Текст книги "Ложь, которую мы крадем"

Автор книги: Джей Монти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

2. СКВОЗЬ ТУМАН

Брайар

Мы все воры, Брайар. Меня только что поймали.

Именно это говорил мне мой отец каждый раз, когда его увозили на заднем сиденье полицейской машины.

В какой-то степени он был прав. Мы все воры.

Мы крадем воздух из атмосферы, чтобы дышать. Мы крадем счастье. Мы крадем зажигалки, не бывает такого «Эй, чувак, можно мне просто одолжить твою зажигалку?»

Если ты веришь, что они вернут тебе зажигалку, что ж, ты просто идиот, у которого на одну зажигалку меньше.

Но большинство из нас, все мы, на самом деле, крадем время.

Нам не причитается определенное количество минут на этой земле, но мы все равно берем их. Каждый день, когда вы просыпаетесь, – это еще один день, выдернутый из песочных часов.

Мне было одиннадцать, когда я научилась воровать. Почти профессионал, я овладела искусством семи колокольчиков за шесть месяцев и вскоре стала криминальным вундеркиндом.

Поэтому, пока моя мама готовила бургеры, отец расставлял манекены, одетые в мужские костюмы с множеством карманов, и прикреплял к ним семь стратегически расположенных колокольчиков.

Моя задача заключалась в том, чтобы обчистить карман манекена, не позволив колокольчику зазвенеть.

Я была его мини-копией. Его гордостью и радостью. Его маленьким преступником.

У меня были ловкость, скорость и проворство.

Карманные кражи, взлом замков, вскрытие сейфов – все, что нужно для того, чтобы стать идеальным мошенником, в чем я преуспела к тринадцати годам.

Другие маленькие девочки учились балету. Я могла взломать пожарный щит, даже не вспотев. Я имею в виду, черт возьми, не так уж много было того, чего я не могла бы вскрыть. Даже когда он только начал наставлять меня, я знала, что это неправильно. Воровать – это плохо. Все это знали.

Но те моменты, которые я провела со своим отцом, эти поздние вечера отточили мою технику и стали лучшим временем в моей жизни. Благодаря его профессии у нас всегда было электричество, еда на столе, моя семья была вместе.

Да, некоторые семьи, вероятно, сближались с помощью настольных игр, моя – с помощью воровства.

Среди воров есть честь, Брайар. Честь среди нас.

Я привыкла к тому, что он то попадал в тюрьму, то выходил из нее, проводил несколько месяцев то тут, то там, но он всегда возвращался ко мне. Он обещал, что всегда будет возвращаться к нам.

Но однажды он этого не сделал.

Мой моральный компас никогда не указывал верное направление. Возможно, именно поэтому я всегда была так любопытна к вещам, которыми мне не следовало бы интересоваться. Я осознавала, что мое поведение не соответствует нормам социальной этики, но я не жалела ни о чем из того, что когда-либо делала. Я делала это ради своей мамы. Я использовала полученные навыки.

Когда жизнь дает тебе лимоны, укради чертову соковыжималку.

– Ты рада этому новому началу? Это огромная удача, что они приняли тебя по моей рекомендации. Они предпочитают зачислять только местных, – мой дядя Томас, брат моей матери, заговорил со мной впервые после полета на самолете.

Он такой застенчивый. Моя мама говорит, что это из-за того, что он родился аутсайдером, все эти знания и отсутствие социальных навыков. Мне он всегда нравился, потому что дарил отличные рождественские подарки. Вместо того чтобы болтать, он всегда обращал внимание на мелочи.

– Это больше похоже на культ, чем на университет, Ти.

Возможно, это и был культ. Вообще-то, я знаю, что это чертов культ. Это единственный университет в штатах, у которого достаточно денег и власти, чтобы принимать только местных жителей, детей их выпускников или детей из очень богатых семей.

Каждый, кто хоть раз высовывал свою голову из норы, знал о Холлоу Хайтс.

Как вообще может воровка с судимостью, секущимися волосами и едва ли с двумя десятицентовиками быть принятой туда? Это чертовски хороший вопрос.

Это не имеет никакого отношения к моим 4,0 баллам, высоким результатам тестов и выдающимся спортивным способностям. А все из-за того, что Томас является профессором биологии и проработал здесь последние три года.

