Текст книги "Ложь, которую мы крадем"
Автор книги: Джей Монти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
Гортанные крики, как статические помехи из телевизора, вырываются из груди Грега. Боль, которая заставила бы любого молить о пощаде. Однако, Сайлас едва вздрагивает. Даже когда кровеносные сосуды начинают лопаться, позволяя крови хлынуть ему на грудь, покрывая большие пальцы, он выкалывает ему глаза.
– Черт, – шепчет Рук себе под нос, стоя рядом со мной, а Тэтчер смотрит на это так, словно это какая-то демонстрация, и он должен делать заметки.
– Я надеюсь, ты думаешь о ней, о том, как можно было бы избежать этого, если бы ты никогда не прикоснулся к ней, – продолжает он с невозмутимым видом, как будто вгрызается в персик, чтобы вытащить косточку из центра, и мягкая плоть поддается его нажиму.
Багровая жидкость заполняет полости глаз, поток липкой крови стекает по щекам. Сайлас загибает большие пальцы под веки, резко дергая вверх. Когда он вынимает пальцы из его глазниц, это выглядит как цифровой хоррор-эффект.
Глаза Грега свисают из глазниц на тонких нервных окончаниях, покачиваясь в такт с сильной дрожью его тела.
Не говоря ни слова, Сайлас обхватывает руками горло Грега и начинает сжимать. Чтобы покончить с его жизнью, требуется четыре минуты. Четыре молчаливые минуты, прежде чем его ноги перестают двигаться, горло перестает издавать булькающие звуки, а сердцебиение полностью останавливается.
В эти четыре минуты было ощущение, что все наконец-то закончилось.
На данный момент.
Вместе, мы следуем инструкциям Тэтчера, помогая убрать тело, избавляемся от всех следов нашего пребывания здесь, пока он топит тело в отбеливателе. Убеждаемся, что все следы ДНК, которые мы оставили на его теле, растворились в химикатах.
В качестве последней меры по сокрытию следов мы позволяем Руку облить Грега жидкостью для зажигалок, прежде чем поджечь его. Запах горелой плоти и запекшейся крови заглушает все остальные запахи. Это похоже на аромат смерти, и мой нос все еще будет ощущать его много лет спустя.
Я стою снаружи дома, ожидая, пока тело распадется на части, и курю сигарету, прислонившись к кирпичной стене, когда Сайлас выходит на улицу, натягивая капюшон и поднимая голову к небу, как будто ищет ее среди звезд.
– Ты в порядке? – спрашиваю я его, выдыхая дым из легких.
– Я просил тебя остаться на год, остаться тут, пока мы не выясним, кто это сделал, и вот мы сделали это сегодня ночью. Так что я не собираюсь просить тебя оставаться здесь дольше, – говорит он, все еще не отрывая взгляда от неба. – Но я иду за Фрэнком.
Я не обижаюсь на его слова. Он знает, каково мне здесь находиться. Необходимость дольше оставаться в городе, где я рос изгоем, в семье, которая с самого начала меня сделала таким. Я знаю, что он просто пытается заботиться обо мне.
Но я говорил ему, что останусь, пока он не закончит. Я пообещал ему.
И я не нарушу свое обещание. Даже если это означает иметь дело с травмой, которая прилагается к этому месту.
Я подхожу к нему сзади и кладу руку ему на плечо:
– Я с тобой до самого конца. Я с тобой, Си, – и я это и имею в виду. Я буду здесь до конца, что бы это для нас ни значило.
Он кивает, принимая мой ответ:
– Она говорила, что ты больше всего напоминаешь старшего брата.
Я хмурю брови, у меня внезапно становится ком в горле.
– Что?
– Роуз. Она часто говорила, что ты берешь на себя роль старшего брата, чтобы быть тем, кого у тебя никогда не было. Всегда начеку, убеждаясь в том, чтобы ничего не случилось. Это было одной из ее любимых черт в тебе, потому что она знала, что со мной все будет в порядке, пока ты будешь за главного, – он слегка улыбается, глядя в ночь, рассказывая мне то, чего я никогда раньше не слышал.
