Текст книги "Ложь, которую мы крадем"
Автор книги: Джей Монти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
Порыв ветра подхватывает ее волосы и отбрасывает их ей за спину, когда она улыбается моему брату, который помогает ей собирать книги с земли.
Мне хочется оторвать ему руки за то, что он заставляет ее так улыбаться.
За то, что привлек ее внимание.
Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони с такой силой, что думаю, у меня может потечь кровь. То, как она смеется над чем-то, что он говорит, и как он намеренно делает так, чтобы их пальцы соприкоснулись, когда передает ей книги.
Я не уверен, хочу ли я сначала убить его или наказать ее.
Дориана не должно было быть дома еще неделю или две, по крайней мере. Он никогда не приезжал на каникулы так чертовски рано, и в этом году, когда он приезжает, он пытается забрать то, что принадлежит мне. Он снова вырывает то, что принадлежит мне, прямо из моих гребаных рук.
Доказывая, что я для него всего лишь запасной вариант. Все, что у меня есть, принадлежит только ему.
Но не в этот раз. Не с ней.
Брайар моя.
Моя, чтобы мучить.
Моя, чтобы манипулировать.
Моя, чтобы сломать.
Ей, черт возьми, давно пора было понять, что происходит, когда она играет не по моим правилам.
Я смотрю на парней, чувствуя, что мне физически нужно отвести взгляд от Брайар и Дориана.
– Кажется, я знаю кое-кого, кто может помочь нам с этим сейфом.
Хочет она того или нет.
21. ПОМЕЧЕННАЯ
Брайар
Мешок, закрывающий мое лицо, неожиданно срывают, причем достаточно грубо, чтобы заставить мою шею щипать от боли. Капли воды попадают мне на щеку. Я скалюсь и несколько раз моргаю, заставляя глаза привыкнуть к тусклому освещению.
Все как в тумане, в том числе и моя память, когда я пытаюсь вспомнить, как оказалась здесь. Последнее, что я помню, это как вышла из библиотеки, когда солнце уже село. Успела дойти до холла своего общежития, как все вокруг потемнело.
Я ощущаю металлический привкус на языке, более острый, чем медь, более горький, чем просто кровь.
От страха перед неизвестностью у меня перехватывает дыхание, когда я осматриваюсь вокруг. Мои ноги в конверсах стоят на бетонном полу, плесень покрывает его замысловатыми узорами, и я чувствую запах сухой гнили помещения, в котором нахожусь. Свечи едва освещают пространство, но этого достаточно, чтобы я видела, что находится вокруг.
Разбитые витражи, прямоугольные каменные постаменты, на которых раньше стояли гробы, – все это говорит о том, что я бывала здесь раньше.
Мавзолей, куда Лайра затащила меня за несколько мгновений до того, как я стала свидетелем смерти. Судя по всему, он станет и моим последним пристанищем. Как подходяще. Я оглядываюсь, не видя никаких признаков своей соседки, надеясь, что мое отсутствие вызовет у нее достаточно беспокойства, чтобы сообщить кому-нибудь о моем исчезновении. Если ее саму еще не схватили.
Я только надеюсь, что помощь будет тут раньше, чем они завершат начатое.
Алистеру, похоже, наскучили наши игры в перетягивание каната. Когда они не обращали на нас внимания и ничего не предпринимали в течение последних двух недель, я поняла, что они замышляют что-то серьезное.
Приближая эпический финал этого праздника Ада.
Я отказываюсь умирать от страха. Особенно перед этими придурками. Я уже достаточно натерпелась от них с тех пор, как приехала сюда. Поэтому я собираю весь свой страх в плевок.
Подавшись вперед, я плюю на чей-то ботинок. И поскольку Тэтчер всегда носит оксфорды, Рук неравнодушен ко всему, что делает его похожим на придурка-плейбоя, а Сайлас предпочитает кроссовки, я знаю, что моя слюна попала в намеченную жертву.
Мой самый нелюбимый член их сатанинского культа слегка покачивает ботинком.
– Я убивал людей и за меньшее, – вкрадчивый голос Тэтчера прорезает тишину.
Я хмыкаю, и если бы взглядом можно было убить, Тэтчер Пирсон лежал бы на глубине шести футов под землей.
