Имею в виду, что парни все равно были бы друг у друга. Я был никому не нужен и устал бороться за жизнь, которую ненавидел. И тогда я увидел салон.

Так что, если верить в голливудскую чушь вроде судьбы, можно назвать это как-то так.

Когда я вошел, познакомился с владельцем, Шейдом, и начал приходить с поддельным удостоверением личности, чтобы сделать татуировку, я понял, что наконец-то нашел то, что действительно принадлежит мне.

Не моему брату. Не родителям. Не парням.

Все это было моим, и никто не мог отнять это у меня.

Шейд позволял мне работать здесь, когда у меня было время, бесплатно, и единственный раз, когда я добровольно использовал хоть одну копейку из денег родителей, – это когда я подал заявление на стажировку тут после того, как понял, что останусь в Пондероза Спрингс на следующий год.

Изначально, до случившегося с Роуз, я планировал уехать в Нью-Йорк. Шейду понравились мои работы, и он сказал, что устроит меня в салон на восточном побережье для стажировки. Это было похоже на то, как будто кто-то снял с моей груди груз, который лежал всю жизнь, и я наконец почувствовал, что крылья, которые мне подрезали в детстве, начинают отрастать.

А потом кому-то понадобилось пойти и убить девушку моего лучшего друга. Девушку, которая была нам как младшая сестра. И все эти планы были поставлены на паузу.

Я собирался свалить отсюда к чертовой матери, подальше от всего этого дерьма, и просто начать жизнь там, где меня никто не знал. Где никто, черт возьми, не знал моей гребаной фамилии.

Карандаш в моей руке ломается на две части, щепки падают на рабочий стол и на мой незаконченный эскиз. Это татуировка должна быть на бедре, я над ней работал с тех пор, как пришел сюда сегодня. Каждую татуировку, которая была на моем теле, я либо сделал сам, либо нарисовал сам. Я позволял Шейду делать те, что не мог, но татуировки на ногах были сделаны полностью мной. Все мое тело было моим портфолио.

– Самое время для перекура? – спрашивает Шейд из своей кабинки, отрывая взгляд от ноги парня, которую он забивает.

Я киваю:

– Думаю, да, – отодвигаю свой стул и встаю, потягиваясь.

– На обратном пути захвати мне еще перчатки со склада, убедись, что…

– Черные. Я помню, ты же это знаешь? – кричу я, когда ноги сами несут меня вниз по ступенькам к входной двери.

Людей, проходящих мимо, тут мало, и я погружаюсь в тишину, когда закуриваю «Мальборо Ред», позволяя привычному дыму наполнить мои легкие с первой затяжки.

Предполагал, что меня ждет тишина и покой.

Но во время второй затяжки у меня в переднем кармане звонит телефон, и я не могу не ответить. Не тогда, когда столько всего происходит.

Выдыхаю дым, зажав сигарету между зубами, и провожу пальцем по экрану, поднося динамик к уху.

– Да, жена?

Я слышу смешок:

– Если бы я был твоей женой, ты бы не одевался как президент мотоклуба на пенсии, страдающий алкоголизмом, – информирует меня Тэтчер.

– Ты действительно ведешь себя как жена, – я сползаю по стеклянной стене, сажусь на корточки и прислоняюсь спиной к стеклу витрины. – Зачем ты звонишь?

– У меня вопрос лучше, где ты?

– Зачем? – я отвечаю на его вопрос своим собственным.

– Потому что ты должен быть здесь, помогать нам присматривать за Руком. Ну, знаешь, следить за тем, чтобы он не разнес мой дом стоимостью в миллион долларов на мелкие кусочки, пока готовит хлороформ в моем подвале.

Блядь.

Я совсем забыл об этом.

Конечно, это было очень важно, но я уверен, что они справятся с этим и без моего присутствия.

Крис Кроуфорд, ассистент преподавателя, о котором нам рассказал наш наркодилер-стукач, является единственной зацепкой, которая у нас есть. Говоря так, мы выглядим как мстительные детективы. Беря закон в свои руки, мы сохраняем значки и хватаем ножи.