Я никогда не рассказывал Розмари о своей семье, но когда ты растешь рядом с кем-то, трудно не замечать, внутреннее функционирование чьей-то жизни. Она знала достаточно, чтобы сложить некоторые вещи воедино.
Я позволяю тишине взять верх. Предоставляя ему немного пространства, времени подумать о том, что только что произошло. Чтобы снизить высокий уровень адреналина, который мы все испытываем.
Где-то в глубине души я знаю, что Роуз витает в облаках и злится на нас. Злится на Сайласа за то, что он рисковал нашими жизнями, чтобы отомстить за того, кто уже был мертв. Я могу видеть ее прищуренные глаза и нахмуренные брови.
Но даже в этом случае мы могли умереть, зная, что ее убийцу постигла та же участь.
Этого было достаточно.
– Алистер! – кричит Рук из глубины дома, вылетая через прихожую на переднее крыльцо.
– Что? – спрашиваю я, внезапно возвращаясь в состояние повышенной готовности. Готов устранить любую возникшую проблему.
– Лайра, она позвонила мне через мессенджер, – объясняет он.
– Лайра Эбботт? Что она хочет?
– Просто возьми, вот, – он пихает мне телефон, позволяя схватить его и поднести к уху.
– Привет? – говорю я в замешательстве, и это огромное преуменьшение.
Если она звонит мне, чтобы выставить меня сученышем из-за Брайар, я собираюсь очень быстро дать ей понять, что сейчас неподходящее время для этого.
– Алистер! О, слава богу. Я целый час пыталась до тебя дозвониться. У меня не было твоего номера, а у тебя нет «Фейсбука», так что я просто начала обзванивать других ребят, надеясь, что ты...
– Лайра, какого хера происходит?
Я прерываю ее бредни, надеясь, что она сможет перейти к сути.
– Насчет Брайар, – она говорит на одном дыхании. – Она с тобой?
Я доставил достаточно наказаний, чтобы заслужить титул в аду. Я наводил страх на большее количество людей, чем можно было сосчитать. Я причинял боль телам случайных мужчин во время боев просто ради развлечения.
Я прожил всю свою жизнь, практически не испытывая этого на себе.
Абсолютная паника.
Я чувствую это в своей груди. Как будто кто-то вонзает в нее ножи, каждый из которых обжигает и зарывается в мою плоть. Мое сердце колотится так сильно, что вибрирует вся грудная клетка, быстрый стук эхом отдается в ушах.
Там же раздается звон, похожий на сирену. Такой громкий и пронзительный, что у меня чуть не лопаются барабанные перепонки. Пальцы рук и ног покалывает, и меньше чем за двадцать секунд все немеет.
Как будто я слишком долго погружался под воду. Я так долго держал голову под водой, что, когда выныриваю, хватая ртом воздух, мое горло горит, а мозг кричит, чтобы я никогда больше не оставался под водой так долго.
Я никогда раньше не испытывал страха.
Полагаю, именно так ощущают страх другие.
– Нет. Она не ушла с тобой с карнавала? – удается спросить мне.
– О боже, Брайар, – она начинает рыдать в динамик, задыхаясь. – После того, как вы, ребята, ушли, я ждала у туалета, но она так и не вернулась. Я получила сообщение с ее телефона, в котором говорилось, что она едет к тебе домой, но сейчас почти два часа ночи, а она еще не появилась. Она не отвечает на звонки, Алистер, что, если...
– Прекрати, – мне не нужно, чтобы она произносила эти слова. Я не хочу слышать их вслух.
Я знаю, что она собиралась сказать, и от осознания того, что это может быть правдой, меня чуть не тошнит. Я только что наблюдал, как у мужчины выкололи глаза из черепа, и едва вздрогнул.
Тем не менее, одной мысли о том, что Брайар могут похитить и, возможно, продать в качестве секс-рабыни, достаточно, чтобы заставить мой желудок перевернуться. Я представляю, как она борется, делает все, что в ее силах, чтобы защитить себя.
Потому что она боец, и я знаю, что так просто она не сдастся.
Но, несмотря на это, все, что я могу видеть, это то, что они используют ее. Прикасаются к ней. Насилуют ее.