– Тогда хорошо, что я не плюнула на твой, – отвечаю я. У меня першит в горле, и я отдала бы палец левой ноги за воду.
Алистер подходит ко мне ближе и наклоняется так, что мой неподвижный взгляд встречается с бездонными глазами на его лице. Обсидиановые кристаллы светятся, посылая кризисные предупреждения в мою душу. Я демонстративно отворачиваюсь, заставляя себя смотреть на Сайласа, прислонившегося к стене, мой взгляд фокусируется на татуировке на внутренней стороне его запястья. Рук, стоящий слева от него, играет с зажигалкой.
Эти двое по-своему жуткие. Я знаю, что если разозлю кого-нибудь из них, они могут поджарить меня на костре, а потом скормить своим питомцам. Я знаю репутацию Тэтчера, и уже одного этого достаточно, чтобы видеть кошмары.
Но какими бы пугающими или нервирующими они ни были, смотреть на них все равно легче.
На них на всех было смотреть намного легче, чем на него.
С жаром в прикосновении он впивается пальцами в мои щеки, сжимая мои губы, поворачивая мою голову вперед, требуя, чтобы я снова встретилась с ним взглядом.
– Смотри на меня, Маленькая Воришка, – он угрожает таким резким тоном, что моя кожа электризуется. – Или ты забыла, что принадлежишь мне?
Я выдерживаю его пристальный взгляд, не отступая ни на секунду. Позволяя его глазам цвета черного дерева пронзать мои. Собственнический характер его хватки усиливает мое неповиновение.
Ему принадлежит мой страх. Не им. Вот что он говорит своими глазами.
– Твой страх заканчивается и начинается со мной, только со мной, – он продолжает, наслаждаясь силой, которая исходит от этого заявления. Алистер знает: что бы ни случилось, его друзья никогда не напугают меня так, как он.
Они никогда не заставят мое сердце биться быстрее, а кожу гореть, как он. Они никогда не будут контролировать меня так, как он.
Мы оба знаем, что он прав, и мне неловко признаваться в этом даже себе. Для такой сплоченной группы социопатов этот не так-то хорошо умеет делиться.
– Не, – я наклоняюсь к его лицу, наше дыхание смешивается, как в бассейне, – льсти себе, – заканчиваю я, откидываясь на спинку стула. – У тебя ни хрена нет, Алистер. Это деньги твоих родителей. Без этой фамилии у тебя ничего нет, – усмехаюсь я, контролируя свое сердцебиение.
Они все равно собираются меня убить, верно? С таким же успехом я могу сказать им все, что думаю о каждом из них.
– Я не думаю, что ты в том положении, чтобы делать циничные замечания, провинциалка, – Тэтчер защищает своего друга, скрестив руки на груди, его белая рубашка застегнута на все пуговицы, а рукава закатаны. Вены на его предплечьях тревожного кобальтово-синего цвета.
– Ох, да? – я перевожу взгляд на него. – И что ты собираешься с этим делать, Норман Бейтс51? Прирежешь меня, потому что твои мамочка и папочка тебя не любили? – я саркастически надуваю губы.
Когда Лайра говорит о Тэтчере, это всегда происходит в приглушенной манере. Как будто он бугимен, который постоянно подслушивает под твоей кроватью. Я еще не видела этого в действии, поэтому никогда не воспринимала его всерьез. Только то, как он вальсировал в своих жалких пальто и водолазках.
Для меня он был просто парнем с серьезными проблемами с мамочкой, которые нужно было срочно лечить.
До сегодняшнего дня. Но его маска утонченности падает, как якорь на морское дно, увлекая меня за собой. К горлу подкатывает тошнота, когда он угрожает мне взглядом, настолько лишенным каких-либо эмоций, что я даже не уверена, есть ли у него душа.
– Не надо.
Они так хорошо знают друг друга, что Алистеру даже не нужно оборачиваться, чтобы сказать это. Он уже знает, что Тэтчер собирался сделать что-то мерзкое.
Его руки опускаются на мои бедра, надежно удерживая их. Мой желудок сжимается, мое тело тает. Я дергаюсь на стуле, противясь ему, желая убраться подальше от его прикосновений. В результате чего зажим хомута врезается в нежную кожу моего запястья.