Моему дяде около тридцати, и он младший из двух сиблингов⁷. Моя мама и он всю жизнь росли в бедности, как и я. Только когда Томасу исполнилось восемнадцать, он поджал хвост и сбежал подальше от семьи. Спустя годы он вернулся с престижным дипломом и с часами Ролекс.

Нет, я не пыталась их украсть.

– Тут и близко не так пафосно, как ты себе представляешь. Тут на удивление приземленно, – говорит он с улыбкой.

Я усмехаюсь.

– В брошюре был целый раздел о том, как принц, настоящий шотландский принц, окончил это учебное заведение. Похоже, что все институты лиги плюща собрались вместе и устроили оргию, – я слегка зеваю. – Посмотри на меня и скажи, что этот университет не заполнен до краев титулованными богатыми детьми с карточками «АмЭкс»⁸?

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на него, приподняв бровь.

Не поймите меня неправильно, я рада, что поступила сюда. Образование, которое я получу здесь, гарантирует мне работу после окончания учебы. Я просто не в восторге от того, что буду стипендиатом. Это все равно, что быть ребенком с коричневыми бумажными пакетами для ланча или тем, кто ковыряет свои козявки и ест их.

Звучит не очень-то и круто.

– Не будь такой категоричной. Здесь может быть немало людей, у которых нет кучи денег, Брайар. Это будут лучшие четыре года в твоей жизни, я обещаю, – он протягивает руку и ободряюще сжимает мою ладонь, а я и не подозревала, как сильно я в этом нуждалась.

Чем дольше мы едем по этой бесконечной подъездной дороге к неизбежно приближающимся черным воротам, тем больше я нервничаю. Хотя я мечтала о том, чтобы меня приняли, это место очень напоминает ночной кошмар.

Смотрю в окно на маленькие капли дождя, которые падают на стекло. На ряды сосен. Ощущение, что в любой момент они могут броситься вперед и схватить машину.

Солнце скрыто за тучами, и каждый миг здесь кажется серым. Лишенным всех красок. Лишенным тепла.

Во всяком случае, возможно, эти ребята платят чертову уйму денег за то, чтобы жить в романе Стивена Кинга.

Я прочищаю горло, сажусь немного прямее, натягиваю капюшон толстовки на голову и вставляю наушники в уши, пытаясь успокоить свой желудок. Жуткая тишина, воцарившаяся вокруг нас, вызывает у меня серьезные ощущения атмосферы дома с привидениями.

Несмотря на то, что играет музыка, я слышу, как хрустит гравий под шинами, когда мы продолжаем въезжать в кампус. Первое, что вы видите на подъезде к университету, приветствующему всех новых и возвращающихся студентов, – это большая кирпичная арка, на фасаде которой прикручена издевательская металлическая табличка. Ржавчина и плющ пытались скрыть написанные на ней слова, но это было бесполезно.

Университет Холлоу Хайтс.

Год основания: 1634.

«Мы приглашаем к успеху».

Название было выгравировано жирным шрифтом, сообщая о нем всем входящим.

Где книги в кожаных переплетах шепчутся на мертвых языках, а пустые мраморные коридоры вызывающе скрипят. Свет никогда не касается земли, а между высокими соснами постоянно клубится туман.

Печально известный университет для богатых парней и девушек. Один из самых уединенных и элитных университетов в истории. По слухам, в нем учатся самые богатые, молодые умы страны.

В Холлоу Хайтс уверяют, что родители не будут разочарованы, когда их ребенок закончит программу и вернется после выпуска дипломатичным и совершенным. Им будет подвластна любая должность, какая только выпадет на их пути.

Университет располагается на побережье Орегона, на трехстах акрах и с викторианской архитектурой, которая кажется древнее земли. Я смотрела его фото в интернете, но компьютер не передал всей полноты картины.

Город, в котором он был построен, – Пондероза⁹ Спрингс, известный, как вы догадались, благодаря одноименным соснам. Я не знала его истории, кроме того, что он был наполнен богатыми семьями. Чтобы добраться до кампуса, нужно было проехать через него, и он был не очень большим.

То ли специально, то ли случайно архитекторы сделали так, что университет кажется удаленным от любой цивилизации. Это словно свой собственный мир за деревьями, построенный на мрачной болотистой местности, от которой меня тошнит. Знаете, как после суши на заправке?

– Твоя штука снова пугает меня своими красными глазами-бусинками, – говорит Томас, подъезжая к месту высадки у общежития.