– Подожди, – говорю я вслух, пытаясь сообразить. – Ты сказала, она написала тебе? Написала, что собирается ко мне домой?
Лампочки мигают в моем сознании.
Позыв к рвоте быстро сменяется бомбой ярости, которая вот-вот взорвется.
– Да, а что?
– Я знаю, у кого она, – говорю я ей. – И я собираюсь убить его нахрен за то, что он забрал ее.
31.
РАСПЛАТА
Брайар
Добро и Зло.
Ранняя концепция, которая, по мнению многих, имеет определенное сходство.
Они любят говорить, что добро включает в себя весь свет. Это ореол жизни, в котором нет ничего плохого. Это звук плача новорожденных младенцев, мягкие пряди заплетенных золотых волос и церковные скамьи в воскресенье.
В то время как зло – это корень греха. Это существа, скрывающиеся в ночи, крики из окутанного туманом леса и карканье ворон над свежим мясом. У зла есть образ. Это тень, чернота, забвение.
Всю твою жизнь они изображают это для тебя так, что когда ты разовьешь свой собственный разум, ты будешь способен видеть разницу. Ты увидишь кого-то и поймешь, являются ли его намерения зловещими или чистыми.
Они, блядь, не правы.
У зла нет фиксированного образа, как и у добра. Если бы это было так, Алистер не вломился бы в дверь своего семейного дома, готовый прорваться сквозь ад. Дориан не стал бы привязывать меня к стулу с кляпом во рту, нависая надо мной со злыми намерениями.
По мировым стандартам парень с почти докторской степенью, король бала выпускников, со светло-карими глазами, улыбкой на миллион долларов и статусно одетый, должен быть моим рыцарем в сияющих доспехах.
А морально серый брат с холодными глазами и отвратительной репутацией, который верит, что, убивая людей, отомстит за девушку своего друга, – это бесчестный мерзавец, готовый лишить меня невинности.
В тот момент, когда я переступила порог Холлоу Хайтс, в ту секунду, когда я услышала об Алистере, он был изображен воплощением зла. Я сама была виновата в этом, когда он стоял рядом с Истоном в той аудитории.
Я взяла то, что они о нем говорили, и сделала предположения. Конечно, любой человек в здравом уме посчитал бы его плохим парнем, увидев, как он является соучастником убийства. И, возможно, это действительно делает его злым. Способность стереть кого-то с лица земли. В то же время, если бы кто-то убил мою маму, как у Лайры, я не уверена, что не поступила бы точно так же.
Весь этот город превратил его в того, кем он не был. Они развязали войну в его душе и ожидают, что он обретет покой. Они оказались шокированы, когда он предпочел насилие гармонии.
Воспитанный в семье, в которой у него не было ни единого шанса выжить, если бы он не стал жестоким.
Глазами произношу слова, которые не могу сказать ртом, когда Алистер появляется в поле зрения, крадущийся в гостиную с враждебностью в его суровом взгляде.
Мне кажется, что его белая футболка вот-вот расплавится на его теле. Она облегает его очерченные плечи и врезается в его тонкую талию. Его волосы не убраны с лица, вместо этого отдельные пряди падают на лоб, как будто он проводил по ним пальцами.
Его ботинки глухо стучат по полу.
Дориан едва двигается со своего места, помешивая тающий лед в стакане с виски, смотря на своего младшего брата с презрением. Дулом пистолета упирается в кожаное кресло.
– Я уже начал думать, что ты не придешь, – Дориан начинает говорить первым, наблюдая за тем, как Алистер резко останавливается, увидев в его руке пистолет. Он стоит перед нами, переводя взгляд с меня на своего брата и обратно.
Я знаю, на моем глазу уже начал проступать отек, кровь перестала течь по лицу час назад, и я чувствую, какой жесткой стала моя бровь из-за запекшейся крови, которая там есть.
Отказ позволить ему прикоснуться ко мне привел к удару пистолетом по лицу, из-за которого я потеряла сознание, как мне показалось, на несколько дней, но на самом деле прошло всего несколько часов. Когда я очнулась, то была привязана к этому стулу и слушала, как Дориан снова и снова разглагольствовал о том, как я ошиблась.