– Если ты собираешься убить меня, то сделай это, просто сделай это, черт возьми! Я устала от этого! – восклицаю я или пытаюсь это сделать, но из-за сухости в горле у меня просто с трудом получается.
Рук смеется в углу, как взрыв, громко и навязчиво.
– Кто-нибудь собирается сказать ей, что она выиграла? – он крутит зиппо пальцами, как костяшку домино.
Я перестаю шевелиться, пристально вглядываясь в каждого из них. Озадаченная тем, что же я выиграла. Это совсем не похоже на приз.
– О чем он говорит? – я адресую свой вопрос Алистеру, смотря на него прямо перед собой. Хватка на моих бедрах усиливается, и он удерживает меня еще мгновение, прежде чем отпускает.
– Мы не собираемся тебя убивать, – он делает шаг назад, вальсируя мне за спину, а Тэтчер закатывает глаза, глядя на меня.
– Присяжные еще не определились, – добавляет Тэтчер.
– Пошел ты, – шиплю я.
Алистер теперь стоит у меня за спиной, заставляя меня нервничать. Тело гудит от предвкушения, когда он наклоняется ко мне сзади, его губы приближаются к моему уху. Теплый воздух согревает чувствительную кожу моей шеи, вызывая цепную реакцию мурашек, покрывающих мое тело.
Каждый раз, когда он рядом, это ощущается как предупреждающий сигнал перед торнадо или грозой. В моей голове раздается вой сирен, который держит меня в полной боевой готовности.
– И что дальше? Будешь продолжать играть со мной? Что за гребаные киски, – я рычу, отклоняясь корпусом от него.
Кончик ножа касается моих запястий:
– Нам нужна твоя помощь.
Он, должно быть, бредит, блядь. Наверное, в детстве их уронили прямо их чертовыми головами и проломили их чертовы черепа. Они могут спрашивать меня до посинения, а я все равно плюну им в лицо.
Это так забавно, что они просят помощи, что я начинаю смеяться.
– Вы шутите. Вы, должно быть, шутите, – смеюсь я. – Вы чертовы психи, я поверю, что вы все это сделали только для того, чтобы я вам помогла? Ого, вы точно знаете, как обращаться с девушкой!
Я чувствую, как напряжение в моих запястьях спадает, когда нож прорезает пластик. Если он думал, что я буду просто сидеть здесь и слушать это тупое дерьмо, то он сильно ошибался.
Но Алистер уже готов к ответным действиям, он вцепился мне в плечо, надавливая на мышцы, удерживая меня приклеенной к стулу.
Наклонившись, он прижимается щекой к моей голове.
– Как насчет того, чтобы оставить свою сладкую попку на месте? Будь хорошей девочкой, тебе захочется послушать, что я скажу.
Я не могу убежать. Если мне не изменяет память, в последний раз, когда я убегала от него, он повалил меня на землю, и я порвала свои любимые джинсы. Я вытягиваю руки перед собой, как щит, и успокаивающе потираю запястья.
Руки болят, плечи пульсируют от неудобного положения, в котором они находились. Шевелю пальцами, разминая их, и замечаю что-то черное на среднем пальце правой руки.
Я прищуриваюсь, поднеся руку ближе к лицу. На верхней части пальца под костяшкой – инициалы A.К. размером с пенни. В ужасе я быстро пытаюсь стереть то, что, как я надеюсь, написано маркером.
Я даже не обращаю внимания ни на что другое, просто пытаюсь оттереть палец. Мой палец, на котором инициалы Алистера.
– Если ты продолжишь тереть, то заживать она будет дерьмово, – на лице Алистера появляется самодовольная ухмылка, которую мне хочется тут же стереть нахрен.
– Ты сделал мне татуировку? – кричу я, вставая и прижимаясь к нему вплотную. Я поднимаю подбородок и смотрю ему в лицо. Его темные глаза горят напротив моих, а темные волосы падают на лицо, когда он наклоняет голову к моим губам.
– Не могу допустить, чтобы ты забыла, кому принадлежишь. Я же говорил тебе, Брайар, – вздыхает он, – ты моя.