Я смотрю на маленького зверька в своих руках, его белоснежный мех мягкий под моими пальцами, а маленький носик задран наверх, принюхиваясь к окружающей обстановке.

– Ее зовут Ада, и она – не штука. Это крыса-дамбо-альбинос. Если ты еще раз назовешь ее штукой, она тебя укусит, – предупреждаю я, хотя и я, и Ада знаем, что она и мухи не обидит.

Когда я была маленькой, мой папа разрешил мне завести домашнего питомца, я выбрала крысу. Не потому, что я пыталась отличаться от других или быть нестандартной, а потому, что в крысах было что-то необыкновенно крутое. У меня было три крысы, и каждая из них прожила положенные два с небольшим года, прежде чем умереть. Я выжидала несколько месяцев, чтобы погоревать, каждый раз плакала, а потом начинала искать нового компаньона.

Мы с Адой живем вместе уже около года.

– Тебе помочь донести вещи до комнаты? Или ты справишься сама? – спрашивает он с водительского места.

Я смотрю на общежитие, район Ирвин, где живут все первокурсники. В центре возвышается круглый фонтан, а в качестве механизма по сбросу воды выступает большая религиозная скульптура. Из-за трещин на мраморе мне кажется, что он рассыплется в любую секунду.

Сверху пронзительно кричат вороны, их черные крылья рассеивают туманную дымку. Я пытаюсь сосчитать количество горгулий, которые стоят на страже на верхушках пьедесталов и опор.

Отмахиваюсь от него:

– Я справлюсь. Но все равно спасибо, – открываю дверь, засовывая Аду в карман толстовки, где она находится большую часть времени, когда не в своей клетке.

Автоматически жалею, что не надела джинсы вместо этих спортивных шорт, я не привыкла к холоду. В Техасе не было ни холодов, ни такого сильного тумана.

Подхожу к багажнику машины, открываю его, закидываю рюкзак на плечо и беру свой чемодан.

Холодный порыв ветра пробегает по моей спине, как будто что-то прикасается к ней. Слегка поворачиваю голову и смотрю на здания, ожидая увидеть кого-то там. Я ожидала увидеть кого-то, кто смотрит в мою сторону, но меня встречают только студенты, которые шаркают по территории, затаскивая свои чемоданы внутрь.

– Ты в порядке? – спрашивает Томас рядом со мной.

– Да, – киваю я головой, улыбнувшись. – В порядке.

– Это будет действительно здорово для тебя. У меня такое чувство, – он потирает руки. – Вот твой ключ от общежития и карточка на ланчи. Если тебе что-то понадобится, у тебя есть мой номер, моя квартира находится за пределами кампуса, в городе, но ехать недолго, так что не стесняйся обращаться, – он обнимает меня за плечи, что является самым неловким объятием в истории.

– Спасибо, дядя Ти.

С самого начала я не очень-то отличалась особой привязанностью. Нельзя быть бедным и мягкотелым.

Мне следовало бы нервничать, идя в университет, по сравнению с которым Гарвард выглядит как захолустный муниципальный колледж.

Но нет.

Не в моем характере нервничать или бояться, когда живешь такой жизнью, какой жила я. Когда приходится бороться за выживание, за еду на столе и крышу над головой. У тебя нет времени что-либо бояться.

Ты делаешь то, что нужно сделать.

3. МЫ КАТИМСЯ ВНИЗ

Алистер

– Долго же вы вдвоем возились, – бормочу я, отталкиваясь от машины ботинком, бросаю сигарету на землю и тушу угасающий уголек.

– Тэтчер должен был отутюжить свой костюм, – Сайлас толкает Тэтча плечом, его тело закрыто полностью черной толстовкой с капюшоном. Лунный свет отражается от его ожесточенного лица.

– Версаче? На место преступления? Немного претенциозно, даже для тебя, – я разглядываю его наряд, выглядящий так, будто он присутствует на каких-то гребаных политических дебатах по поводу глобального потепления или здравоохранения.

– Приятно видеть, что ты не слишком ненавидишь мамочку и папочку, ты хотя бы выучил благодаря им названия брендов, – его голос выравнивается. – Мы знаем, что ты выступаешь против всего богатого, Алистер, но нет нужды завидовать моему безупречному стилю, – он поправляет воротник.

Я делаю шаг к нему, предостерегая, но громкий рев двигателя заглушает мой временный гнев по отношению к лучшему другу.