Какая я глупая, что предпочла ему Алистера, что отвергла его, когда он был лучше во всех отношениях. Как же он был потрясен моей неспособностью увидеть это самой. Он расхаживал передо мной взад-вперед, пока, наконец, не решил сесть, что навело меня на мысль о каком-то психическом сдвиге.
Он наверняка существует.
– Что ты делаешь? – спрашивает Алистер, сжав кулаки по бокам, но сохраняя хладнокровие, зная, что он в невыгодном положении из-за огнестрельного оружия.
– Делаю то, что у меня получается лучше всего, братишка, – мне не нужно оборачиваться, чтобы увидеть ухмылку на его лице. – Забираю то, что принадлежит тебе. Забираю то, что всегда было моим.
Мой рот болит из-за натяжения ткани, обмотанной вокруг головы и мешающей мне произнести хоть что-то, кроме недовольного бормотания. Слезы щиплют глаза, и, хотя я стараюсь оставаться максимально спокойной, но чувствую, как они текут по моим щекам.
– Ты, блядь, бредишь, Дориан. Мы больше не дети, и это не игра. Отпусти ее, – возражает Алистер.
Я чувствую на себе взгляд Дориана.
– Она хорошенькая, – он что-то бормочет, и меня тошнит от мыслей, которые возникают в его голове обо мне. – Это одна из первых вещей, которую я заметил в ней. Ее лук купидона идеально симметричен и ее глаза, они сияют, как драгоценные камни. А потом она пошла и все испортила.
Скрип кожи, прогибающейся под его весом, эхом разносится по комнате, когда он встает, оставляя виски на боковом столике и держа пистолет в правой руке. Мое сердце бьется в такт его шагам, когда он вальсирует позади моего стула.
Я чувствую, как холодный металл пистолета прижимается к моим волосам, как он чертит стволом узоры на моей голове, заставляя меня вздрагивать от страха. Я пытаюсь сдержать слезы, заглушить крики, но не могу справиться с этим.
Я не могу поверить, что могу умереть именно здесь. Зажатая между парнем, который мне небезразличен, и парнем, который его ненавидит.
– Что, нахрен, ты несешь?
– Я видел вас двоих в консерватории прошлой ночью. Когда вы думали, что никто не видит, – из его рта вырывается безумная ярость, я чувствую, как трясется пистолет у моих волос от силы его голоса. – Когда она позволила тебе прикоснуться к ней! Позволила тебе осквернить ее. Как ее тело прижималось к твоему, и я не мог поверить, что она могла сделать что-то подобное. Я не мог поверить, что она выберет тебя. Я имею в виду, – усмехается он, – если она так хорошо смотрится с копией, представь, как потрясающе она будет смотреться рядом с оригиналом.
Он взял ночь, которую я хотела, чтобы была особенной, и превратил ее во что-то зловещее. Я никогда не смогу вспоминать о дне рождении Алистера, не думая о том, где стоял Дориан, наблюдая за нами. Как долго он там оставался.
– Она не моя, – говорит Алистер, стараясь не смотреть мне в глаза. – Она всего лишь девушка. Ты бы разрушил свою жизнь, свое наследие ради девушки, которая ничего не значит для меня.
Я морщусь от его слов, отвожу от него взгляд и смотрю в пол. У меня так сильно болит в груди, потому что я могу умереть, ничего не значащей для того, кто значит для меня больше, чем должен.
– Я был первым! – Дориан ревет, а моя спина дрожит от страха. – Я увидел ее первым! Она должна была стать моей, а ты отнял ее у меня!
Я не уверена, было ли это замешательство вызвано сотрясением мозга, которое, как я убеждена, у меня есть, или словами, исходящими из его рта.
Я чувствую, как его рука касается моей головы, и слегка вскрикиваю, когда он опускает свою голову к моим волосам и глубоко вдыхает.
– Я увидел ее в самый первый день в Холлоу Хайтс, – бормочет он, как будто разговаривает со мной. – В тот момент я понял, что должен заполучить ее. Я должен был заполучить тебя, Брайар, – все, что я слышу, это как он поднимает пистолет, как он снова и снова ударяется обо что-то твердое, пока продолжает: – Но ты выбрала его! Ты раздвинула ноги для моего запасного! Он ничто по сравнению со мной!