– Я вырву эту гребаную серебряную ложку у тебя изо рта, чтобы скормить тебе все твое дерьмо.
– Маленькая Воришка, нет никакой ложки. Я научился слизывать богатство с ножей.
Мы стоим, уставившись друг на друга, пытаясь понять, кто моргнет первым. Мое дыхание прерывистое, а сердце не может биться еще быстрее. Он сделал мне татуировку, что-то такое постоянное, что-то такое заметное. Весь мир сможет это увидеть.
Я чувствую себя заклейменной. Помеченной, как его собственность. Я никогда не смогу избавиться от него, даже если он оставит меня в покое. Я всегда буду смотреть на черные чернила на своей руке и вспоминать, какие темные у него глаза или как он пахнет, прижимаясь ко мне.
Вот почему он это сделал. Чтобы частичка меня всегда принадлежала ему.
– Я пойду возьму смазку, это как порно премиум-класса, – объявляет Рук, давая понять, что мы не одни на дне этого мавзолея.
– Я ухожу, – толкаю плечом Алистера в грудь, проталкиваюсь мимо него и направляюсь к лестнице. На полпути меня останавливает Сайлас, который не произносит ни слова. Только скрещивает руки, стоя перед выходом, и смотрит на меня пустым взглядом.
– Выйдешь отсюда, и вы с дядей можете начинать паковать свое дерьмо.
Мой позвоночник напрягается, и я скрежещу зубами, наклоняя голову, чтобы посмотреть через плечо.
– Прости?
– Нам нужно, чтобы кто-то помог вскрыть сейф. Если ты не хочешь помогать, все в порядке. Но ты можешь распрощаться со стипендией, а Томас может начинать искать другую работу преподавателя, – он говорит это без особых эмоций.
Алистер не блефует, он легко может потянуть за ниточки, необходимые для того, чтобы выгнать меня. Его отец и мать входят в совет университета, и по щелчку его пальцев не только моя жизнь, но и жизнь Томаса может быть разрушена.
Он так упорно трудился, чтобы выбраться из сточной канавы. Чтобы прийти в университет и стать лучшим только для того, чтобы я, приехав сюда, все испортила ему? Лишить его всего, над чем он работал, в одно мгновение?
– Сейф? С чего ты взял, что я могу помочь? Я даже не знаю, как это сделать! – вру я сквозь зубы. Единственное, о чем он знал, что я украла его кольцо, я не думаю, что он знает что-то еще.
– От прошлого можно убежать, но не от судимости, – говорит Рук, прикуривая сигарету и выпуская дым изо рта.
Я чувствую себя беззащитной. Уязвимой, когда все они смотрят на меня. Каждый из них знает обо мне все, а я знаю только то, что писали о них газеты. Я в крайне невыгодном положении.
– Ну вот вам и ответ. Если у меня есть судимость, очевидно, я не умею воровать, – еще одна ложь.
Все случаи, когда меня арестовывали или ловили, происходили в юности, до того как я в совершенстве овладела искусством воровства. Независимо от того, какой передо мной сейф, я знаю, что могу легко взломать его. Нужно только время и стетоскоп. Но я не хочу помогать этим парням. Я не хочу помогать им ни в чем. Я не хочу иметь ничего общего с тем, во что они ввязались. Какие-то банды, наркотики, убийства – я не хочу иметь дел ни с чем из этого.
– К сожалению, я вынужден согласиться. Откуда нам знать, что она сможет сделать то, что нам нужно? Она неграмотная, плохо одетая провинциалка. Разве это не предел ее возможностей? – голос Тэтчера становится все более раздражающим, желание ударить его нарастает с каждой секундой.
– Укради его бумажник.
Я поворачиваюсь к Алистеру, поднимая бровь:
– Я не могу.
– Тогда ладно, уходи. Распрощайся со своим будущим вне трущоб. Завтра ты будешь в самолете.
Я должна сделать выбор. Я должна сделать его прямо сейчас.
Помочь им, а потом покончить с этим. Они оставят меня в покое, потому что знают, что я ничего не скажу, потому что, если я это сделаю, они потащат меня на дно вместе с собой. Это был их способ замарать мои руки вместе со своими.