Мотоцикл стального цвета Рука сворачивает на парковку морга. Мотор глохнет, когда он поворачивает ключ зажигания. Стягивает с головы матово-черный шлем и встряхивает волосами, как будто он участник какого-нибудь бойз-бенда.

– Рад, что ты смог присоединиться к нам, Ван Дорен, – замечаю я.

Он подходит, не снимая перчаток для езды, единственный из нас с ухмылкой на лице, и поднимает свой рюкзак.

– У нас есть все необходимое, даже дополнительное на случай, если мы решим…

– Мы сегодня ничего не взрываем, Рук, – Тэтчер обрывает его, уже зная, к чему он клонит. Рук поднимает руки в защитном жесте.

– Давайте выясним, что известно нашему доброму доктору, – я поворачиваюсь на пятках, и гравий хрустит под моими ботинками, пока мы идем к задней двери здания. Рук приходил сюда ранее, выполнял небольшое поручение своего отца из офиса окружного прокурора.

Все, что угодно, лишь бы помочь отцу и открыть эту дверь, чтобы нам было легче попасть внутрь.

Мои костяшки пальцев покалывает от нетерпения, когда я осторожно открываю дверь. Слышу щелчок, когда Сайлас закрывает дверь на замок, чтобы никто не последовал за нами. Мы шагаем в ногу, проходя через приемную, и мое сердце бешено колотится в груди. Я стискиваю челюсти, и во рту появляется металлический привкус.

Что это говорит обо мне и о том, кто я есть, если эта ситуация возбуждает меня?

Вижу полоску света как раз перед тем, как упираюсь руками в двойные двери, открывая их с громким стуком. В кабинете судмедэкспертизы стоит ужасный запах. Он липнет и проникает внутрь. Холодное тело с подтянутой к груди простыней лежит в центре комнаты.

Слева доктор Говард Дискил подпрыгивает за своим столом, кресло скрипит под его весом. Он быстро поправляет очки, пытаясь прийти в себя после того, как мы его напугали.

– Извините, – он прочищает горло, стараясь, чтобы его голос звучал более строго, – но вам, мальчики, нельзя здесь находиться, – он удобнее устраивается на своем стуле, настороженно глядя на каждого из нас.

Я смотрю на парней, на мгновение мы устанавливаем зрительный контакт друг с другом, как будто это последний шанс отступить, прежде чем мы по-настоящему начнем портить наши послужные списки. Когда никто ничего не говорит, я поворачиваюсь к Говарду.

– Я не помню, чтобы мы спрашивали твоего разрешения.

После этого все происходит быстро. Сайлас и Рук достают из сумки нейлоновую веревку и привязывают доктора к креслу. Он сопротивляется, безнадежно, но все же сопротивляется. Извивается в их руках, когда они обматывают черную веревку вокруг его тела, полностью связывая его.

– Какого черта, по-вашему, вы делаете?! – кричит он, и его лицо приобретает уродливый оттенок красного.

Рук толкает ногой его в спину, отодвигая кресло на колесиках на середину комнаты. Оставаясь у стола, он начинает выдвигать ящики и рыться в бумагах.

Я достаю из кармана куртки пару золотых кастетов. Металл в моей ладони холодный, но тепло моей кожи быстро согревает его. Шагнув к Говарду, я просовываю пальцы в отверстия, позволяя изогнутому концу соприкасаться с моей ладонью, и крепко сжимаю его.

– Розмари Донахью, – говорю я, все еще глядя на отражающую поверхность металла на своей руке, на мои инициалы, выгравированные на нем. – Ты составлял отчет о вскрытии, верно?

– Это конфиденциальная информация. Я не могу просто так сказать тебе что-то подобное, – возражает он, борясь со своими оковами.

Мышцы на моей челюсти подергивает, когда я наклоняю голову влево, хрустя шеей.

Я наношу удар, внезапный и сильный. На моей руке сталь, выполняющая роль щита при ударе, но я все равно чувствую, как металл впивается в его скулу.

Выбиваю из него весь воздух, а его голова от силы удара откидывается влево. Стон боли вырывается из его рта вместе с багровой жидкостью. Она брызжет на пол и на его халат. Вероятно, я выбил зуб.

Кожа в том месте, куда я ударил, рассечена, кровоточащая рана уже начала опухать, приобретая ярко-красный оттенок.

Кладу руки по обе стороны его кресла, наклоняюсь так, чтобы мое лицо было близко к его, качаю головой и щелкаю языком.

– Неправильный ответ, Говард.