Эта фантазия о нас, которую он выстроил в своей голове, быстро рухнула без моего ведома. Поговорив с ним всего два раза, я и не подозревала, что он наблюдает за мной. Подпитывая галлюцинации, частью которых я не хотела быть.
В первый день, когда я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, это был он. Я вся на иголках, когда я вспоминаю, сколько раз чувствовала, что кто-то смотрит на меня, и как я думала, что это был Алистер.
Пистолет снова приставлен к моей голове, дуло с силой врезается в кожу, и я чувствую, как дрожит мое тело. Мое сердце бешено колотится. Пот стекает по моему лбу.
– Дориан… – начинает Алистер.
– Я вижу, как ты смотришь на нее! Как будто она принадлежит тебе! Татуировка на ее пальце! Ты пометил ее! – практически кричит он. – Ты не заслуживаешь ее, ты ничего не заслуживаешь. Ты просто крыса из канавы, запасной вариант на случай, если я не оправдаю ожиданий. Ты ничего не получишь!
Температура повышается по мере того, как его движения становятся более безумными. Обратный отсчет на бомбе, которой является Дориан Колдуэлл, все ближе к мощному взрыву.
– Дориан! Послушай меня, – он делает шаг вперед, протягивая руку в знак перемирия, – мы можем тебе помочь. Тебе не нужно этого делать.
– Мне не нужна гребаная помощь! Я хочу ее! – я вздрагиваю. – И если я не могу заполучить ее, то и ты не сможешь.
Все происходит так быстро, напряженные слова, резкие движения. Все вращается в ускоренной перемотке, а затем все решает замедлиться. Кажется, как будто я падаю в бассейн, погружаюсь на дно и просто сижу на глубине. В воде все замедляется.
Я наблюдаю, как Алистер бросается вперед, он кричит слово «нет».
У меня перехватывает дыхание, словно в замедленной съемке, и я закрываю глаза, прежде чем конец обрушивается на меня.
Я думала, что у меня будут вспышки моего будущего, моего прошлого, всего того, чего я никогда не испытаю, но вместо этого я просто вижу его. Я вижу его и представляю себе мир, в котором я могу любить его без последствий.
То, как он бросился ради меня, как страх и боль расцвели на его лице, словно только что распустившаяся роза. Роза расцвела прямо перед холодной зимой, где она вскоре и погибнет. Я задаюсь вопросом, станет ли он после моей смерти таким же, как Сайлас, или я действительно для него никто.
Я увидела, каким он был мальчиком до того, как стал уроком, до того, как его изобразили олицетворением зла. Я увидела то, о чем они все забыли: что он был верным, из плоти и крови, с кривыми ухмылками и глазами цвета оникса.
За всем этим скрывался мальчик с мечтами, с друзьями, который смеялся.
Мальчик, который когда-то любил своего брата.
И я думаю, как мне повезло в тот момент, что я увидела в нем мальчика.
Выстрел из пистолета пронзает мои уши, разрывая барабанную перепонку внутри. Теплые, влажные брызги жидкости попадают мне на лицо, и я ожидаю, что будет больше боли.
Мои глаза открываются, я все еще в состоянии видеть.
Я, должно быть, призрак, верно? Я не ожидала, что это произойдет так быстро, я думала, что там будет свет, ворота, через которые мне нужно пройти.
Вместо этого Алистер падает на колени перед стулом, а его руки медленно приближаются к моему лицу.
– Брайар, Брайар, Брайар.
Брайар.
Брайар.
Брайар.
Это так реально, мое имя на его губах, эхом отдающееся в моей голове, когда с моего рта снимают кляп, и веревки, привязывающие меня к стулу, падают. Я чувствую, как его руки, горячие, как угли, прижимаются к моим щекам, направляя мое внимание к его взгляду.
Мир снова начинает нормально вращаться. Я выныриваю на поверхность как раз вовремя, чтобы услышать гортанные стоны боли и шарканье ног.