Теперь я точно буду виновата.
Или я уеду домой. Я покину это место, и все мои надежды и мечты пойдут прахом.
– Я не могу украсть его бумажник прямо сейчас. Это не так работает, – я облизываю нижнюю губу, пытаясь хоть немного увлажнить ее, я едва могу дышать, чувствуя, как в горле становится ком. – Я бы не стала просто подходить к парню и говорить: «Эй, я собираюсь украсть твой бумажник». Я должна застать его врасплох.
– Видишь, я же говорил тебе, она лгунья.
Мне надоела болтовня Тэтчера, и я набрасываюсь на него, сильно толкая двумя руками. Мои эмоции настолько сильны, что малейшее движение выводит меня из себя. Мой взрыв ярости лишь немного сдвигает его высокое тело. Это выводит меня из себя еще больше, но я донесла свою мысль до него.
– Ты можешь просто сделать это? – приказывает Алистер, игнорируя мою вспышку.
Раздраженная, уставшая и желающая поскорее покончить с этим, я перевожу дыхание и подхожу к нему ближе, в то время как он следит за каждым моим движением, как ястреб. Да, это определенно идеальная ситуация для того, чтобы украсть чей-то бумажник.
– Я просто подхожу к парню, избегаю зрительного контакта, отступаю в сторону, – я отыгрываю все, что объясняю, глядя в землю, когда отступаю от Тэтчера. – Смотрю в глаза один раз, а потом бум, и я ухожу.
Я прохожу мимо него, разворачиваясь на пятках, чтобы снова повернуться ко всем лицом. Протягиваю руки, как будто показываю: «Тадам, конец фокуса». Тэтчер лезет в карман брюк, достает бумажник и вертит им в воздухе.
– Он все еще у меня, нахалка. Видишь, я же говорил тебе, давай просто избавимся от...
– Проверь внутри, – говорю я с самодовольным выражением лица. Я завожу руки за спину, когда он это делает, открывает бумажник и обнаруживает, что он пуст. Осторожно сунув руку в задний карман, я достаю пару стодолларовых купюр.
– Все дело в отвлечении, – напеваю я, пока хрустящие купюры скользят по моим пальцам, когда я пересчитываю их вслух.
Когда я толкнула Тэтчера, я с легкостью вытащила бумажник. Сунула руку в его карман и достала бумажник прежде, чем он успел понять, что происходит. Для всех остальных это выглядело так, будто я была сыта по горло его дерьмом, так оно и было, но это также дало мне возможность проникнуть внутрь.
Затем я тайком вернула его обратно, где он и обнаружил его пустым. Купюры в моих руках выглядят привлекательно. Я подбрасываю Бенджаминов в воздух, наблюдая, как они разлетаются по помещению и падают на грязный пол.
Я не хотела этого делать. Это было совсем не то, что я представляла для себя после отъезда из Техаса. Я хотела оставить воровство позади, и, возможно, у меня получится. Когда все это закончится, я смогу начать все сначала, в чем так нуждаюсь.
Просто сначала мне придется заключить сделку со сборищем дьяволов.
– Итак, какой сейф я взламываю?
22.
СЕМЕЙНОЕ ДРЕВО
Алистер
– Не забудь взять костюм.
Слышу я, запихивая очередную футболку в спортивную сумку и сканируя свою комнату на предмет вещей, которые я мог пропустить, чтобы мне не пришлось возвращаться сюда за чем-либо еще в течение следующих нескольких месяцев.
Фыркаю:
– Да, точно.
Собираю со стола новый скетчпад и набор ручек и бросаю их туда же. Большинство моих вещей уже были в общежитии, но когда наступили рождественские каникулы и День благодарения, все покинули территорию университета, и мне нужно чем-то занять себя во время визита к семье Тэтчера.
Все его дальние родственники по материнской линии прилетели к нему в гости, и я обычно запираюсь в своей комнате ко второму дню празднования. Несмотря на то, что там обычно шумно и больше людей, чем для меня комфортно, я все равно предпочитаю это место своему дому.
Хотя я не праздновал вместе с ними, праздники всегда казались более настоящими у Тэтчера. Там не было безумно украшенного бального зала или ужина на сто человек. Это был обычный семейный ужин с рождественской елкой и Jingle Bells, играющей фоном.