Что-то пронзительное, словно электрический разряд, проходит сквозь мое тело, когда его глаза сверкают от страха.

Адреналин от осознания того, что он сейчас боится за свою жизнь, заставляет пальцы ног подгибаться. Я мог бы жить за счет этого. Его страхом. Я мог бы питаться им, как голодный, гребаный пес.

– Я спрошу еще раз, – говорю я, выпрямляясь во весь рост. – Розмари Донахью. Ее вскрытие.

– Да! Да! Я делал ее вскрытие! Какое это имеет значение?! Это была просто передозировка! – он неистово кричит.

Я киваю.

– Хорошо, это действительно хорошо, а теперь скажите мне, почему ты забыл упомянуть о ранах от самообороны на ее теле?

На его лице отражается шок, как будто все крошечные детали, почему мы здесь, наконец-то соединились. Он понимает, что мы что-то знаем. Вопрос в том, будет ли он настолько глуп, чтобы солгать нам в лицо?

Он коротко качает головой:

– Нет. Это была просто передозировка.

Я почти рад, что он снова солгал.

Еще один резкий, убийственно сильный удар приходится на то же место. На этот раз он действительно выплевывает зуб, а может и два. Вес кастета делает мои удары еще сильнее.

Этот гнев, который я всегда так яро выплескиваю, уже давно не покидает меня, вырываясь наружу каждый раз, когда я открываю глаза. Я злюсь на продавцов и водителей. На все и вся.

И каждый раз, когда я наношу эти удары, каждый раз, когда я причиняю боль кому-то другому, я представляю себе именно их. Людей, которые дали мне мою фамилию и все, что к ней прилагается.

Тех, кто сделал меня всего лишь запасным вариантом.

Я меняю направление, нанося сильный удар по его ребрам, и готов поклясться, что слышу, как они трещат в его груди. Мучительная боль и звук ломающихся костей вызывают ощущения, как под лучшим наркотиком на планете. Ничто не может сравниться с этой эйфорией.

– Я был там, ты, гребаная мразь, – выплевываю я слова. – Я видел ее тело до приезда полиции. Ее ногти были окровавлены и в грязи от того, что она пыталась цепляться за что-то. Синяки, как будто ее удерживали. Ты снова собираешься мне лгать? Я обещаю, что если ты это сделаешь, то пожалеешь. Хочешь верь, хочешь нет, Говард, но я обойдусь с тобой чуть мягче, чем это сделает мой друг.

– Я не лгу, – с хрипом выдыхает он, хватая воздух. – Клянусь, все мои выводы были в отчете. Там было все! – кровь капает из его рта на белый лабораторный халат.

Интересно, думал ли он, когда гладил брюки сегодня утром, о том, что позже запачкает их своей кровью?

Если он хочет быть трупом, то мы можем помочь с этим.

– Не говори, что я тебя не предупреждал.

Я отворачиваюсь от него, злясь, что не могу заставить его выложить больше информации.

– Он весь твой, – бормочу я.

Даю Тэтчеру отмашку делать все, что взбредет его извращенному разуму. Я не был настолько жесток, чтобы дать ему волю действовать первым. Я хотя бы попытался дать доброму доктору шанс.

Скрип его оксфордов раздается по деревянному полу. Тяжесть его зловещих намерений вибрирует в пространстве этого кабинета. Я прислоняюсь спиной к стене, наблюдая за тем, как Тэтчер занимается одним из своих любимых развлечений.

Заставляет людей истекать кровью.

Он сбрасывает пиджак, кладет его на стол, и не спеша закатывает рукава до локтей. Все это – часть его психологической игры.

Мы с ним хорошо контрастируем. Он холодный и расчетливый. Я – инстинктивный и горячо-вспыльчивый.

Идеальная пара социопатов.

Говард яростно трясет головой.

– Какое вам вообще дело?! Ну же, мальчики, подумайте об этом. Если кто-то узнает, что вы напали на меня, ваше будущее будет разрушено! – он яростно спорит. – Она просто богатая девчонка. Просто глупая девчонка, у которой передозировка, которая, наверное, постоянно тусовалась, вы же знаете таких!

Воздух становится холодным, не слышно никаких звуков, кроме его затрудненного дыхания. Сзади него, как тихая вода, из тени появляется Сайлас. Черный капюшон скрывает его лицо, он хватает Говарда за волосы на затылке и резко прокручивает их.