– Ты в порядке, – шепчет он. – С тобой все будет в порядке, Маленькая Воришка.
Как будто я перышко, он подхватывает меня на руки, прижимая к своей груди. Мой нос улавливает успокаивающий запах его одеколона, и я утыкаюсь лицом в его шею, пока он несет меня. Гонюсь за этим запахом.
Перед глазами у меня все плывет, но я могу видеть, что на полу за стулом, на котором я только что сидела, лежит Дориан. Он лежит на боку с широко открытыми глазами, держась за плечо, на белой рубашке виднеются пятна крови. Крови так много, что она кажется ненастоящей. Она сочится между его пальцами, когда он корчится от боли.
Как раз перед тем, как мои глаза закрываются, я вижу их.
Три тени, одетые в черное, пересекают гостиную. Как всегда, дети тьмы пришли защитить своих.
Алистер
Душ выключился двадцать минут назад.
Я хочу дать ей время. Дать ей все переварить, пока все уляжется, и я знаю, что, как только она выйдет, адреналин доведет ее до изнеможения.
Остановившись в гостевом домике у Тэтчера, она получила отдельную спальню, без каких-либо неловких «где я сплю» разговоров. Хотя я знал, что ей нужно личное пространство, я не позволил ей переночевать сегодня в общежитии.
Только на этот вечер я хочу, чтобы она была со мной под одной крышей. Мне нужно убедиться, что хотя бы на этот вечер она в безопасности.
Скрип двери ванной заставляет мое колено перестать подпрыгивать, замирая, и я прослеживаю за ее длинными ногами, позади которых тянется пар. Футболка и боксеры, которые я дал ей надеть, на несколько размеров больше, и они поглощают все ее тело.
Богиня. Ангел. Все хорошее, что осталось в этом злобном мире.
Она осторожно берет прядь мокрых волос и отводит ее в сторону, давая мне более ясное представление о синяке у нее под глазом.
Я ненавижу себя еще больше.
Потому что я причина, почему девушка, которая представляет все то, чего я когда-либо хотел, пострадала. Девушка, у которой есть все, что мне было нужно, а я боялся это принять. Потому что, как сказал Дориан, я ничего не заслуживаю.
Это все, чему меня учили. Так как же я мог хоть на секунду поверить, что у нас с Брайар могло бы что-то быть?
Вид ярко-фиолетовой раны и ссадины на ее лице бросает меня на самое дно. Нет сомнений, меня больше волнует этот синяк, чем то, что мой брат истекал кровью на полу.
Хотя сегодня вечером, когда я смотрел на Дориана, был единственный момент, когда я увидел себя. Сын, которого вырастили таким, каким он никогда не хотел быть.
Он другая крайность.
Он воспитывался под давлением того, что должен стать преемником, быть безупречным, и ему никогда не позволяли терпеть неудачу. Если бы он это сделал, они бы заменили его. Я знаю, какое это давление для маленького ребенка, и это нанесло ему такой же ущерб, как и мне.
И в тот момент я ненавидел его чуть меньше, потому что впервые почувствовал к нему близость.
У меня болит голова от последствий, с которыми, как я знаю, мне придется столкнуться завтра. Отвечать на вопросы наших родителей, слушая, какую историю они придумают, чтобы скрыть все это.
Но прямо сейчас я позволил ребятам позаботиться о госпитализации Дориан, а со всем остальным я разберусь утром. Прямо сейчас я хочу убедиться, что с ней все в порядке.
Что она выберется из этого, сохранив хоть какое-то подобие нормальности.
– Постель чистая, дверь запирается, – я встаю с кресла, не в силах смотреть на нее дольше нескольких мгновений. – Я буду в конце коридора, если тебе что-то понадобится ночью.
– Алистер? – шепчет она, останавливая меня на пути к двери одним лишь звуком своего голоса.
– Да?
– Мне жаль.
Мне жаль.
Как будто это была ее вина. Как будто она могла что-то сделать, чтобы остановить моего брата. Даже если бы она не попалась мне на пути, он бы все равно сделал это. Возможно, даже преуспел, сделав ее своей.