Если бы его отец не был бешеным психом, Тэтч мог бы вырасти обычным богатым придурком. Если бы все сложилось иначе, я знаю, что возненавидел бы его. Возможно, мы бы стали врагами на всю жизнь.
Только чтобы не слышать его, я подхожу к своему шкафу, включаю свет и перебираю ряды одежды, которую никогда не носил.
В основном это костюмы, смокинги, подаренные или купленные мне, когда я был младше, и меня можно было заставить их носить.
– Ты же не придешь в джинсах на бал-маскарад, Алистер. Это безвкусно, и ты будешь выделяться еще больше, чем сейчас. Нам нужно слиться с толпой, – он прав, но это не значит, что моя кожа перестает зудеть при мысли о том, чтобы надеть рубашку с воротником.
– Я даже не понимаю, зачем нам идти туда. Кроме как дать тебе повод надеть что-то нелепое, – ворчу я, снимая с вешалки черный комплект, чтобы проверить, подойдет ли он вообще, прежде чем беспокоиться о его упаковке.
Надеюсь, он стал слишком мал, тогда у меня будет причина не надевать его.
– Потому что это беспроигрышный вариант. Мы знаем, где будут все преподаватели и студенты. Это даст нам больше времени на случай, если твой питомец попытается сделать что-то не так.
Мой питомец.
Она самый невоспитанный питомец. Побитая собака, которая не перестает мочиться на диван, лишь бы меня позлить.
Бал в канун Дня всех Святых был одной из многих возмутительных традиций Холлоу Хайтс. Это было похоже на выпускной в колледже, но намного хуже. У моей матери до сих пор хранятся их с отцом фотографии, когда они учились. Он проходит каждый год и с годами становится все более экстравагантным.
Очевидно, что этого не было в моем списке дел, но, как я уже сказал, Тэтчер прав. Все согласились, что сейчас самое подходящее время, чтобы проникнуть в кабинет Грега, гарантируя нам больше времени для того, чтобы Брайар сделала то, о чем мы ее попросили.
Сбрасывая одежду и влезая в слаксы, с телефоном, зажатым между ухом и плечом, я думаю о том, какая она наивная.
Выдвигая требования, которые я не собираюсь выполнять. Мы знали, что она расскажет Лайре, и это нас вполне устраивало. Она не проболталась и уже слишком много видела, чтобы оставаться в стороне.
Но когда она заявила, что мы должны оставить ее в покое после того, как она сделает это для нас. Конечно, парни так и сделают. Но хендпоук-тату52, которую я набил на ее пальце, пока она была в отключке от хлорофилла, была там не просто так.
Она моя. Столько, сколько я посчитаю нужным.
Знание того, что она непричастна к смерти Розмари, сделало ее не столько врагом, сколько девушкой, которую нужно сломить. Она размахивала пальцем перед нами, приказывая нам оставить ее в покое и больше никогда не донимать ее.
Она действительно думала, что я остановлюсь? После того, как я был так близок к тому, чтобы она разлетелась на куски у меня на глазах в бассейне, неужели она думала, что мой террор так легко закончится? Что я имел в виду то, что сказал, когда пожимал ей руку?
Татуировка была сделана для собственника внутри меня. Чтобы, когда Истон Синклер снова будет просить ее позаниматься в библиотеке, он знал, кому она принадлежит. И если мой брат снова встретится с ней, а этого не произойдет, если я посодействую, он будет знать, что Брайар Лоуэлл – одна из немногих вещей, которых у него никогда не будет.
Я наблюдал за ней, видя, как она отчаянно пытается скрыть те части себя, которые, по ее мнению, не принадлежат этому месту. Как будто ее темные желания являются чем-то грязным, что их нужно скрывать. Но я знаю, я вижу это, что она не из тех девушек, которые оказываются с таким придурком, как Истон.
Он не смог бы питать любопытство, которое таится под ее кожей. Не так, как я.
Я не собираюсь останавливаться. Когда я закончу, она увидит, насколько извращенной она является на самом деле, и ей понравится каждая секунда после того, как все будет сказано и сделано.