Одним плавным движением он откидывает его голову назад, и доктор протестующе стонет.

– Ее звали Розмари. И она была не просто девчонкой, – его голос грубый, не быстрый и резкий, как у Тэтчера, и не язвительный, как у Рука. Он грубый, суровый, разбитый и побежденный. Он полон страдания и мести. – Она была моей. И сейчас ты увидишь, что происходит, когда кто-то трогает то, что принадлежат мне, – рычит он ему на ухо.

Тэтчер хватает круглый табурет у стола, садится на него верхом и подкатывается к связанному мужчине. Примерно так, как поступил бы врач, осматривая пациента. Сайлас снова отступает, скрестив руки на груди и прислонившись к стене, продолжает наблюдать.

– Вы скромно зарабатываете на жизнь, не так ли, доктор Дискил? Шестьдесят тысяч в год? Здесь, в Пондероза Спрингс, вероятно, больше. У ваших сыновей хорошая жизнь, не так ли? Напомните, сколько им лет? Пять и десять? – спокойно спрашивает он, вежливо ожидая ответа.

При этом он тянется к свернутой черной кожаной сумке. Движения расслаблены, он расстегивает застежки сбоку, разворачивает сумку и начинает медленно выкладывать содержимое на стол. Металлические предметы внутри отражают свет, мерцая в тусклом освещении, как смертоносные звезды.

– Ты, маленький засранец… – шипит Говард, пытаясь подняться со стула.

Длинные, холодные пальцы Тэтчера пробегают по его коллекции.

– Я спрашиваю, потому что ваши руки жизненно важны для вашей работы. Я, как никто другой, знаю, насколько важны руки для искусства расчленения, поэтому я соответствую вам, доктор Дискил.

Я скрежещу зубами, наблюдая, как доктор рассматривает все сложные лезвия на своем столе. Его кадык дергается.

– Ты все еще не научился не играть с едой перед обедом, Тэтч? – говорит Рук, продолжая осматривать кабинет.

Тэтчер только усмехается, продолжая задавать вопросы. Для него половина удовольствия – проникнуть в мысли жертвы. Ему не просто нравится заставлять их истекать кровью снаружи, он жаждет, чтобы они испытывали страх внутри.

– Мой отец подарил мне этот, – говорит он, поднимая один из ножей. – Вы знаете моего отца?

Вопрос заставляет доктора вздрогнуть.

– Да, я предполагаю, что вы знаете. Видите ли, я могу использовать вот этот крошечный крючок у ножа и вонзить его в плоть вашей спины, а затем содрать с нее кожу. Мне как раз нужна новая пара кожаных ботинок.

– Я ничего не знаю! Это бессмысленно! – продолжает Говард, и его голос дрожит при мысли о том, что Тэтч превратит его в пару ботинок.

Закончив дразнить, он берет более толстое и длинное лезвие, на мгновение ощущая его вес в руке, прежде чем схватить доктора за запястье, чтобы удержать его на месте. С точностью и почти изяществом Тэтч перерезает первый сустав его мизинца. Часть пальца беспомощно падает на пол.

Белая кость быстро покрывается фонтаном крови, бьющей из того, что осталось от его укороченного пальца. Нечеловеческий крик вырывается из него, когда он смотрит на свою руку, ужасаясь тому, на что мы готовы пойти.

– Думаете, то, что он сделал, было больно? Несколько ударов в живот и разбитая губа? Я покажу вам боль, доктор Дискил. Невыносимую боль. Пока последние слова, которые вы будете выкрикивать из своего мерзкого рта, не будут «Пожалуйста, просто убей меня». Итак, я предлагаю вам ответить на наш вопрос, прежде чем мне уже нечего будет отрезать, – на мгновение фасад самого состоятельного будущего политика Пондероза Спрингс трескается. Существо, скрывающееся под ним, выходит поиграть.

– Я не... Я просто… – он запинается на полуслове, готовый вот-вот расколоться. Вот только он недостаточно быстр для нас.

Звук, будто кто-то рубит морковку, снова заполняет комнату: еще одна фаланга отрублена, осталась лишь малая часть пальца. Кровь пропитывает переднюю часть белой рубашки от Версаче на Тэтче.

Еще один крик наполняет комнату, и я рад, что мы смогли прийти сюда в нерабочее время.

Говард пытается отдышаться, в то время как Тэтчер снова выпрямляется.