Я качаю головой:
– Прекрати, это не твоя вина. Не делай этого, – я делаю глубокий вдох. – Дориан нуждается в помощи. Он ебнутый на голову. Не извиняйся, ты ни в чем не виновата.
Слезы текут по ее только что умытому лицу:
– Я сожалею не о нем. Я сожалею о том, что случилось с вами в детстве, из-за чего вы стали такими. Поэтому тебе пришлось стрелять в своего брата ради меня.
Я хочу уйти.
Я должен уйти.
Но я физически не могу остановить себя, чтобы не подойти к ней. Словно гравитация тянет меня в ее сторону, не желая отпускать, пока моя рука не касается ее лица, стирая слезы.
– Технически, я не стрелял в него, – мягко улыбаюсь я. – Это сделал Сайлас.
Смех, которого она, вероятно, не ожидала, вырывается из ее горла:
– Ты знаешь, что я имела в виду.
Мы стоим тут, пока я держу ее лицо, смотря друг на друга, и я думаю обо всем, что я сделал с ней до этого момента. В глубине души я просто пытался разрушить ее, потому что она олицетворяла то, чего у меня никогда не было.
И, как говорил Дориан, если я не смогу обладать ею, то никто не сможет.
Прямо сейчас все, чего я хочу, – это по-настоящему обладать ею. Не просто поиграть с ней, это больше, чем игра. Но я хочу обладать ее улыбками.
Я хочу поглотить их целиком и посмотреть, исцелят ли они всю ярость в моей душе. Я хочу погрузиться в умиротворение, которое приходит рядом с ней после секса, когда мы лениво рисуем круги на телах друг друга, и ничто другое не имеет значения, кроме ровного звука ее дыхания на моей коже.
Я знаю ее страх, но хочу знать, что ею движет.
Что заставляет ее улыбаться, почему она всегда носит одну и ту же пару кед и кем она хочет стать, когда вырастет. Я хочу быть кем-то большим, чем парнем, который запугивает ее.
Я хочу быть парнем, которого она могла бы полюбить, даже если я без понятия, что это подразумевает для меня.
– Ты останешься со мной на ночь? Я... я просто, я не…
– Да, – я не даю ей закончить, ей не нужно.
Она забирается в постель первой, двигаясь плавно и бесшумно. Ее длинные ноги и руки вырисовывают беспорядочные узоры на хлопковых волнах, перемещаясь по морю темно-синей ткани с грацией, которая немного напоминает мне акулу, без усилий скользящую по глубокому синему океану.
Я сбрасываю ботинки, тянусь рукой за голову, снимаю футболку, бросаю ее на пол и обхожу кровать, двигаясь к своей стороне. Я подкладываю подушку под голову и ложусь на бок, чтобы мы смотрели друг на друга.
– Я всегда хотела иметь брата или сестру, – говорит она. – Быть единственным ребенком в семье – значит чувствовать одиночество, и я думаю, именно поэтому мне было так трудно заводить друзей. Я всегда чувствовала себя одинокой, и, как бы странно это ни звучало, здесь я себя так не чувствую. Даже когда ты и твои друзья вели себя как настоящие засранцы.
– Родных братьев и сестер переоценивают, – шучу я. – У меня никогда по-настоящему не было сиблинга, не в том виде, как у большинства людей. У меня был старший брат, одной крови, но это не делало нас сиблингами.
– Но у тебя есть Рук, у тебя есть Тэтчер, Сайлас, – отмечает она.
– Да. Они у меня есть.
Это мои братья. Семья, которая была выбрана. Кто проснулся и решил быть частью моей жизни каждый день.
– А с Дорианом, – запинается она, – с ним все будет в порядке?
Я вздыхаю:
– Да, Сайлас просто задел мышцу его плеча. Ему понадобится переливание крови и немного жидкости, но с ним все будет в порядке.
Она кивает, принимая мой ответ, и я вижу, что она испытывает облегчение от того, что он жив. Несмотря на то, что он чуть не убил ее, она все равно не хотела, чтобы кто-то умирал из-за нее.
Если я хочу ее. Если я действительно хочу ее, я должен убедиться, что она узнала меня. Больше того, что я хотел, чтобы видел мир.
– У него гемофилия.
– Что?