Я накидываю на плечи черную рубашку на пуговицах и слушаю Тэтчера, говорящего мне на ухо.
– Ты меня слушаешь?
Нисколько.
– Да, что-то насчет пропажи твоих рубашек. Ты спрашиваешь, брал ли я их? Поскольку это совершенно неуместный вопрос, я бы никогда, и я имею в виду это в самом худшем смысле, никогда не надел ничего из того, что у тебя есть.
– Прости меня за то, что я вообще посмел думать, что мой сосед рылся в моем шкафу. Может, это был Рук. В любом случае, увидимся позже. Во сколько ты собираешься приехать? – спрашивает он, и я не могу не закатить глаза. Да, этот пироманьяк сжигает всякое дерьмо в кашемировых рубашках Тэтча за десять тысяч долларов.
Но теперь, когда я задумываюсь об этом, Рук, скорее всего, использует их для розжига.
– В течение нескольких часов. Я напишу, когда буду ехать, – мы прощаемся, и я бросаю телефон на кровать, застегиваю оставшиеся пуговицы на рубашке и заправляю ее в брюки. Схватив со стула пиджак, я встаю перед зеркалом в полный рост и натягивая его.
Когда я поднимаю взгляд на себя, то в отражение вижу свою мать, стоящую у меня за спиной. Она прислоняется плечом к дверному косяку, одетая в темно-фиолетовую ночную рубашку, которая демонстрирует, насколько сильно ее тело пострадало от многолетнего голодания.
Я должен был бы уже услышать ее или, по крайней мере, заметить ее присутствие, которое обычно выдается звоном бокала с виски или запахом ее сигарет «Вирджиния Слимс», который волнами исходит от нее, даже когда она пытается скрыть его духами Шанель.
Предпочитая молчать, она наблюдает за мной, ее глаза осматривают меня с ног до головы, прежде чем она переступает порог моей комнаты. Я опускаю взгляд на пуговицы на своей рубашке, притворяясь, что что-то с ними делаю.
Облако дыма попадает мне в лицо, и я с презрением поднимаю взгляд. Не произнесено ни слова, ничего не сказано, пока она смотрит на меня так, словно видит меня впервые по-настоящему. Как будто я чужой в ее собственном доме, и для нее, вероятно, так оно и есть.
Впервые за много лет она поднимает руку, проводя костяшками пальцев по моей скуле, и от холода ее кожи у меня сводит челюсти.
– Красивый мальчик… – шепчет она, ее голос нечеткий и затуманенный.
Раньше я часто задавался вопросом, почему мама никогда не смотрела на меня и не прикасалась ко мне так, как это делали матери других детей. Я наблюдал, как дети бежали в объятия своих матерей в поисках утешения и похвалы. Любовь, которую должны разделять мать и ребенок. И я часто задавался вопросом, что я такого сделал, что заставило мою мать так сильно ненавидеть меня.
Почему ее прикосновения всегда были похожи на мокрую слизь, а взгляд никогда не был теплым, всегда был холодным и осуждающим. Почему вместо того, чтобы прогонять дурные сны, она нагоняла их на меня.
Я отстраняюсь и смотрю на нее сверху вниз, единственное, чего они не учли, так это того, что я такой высокий.
– И при этом с такой гнилой сущностью, – добавляет она. Дело в том, что она даже не пытается быть злобной. Она не пытается причинить мне боль, просто ей искренне наплевать на то, что она мне говорит. Чтобы попытаться задеть меня, ей должно быть не все равно, а ей насрать.
– Жаль, что такая внешность, как у тебя, растрачивается впустую. По крайней мере, мы с твоим отцом можем сказать, что у нас получились красивые дети.
Я усмехаюсь, раздувая ноздри:
– Вот что происходит, когда растишь ребенка в тени другого, мама. Он становится кошмаром.
Она подносит белую сигарету ко рту, глубоко затягивается, в уголках ее глаз появляются морщинки, когда она слегка улыбается. Дым клубится в воздухе между нами. Я не переодеваюсь. Подхожу к кровати, хватаю спортивную сумку и перекидываю ее через плечо.
– Тебе стоит оставаться там, куда ты собрался, до конца Рождества, это к лучшему, дорогой.