– Подожди, подожди, остановись, пожалуйста! Я расскажу вам! Я расскажу вам, просто остановись!

Наконец-то мы слышим слова, которые так долго ждали. Я отталкиваюсь от стены и подхожу к ним поближе.

– Я не знаю, кто это был. Все, что я знаю, это то, что, когда тело Розмари доставили в мой офис, я получил письмо с просьбой скрыть любые следы насилия на теле, – он выдыхает, скуля от боли между словами.

– И какое отношение это имеет к Роуз? – Тэтч надавливает на палец.

– Подожди, подожди, я подхожу к этому, – он умоляет. – Сначала я был против, я все равно собирался включить свои выводы в отчет, н… но…

– Они сделали то же, что и все в Пондероза Спрингс. Они дали тебе деньги за молчание, – заканчиваю я. Кровь кипит в моих венах.

– Да, и я нуждался в дополнительных деньгах! Я не мог отказаться от них. Я проверил свой банковский счет, и, конечно же, там были деньги.

– А что насчет Роуз? Какова была причина ее смерти? – спрашивает Рук, вцепившись в край стола так сильно, что думаю, дерево может треснуть от его хватки.

– У нее была аллергическая реакция на какой-то препарат. Укол был сделан в шею сбоку, я обнаружил постинъекционное отверстие. Но когда я проводил дополнительный осмотр, нашел несколько таблеток в ее горле, кто-то засунул их, пытаясь придать больше правдоподобия тому, что она приняла их сама, но они сделали это посмертно, так что...

– Она не смогла их проглотить, – заканчивает за него Тэтч.

Он кивает.

– Она умерла от анафилактического шока! Это все, что я знаю, клянусь богом! – он плачет, кровь течет из его руки в такт биению его сердца.

Между нами на мгновение повисает молчание. Мы ожидали, что, возможно, кто-то, у кого есть деньги, скрывает факт ее убийства, чтобы организовать нападение на мэра.

Думаю, мы были не единственными монстрами, скрывающимися в городе.

Тэтчер смотрит на меня, и я киваю, давая ему добро. Он начинает убирать свои ножи, вытирая их о брюки и аккуратно складывая в сумку.

– Таблетки из ее горла, где они? – спрашивает Сайлас у него за спиной.

– Внизу, в левом ящике. Они в зиплок пакете. Пожалуйста, пожалуйста, только не убивайте меня! – умоляет он.

Рук берет пакет, и мы все подходим друг к другу, образуя небольшой круг.

– Они помечены, на них какой-то символ. Правда, он выцвел, надо бы проверить, – он прищуривается, глядя на ярко-розовые таблетки. – Я могу позвонить нескольким людям и узнать, кто продает экстази¹⁰ с такой пометкой.

Гребаные наркодилеры и маркировка их дерьма.

– А что нам даст отслеживание наркотиков? – настаивает Тэтчер.

– Это все, что у нас сейчас есть. Либо это, либо ничего, – указываю я. – Тэтчер, заканчивай и давай сваливать отсюда.

Взглянув на Сайласа, я спрашиваю:

– Ты в порядке?

Он кивает, засовывая руки в карманы толстовки:

– В порядке.

Зная, что это все, чего я от него получу, я не утруждаю себя повторными расспросами. Когда ему что-то понадобится, он даст нам знать. Сайлас не разговаривает без крайней необходимости.

– Подожди, подожди, что ты делаешь? Я же вам все рассказал! – кричит Говард, когда Тэтчер приближается к нему.

Он нагибается, одной рукой хватая его за затылок, а другой вдавливая лезвие в горло, из которого под давлением вытекает небольшая струйка крови.

– Если ты скажешь хоть слово, я вернусь за новой порцией. Тогда я заберу твой поганый язык. А может, я вернусь за твоими детьми. Думаешь, им понравится коллекция моих ножей? – Говард бормочет что-то вроде мольбы. – В последнее время у вас хорошо получалось скрывать что-то, убедитесь, что так и останется, доктор Дискил. Не надо. Не. Заставляйте. Меня. Злиться, – он надавливает. – Это ясно?

Тэтчер забирает свою сумку, хватает черный пиджак, перекидывает его через предплечье, и мы выходим из офиса.

Я чувствую тяжесть на плечах, когда мы идем к нашим машинам на парковке, дрожь змеей скользит по моему позвоночнику, зная, что это последний человек, которого мы оставили в живых на нашем пути мести.

Больше никакого милосердия.