– У Дориана. Он родился с редким заболеванием, названным гемофилией, просто его кровь сворачивается не так быстро, как у обычных людей. Когда ему было семь лет, он был на тренировке по лакроссу и получил удар по ребрам, что для большинства детей не является большой проблемой, но в итоге он попал в больницу с сильным внутренним кровотечением.
Я помню, как слышал, когда родители рассказывали об этом. Я помню, как впервые услышал об этом и подумал: Ненавижу, что мой брат болен. Я хочу его вылечить.
– Именно тогда они узнали, и мой дедушка, Аларик, отказался допустить, чтобы фамилия Колдуэлл перешла к больному мальчику. Что, если он умрет? Что, если он не сможет справиться со всеми активами, которые ему предстояло унаследовать? По крайней мере, он сказал моим родителям, что у них должен быть запасной вариант на случай, если что-то случится.
Я чертовски ненавижу говорить об этом. Я ненавижу думать о том, каким подавленным я был в детстве, когда узнал, зачем я родился. Я ненавидел то, что никому не было до меня дела после того, как я узнал об этом. Я просто должен был смириться с этим.
– Алистер… – бормочет она с грустью в голосе.
– Так мои родители, по сути, создали меня в чашке Петри63. Генетически модифицировав мои гены, чтобы у меня была точная группа крови, чтобы я изначально был копией своего старшего брата. Чтобы, если что-то случится, я мог сдать ему кровь, пожертвовать орган. Я был рожден только для того, чтобы быть запасной частью. Наследник и запасной – так называл нас мой дед, – мой голос как будто сдает к концу, как будто весь бензин в моем баке наконец закончился. Теперь я работаю на холостом ходу.
Заставляю себя посмотреть на нее, посмотреть ей в глаза:
– Я хотел покончить с собой с тех пор, как узнал об этом. Я не хотел жить жизнью, в которой я должен был быть только резервной копией. Запасным. Важен, только если необходим орган. Никто не заслуживает такой жизни. А потом я встретил ребят и…
– Они дали тебе смысл жить, – заканчивает она, говоря слова, которые я не хотел произносить. Зная, что мне нелегко признаться вслух в том, что я нуждаюсь в ком-то.
– Да. Именно.
Ее рука тянется вперед, убирает волосы с моего лица, она проводит пальцами сквозь темные пряди.
– Я рада, что ты встретил их. Я рада, что ты жив, Алистер.
Что-то происходит внутри меня в этот момент.
Все эти темные тучи сгущаются надо мной, и начинается дождь. Дождь, который льет сильно и быстро, заливает все изнутри в груди, увлажняя орган, который, как я думал, иссох и умер.
Мое сердце было пустыней. Пустынное, засушливое, лишенное поддержки и заботы. Ничего, кроме песка и обжигающего жара. И только что впервые в жизни пошел дождь. Биение сердца больше не болезненно, оно ровное, такое, каким оно всегда должно было быть.
– Когда я впервые увидел тебя на той вечеринке, – я делаю паузу, не зная, как объяснить свои чувства, – ты заставила меня почувствовать себя живым. Ты возбудила меня. Ты наэлектризовала меня так, как никто раньше.
То, как она стояла посреди танцпола, окруженная людьми, дым стелился перед ее лицом, а мигающие огни позволяли мне видеть только отдельные кусочки ее лица. Но даже сквозь все это я мог ясно видеть ее.
Ее ладони выводят круги на моей груди, заставляя меня продолжать:
– И сегодня вечером, когда я увидел тебя на том стуле, все, о чем я мог думать, это о последних словах, которые я тебе сказал. Как я позволил своему прошлому определять мои чувства к тебе. Я никогда не был так чертовски, – я усиливаю хватку, – напуган, и я ненавижу это. Я больше никогда не хочу испытывать ничего подобного. Я отказываюсь испытывать это снова.
И я это и имею в виду. Я никогда не собираюсь испытывать это снова. Я больше не позволю ей оказаться в таком положении.
– Мы не можем предсказать будущее, Алистер. И это нормально – бояться этого. Страх не делает тебя слабым, но разрешение ему останавливать тебя – делает.