Всю неделю мы следили за ним, пытаясь поймать его за чем-то необычным, и уже почти перестали, сдались, пока Тэтчер не сделал снимки, на которых он после университета просматривает товар в своей машине. Был ли он нужным убийцей, еще предстоит выяснить. Но он поставляет наркотики, от которых умерла Роуз, и это было лучше, чем ничего.

Нам нужно за что-то держаться. Хоть что-нибудь. Если бы мы этого не сделали, я боюсь, что бы сделал Сайлас.

– Он изучает химию, Тэтчер. Это всего лишь ацетон и отбеливатель, даже твоя покойная бабушка смогла бы это сделать. Если он не станет психовать, то несколько часов ты обойдешься и без меня.

Как бы я ни жаждал возмездия, я не могу не надеяться, что это конец. Крис накачал Розмари наркотиками, пытаясь залезть к ней в трусики, и все закончилось ужасно. Мы могли бы пытать его, пока он медленно не умрет. Тогда мы сможем продолжать жить своей жизнью.

Кроме Сайласа, конечно. У него на это уйдут годы.

Я видел, как они росли вместе, Роуз и он. Она была единственной, кто по-настоящему понимала его шизофрению. Когда они были вместе, казалось, что они живут в своем собственном маленьком, извращенном мире.

Я не уверен, сколько времени ему потребуется, чтобы прийти в себя. Если это вообще когда-нибудь случится.

– Ты так и не ответил на мой первоначальный вопрос, Алистер.

О, вот оно что.

– Я думаю, что ясно дал понять, что из тебя выйдет никудышная жена, – пытаюсь отвлечь его, но это бесполезно, я уже должен был это понять.

– Где ты? – он остается невозмутимым, давая понять, что не хочет спрашивать снова.

– Я пошел, – выдыхаю, оглядываясь по сторонам.

Да, я мог бы рассказать своему лучшему другу, что нахожусь в тату-салоне, где прохожу стажировку. Потому что это явно не похоже на то, как будто я просто проезжал мимо. Но таков мой принцип.

Тот факт, что у меня есть кое-что, принадлежащее только мне. То, чем мне не нужно делиться или беспокоиться о том, что у меня могут отнять.

Никогда не узнаешь, насколько приятно чувствовать себя собственником, пока не станешь тем, кому никогда ничего не позволено иметь, тем, у кого всегда что-то отнимают.

– Мне нужна была передышка, и я поехал прокатиться. Ты знаешь, что делает со мной Пондероза Спрингс. Почему тебе так хочется это знать?

Наступает тишина, прежде чем он снова продолжает:

– Значит, у нас теперь есть секреты друг от друга? Вот что мы делаем?

– Нет, – делаю затяжку. – Если бы тебе нужно было знать, я бы тебе сказал, – провожу рукой по волосам, потому что знаю, что он вот-вот сорвется на меня.

Я практически слышу, как он скрипит зубами. Я даже не совсем понимаю, почему его волнует, чем я занимаюсь, не похоже, что он способен на самом деле заботиться о ком-то.

Внутри Тэтчера все умерло.

Эмоции. Чувства. Жалость. Все.

– Конечно, друг, – холодно бормочет он.

– Увидимся завтра, ребята, – говорю я, но он не слышит, потому что меня приветствует гудок еще до того, как я заканчиваю предложение. – Гребаный мудак.

Я смотрю на экран и вижу пропущенное ранее сообщение от Сайласа. Открываю его, там ссылка и его текст под ней.

То, что ты хотел.

Нажимаю большим пальцем на ссылку, она ведет к папке с документами, которую, как я предполагаю, собрал Сайлас. На моем лице медленно расплывается ухмылка, как бывает, когда ты охотишься за чем-то несколько месяцев и только сейчас начинаешь вгрызаться в это зубами.

На экране – все, что Сайласу удалось раскопать о Брайар Татум Лоуэлл.

Помимо информации, которой я уже владел, а именно, что у нее острый язык и что у Истона Синклера стояк на нее, я не знал ни черта, и это меня бесило.