Предоставьте моему неисправимому родителю возможность требовать моего отсутствия, вместо того чтобы интересоваться, куда я иду. Они-то знают, что я мог бы пойти торговать наркотиками. Кажется, я окончательно смирился с тем, что они вероятнее всего подтолкнули бы меня отправиться в какое-нибудь опасное место, где меня убили бы, и это было бы лучшим способом избавиться от меня. Так что они могли бы перестать держать меня при себе, чтобы сохранить свою репутацию.
– Мама, ты не видела мою медицинскую сумку…
Очевидно, я давно хотел воссоединиться с семьей, потому что Дориан проходит мимо двери спальни и останавливается, видя нас внутри.
Я молча умоляю отца не высовывать свою голову с седеющими волосами из-за угла. Даже если бы он это сделал, он едва бы посмотрел на меня, а затем продолжил вести себя так, будто меня не существует. Я предпочитаю его из всех. Он даже не пытается притворяться, что я ему нравлюсь.
Мечта любого ребенка – иметь старшего брата, на которого он мог бы равняться. Тот, кто будет защищать его от больших хулиганов и учить, как наносить удары. Кто-то, кого можно раздражать до тех пор, пока он не сдастся и не начнет играть с вами в видеоигры.
Именно таким должен быть старший брат. Защитником. Наставником. Тем, на кого можно положиться.
Думаю, мой – просто антихрист.
После окончания Холлоу Хайтс он уехал в Бостон поступать в мединститут, думаю, сейчас он интерн или что-то в этом роде. Я нахожу почти комичным, что ему доверяют жизни людей.
Как кто-то может смотреть на него и не видеть, какой он эгоистичный, мерзкий придурок.
И знание, что мои родители сделали меня таким же, как он. Создавая меня по его образу и подобию. Мне хочется содрать с себя кожу, когда я думаю об этом.
Он замолкает, глядя на меня с отвращением:
– Ты все еще здесь? Я думал, они уже нашли тебя мертвым в канаве.
– Это доставит тебе слишком много радости, Дориан. Я не могу этого допустить.
– Как кто-то может считать, что мы похожи, это за рамками моего понимания. Это оскорбление моих генов.
– Поверь, я тоже не хочу, чтобы кто-то говорил мне, что я похож на задницу обезьяны, но ты работаешь с тем, что тебе дают, – говорю я, пренебрежительно улыбаясь.
– Им следовало придумать что-то более оригинальное в отношении меня. А вместо этого мне приходится пялиться на свои запчасти каждый раз, когда я возвращаюсь домой.
Мне хочется ударить его за то, что он напомнил мне об этом, но я не хочу иметь дело с ответной реакцией.
– Как бы весело это ни было, я лучше пойду и покончу с собой, чем буду стоять здесь с вами двумя.
Выхожу из комнаты. Прекрасно, если это последние слова, которые я когда-либо говорю им. Жестоко, знаю, но это не делает их менее правдивыми.
– Убедись, что режешь по вертикали. Тогда вероятность того, что ты выживешь, будет мала, – добавляет Дориан, и его голос отдается у меня в затылке, пока я спускаюсь по ступенькам, стараясь держать дистанцию между собой и ими как можно больше.
Бросаю свои вещи на пассажирское сиденье, запрыгиваю на водительское, завожу машину и, разбрасывая гравий, выезжаю с подъездной дорожки. Надеюсь, что в процессе разобью пару окон.
Я не дышу, пока не выезжаю за пределы поместья и не мчусь по дороге, прилегающей к моему дому. Пока не убеждаюсь, что они больше не могут меня слышать или видеть.
Я перестал жалеть себя после того, как познакомился с парнями. Когда мне показали, что семья – это не то, с кем ты родился. Это то, за кого ты бы убил. Несмотря на то, что мои родители и брат живут словно с настоящими демонами, у меня все равно есть парни.
Нам было по шесть лет, и мы были на летней вечеринке в загородном клубе с нашими семьями. Тогда я впервые встретил их. Когда я застал Рука и Сайласа за попыткой запустить небольшой фейерверк, а Тэтчер отвлекал всех, кто проходил мимо.