Неизвестность – это то, что мне не нравится.

Ее отношение ко мне ясно дало понять, что она не местная, и хотя мне нравятся девушки, которые могли бы проявлять жесткость и не бояться ее в ответ, я пошутил, когда сказал, что она перегибает палку.

Чтобы задеть ее за живое так, как я хочу, мне нужно знать о своем оппоненте все. Такая смелая и дерзкая, такая уверенная, что не боится меня, в то время как ее бедра дрожали от моих прикосновений.

Изначально я собирался не обращать на это внимания, но даже после того занятия она не дает мне покоя. Она не сводила с меня своих разноцветных глаз. Смесь золотого, карего и зеленого закручивалась в одну спираль. Поэтому я заглянул в «Фейсбук», прежде чем написать Сайласу. Я не пользовался «Фейсбуком» чертову уйму лет. Мне пришлось создать фальшивый аккаунт, чтобы хотя бы найти ее. Оказывается, она тоже не пользуется социальными сетями.

Согласно отчету из средней школы, она не пропустила ни одного учебного дня, имела средний балл 4,0 и все четыре года была в команде по плаванию. Была даже очаровательная фотография, сделанная на первом году обучения, когда у нее были брекеты.

На всех ее школьных фотографиях не было ни одного снимка, где она была бы запечатлена с подругой, и кажется, что моя умница была одиночкой. На выпускном вечере своей команды по плаванию она стояла рядом с родителями, едва заметно улыбаясь, и выглядела так, будто готова на все, лишь бы раствориться в толпе. Старалась выглядеть меньше, чтобы не занимать много места. Должен признать, что от двух косичек, которые она носила в бассейн, у меня дергается член.

Я продолжаю просматривать файлы, задаваясь вопросом, как она может позволить себе такой университет, как Холлоу Хайтс, учитывая происхождение ее родителей. У них едва хватало денег. Но я быстро узнаю, что ее дядя, Томас Рид, является профессором в Холлоу Хайтс.

Хмурюсь, когда выясняю, что у нее есть судимость, и не одна, а целых три. Провожу языком по верхней губе. Я знал, что в ней есть что-то, что взывает ко мне, понимая, что дело не во мне, а в хаосе, который пришел вместе со мной.

Ей тоже нравится тень. Ей нравится прятаться там. Оставаясь в ней.

Одно обвинение в нападении и нанесении побоев, что не только впечатляет само по себе, но оно еще и в отношении парня, который пытался напасть на ее мать. Еще одно обвинение в вандализме, которое выглядит просто как какая-то шалость. И одно обвинение в мелком воровстве.

Значит, она и боец, и воровка. Как любопытно.

Интересно, за сколько ниточек пришлось потянуть Томасу, чтобы устроить преступницу в этот университет? Для того, чтобы твое заявление здесь хотя бы посмотрели, ты должен был иметь тринадцать долбаных кружков и безумный средний балл, сочетающийся с отличными результатами тестов.

И все же она здесь.

Здесь, в Пондероза Спрингс, где ей не место.

Открывает свой розовый ротик, думая, что я буду просто сидеть и смотреть. Думает, что Истон Синклер поможет ей, пока я за ней охочусь. Когда она поймет, что он бесполезен против меня, это наполнит меня таким тестостероном, что я, возможно, взорвусь. Этот мелкий придурок ничего не может мне сделать с детского сада, есть вещи, которые не скроешь за папиными деньгами, и это киска сучки.

Бросаю окурок на землю, и в воздухе танцуют тлеющие угольки. Встаю во весь рост и поворачиваюсь лицом к витрине.

Логотип с черепом светится, и мое лицо прямо в нем, создавая эффект маски. Белый череп закрывает мои скулы и глаза. Я наклоняю голову вправо и влево, и череп, кажется, движется вместе со мной. Жестокое представление о том, каков я внутри.

Мертвый. Пустой. Беспощадный.

Только мне не нужна маска, чтобы быть кем-то из этого. Я просто есть.

Брайар Лоуэлл может думать, что она меня не боится, потому что я не давал ей повода для страха.

По крайней мере, пока.