Текст книги "Ложь, которую мы крадем"
Автор книги: Джей Монти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)
7. ДЕТИ-ТЕНИ
Алистер
За всю мою жизнь было много того, чего я никогда не испытывал. То, на что мне было бы плевать, если бы я испытал сейчас.
Такие тривиальные вещи, как покой, комфорт, любовь.
Понимаете, ребенку все это нужно, чтобы расти. Это жизненно важно, от этого зависит, каким он вырастет. Однако, я уже давно смирился с тем, что то, как меня воспитывали, не было чем-то мягким и сладким.
Меня не воспитывали в доброте или радости. С того момента, как я появился на свет, моя роль в семье была предельно ясна.
Я был всего лишь запчастью. Запасным вариантом.
Если с моим старшим братом ничего не случится, я всего лишь пустая трата времени и пространства.
Но есть одно чувство, которое я знаю. Не благодаря моей кровной семье. Не потому что мой отец научил меня этому или моя мать показала мне это в детстве.
Это было то, что я мог ощущать в своих костях, то, что стремительно текло по моим венам. Это то, чему я научился за годы своего опыта. Это была одна из немногих вещей, в которых я был уверен.
Преданность.
Зная, что есть кто-то, кто прикроет меня так же, как я прикрою их. Зная, что, если бы стоял выбор – я или они, – я бы каждый раз бросался под автобус.
И именно поэтому я понимаю, что этот придурок со значком – полное дерьмо.
– Сдавайся, Алистер. Другие парни уже рассказали нам все, свалив вину на тебя. Ты же не хочешь сесть за покушение на убийство и поджог, сынок?
Моя верхняя губа дергается, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не встать и не разбить ему лицо о разделяющий нас металлический стол. Однако я не двигаюсь с места, держа руки в наручниках на коленях.
Я впечатлен собственным самообладанием.
– Да? Скажи мне, папочка, что я такого натворил? Расскажешь мне, как я это сделал? Хм? – я хмыкаю, меня совершенно не волнуют его уловки.
Его гложет раздражение. Он, вероятно, услышал то же самое от Рука и Тэтчера. И я сомневаюсь, что Сайлас проронил хоть слово с тех пор, как они притащили нас в полицейский участок.
Они ничего от нас не получат и вскоре поймут, насколько бессмысленно было вообще привлекать нас к делу.
– Я не твой отец, мальчик. Если бы я был им, ты бы отправился в военную академию быстрее, чем успел бы открыть свой гнусный рот, – меня раздражает его южный акцент, очевидно, что он переехал сюда, потому что местные жители не говорят как деревенщины из лесной глуши.
– И я тебе не сынок и не мальчик, ты, прирожденный деревенщина. Я больше ничего не скажу, так что ты зря тратишь свое время.
Я небрежно закидываю ноги на стол, грязь с подошв моих ботинок осыпается на его поверхность. Закидываю руки за голову, откидываюсь назад и закрываю глаза. Никогда еще я не был так спокоен.
Мы не голодные псы, готовые разорвать друг друга на куски в тот момент, когда подвергается испытанию наша преданность. В течение многих лет мы прикрывали друг друга, нам даже не нужно было знать подробности того, что сделал один из нас, и все же мы могли лгать так безупречно, что никто бы ничего не заподозрил.
Неужели они думают, что мы будем стучать друг на друга? Поместили нас в разные комнаты? Выключили термостат? Нацепили на нас наручники и оставили здесь на час, прежде чем вернуться? Думают, что смогут запугать нас так, чтобы натравить друг на друга?
Мы не гребаные псы.
Мы волки. Бешеные, одичавшие, яростно преданные своей стае и только ей.
– Ты думаешь, это шутка? Это серьезные обвинения, вам грозят годы в тюрьме. Ты думаешь, что игра в крутого парня сработает в тюрьме штата? – он повышает голос, я слышу, как он громко ударяет кулаком по столу, но не утруждаю себя открыть глаза.
– Если бы у тебя были хоть какие-то доказательства, я бы, может быть, среагировал. А пока я собираюсь немного вздремнуть, не возражаешь? – я приоткрываю один глаз и кивком указываю на выключатель света.
Скрип его стула сотрясает комнату, тяжелые шаги приближаются ко мне, я чувствую, как его пальцы вцепляются в края моей кожаной куртки, притягивая меня ближе к своему лицу. Я чувствую запах его утреннего кофе и дешевого лосьона после бритья.
– Я тебя засажу за это, маленький ублюдок. Даже если это будет последним, что я сделаю, я брошу твою задницу в тюрьму, – шипит он.
Я скрежещу зубами, открываю глаза, и я уверен, что в них нет ничего, кроме чистого зла. Радужки моих глаз начинают наливаться красным, комната быстро кружится, коп, чье имя я даже не знаю, становится лишь черным силуэтом.
Что-то, что я должен уничтожить. Я не могу остановить подергивание в руках или то, как они взлетают вверх, даже скованные наручниками, и ударяются о его предплечья. Его руки слетают с меня.
– Еще раз прикоснешься ко мне, и я засуну свой кулак так глубоко в твою белую, ничтожную задницу, что ты будешь облизывать мои гребаные костяшки пальцев.
Встаю, мой рост дает мне преимущество примерно на дюйм выше. Я смотрю на него сверху вниз, гадая, были бы у него такие же яйца, если бы я не был в наручниках, а у него не было гребаного пистолета. Сомневаюсь в этом.
– Да, здоровяк? Сделай это. Дай мне повод бросить тебя в яму, – он самодовольно ухмыляется, как будто я не собираюсь разбить ему морду.
Сдержанность – это не то, чем я славлюсь. И единственное, что останавливает меня от наблюдения за тем, как он подбирает свою челюсть с пола, – это дверь комнаты для допросов, которая распахивается с глухим стуком.
– Ваш рыцарь в сияющих доспехах здесь! – напевает Рук, вальсируя в комнату.
Офицер-залупа отступает от меня на шаг назад:
– Тебе нельзя здесь находиться, допрос еще не окончен.
– Ну, видите ли, дело в том, – начинает Рук, но не успевает закончить, потому что в коридоре за его спиной слышен голос его отца.
– Кто-нибудь хочет объяснить мне, почему моего сына арестовали из-за того, что сказал наркодилер?! – он кипит, и я понимаю, что офицер рядом со мной осознает, что облажался.
Отец Рука, Теодор, не был тем, кого люди хотели бы нажить себе во враги. Его отец когда-то был судьей, и Теодор вот уже несколько лет идет по пути от окружного прокурора Пондероза Спрингс до «вашей чести». И, как и его отец до него, он медленно становится худшим кошмаром своего собственного сына. Но позволить ему сесть в тюрьму он не собирается. Это слишком сильно запятнало бы его имя.
Я смотрю на Рука, и на моем лице появляется что-то вроде понимания того, с чем, как я знаю, ему придется столкнуться сегодня вечером. Если кто и заслуживал того, чтобы покинуть это место, так это он. Если кому-то и нужно было уехать подальше от своей токсичной семьи, так это Руку.
Он качает головой, молча приказывая мне прекратить это.
Я поднимаю руки, встряхивая наручниками. Копа гложет мысль, что он должен меня отпустить. Он весь напрягается, пока вставляет ключ в замок, освобождая мои запястья от металлических браслетов.
Я не даю ему ни минуты своего внимания, у меня и так слишком много дел. Разбираться с дерьмом этого придурка – не то, что я хочу добавить в этот список, который мне нужно сделать.
Идя к выходу с Руком во главе, я слышу, как он снова открывает рот.
– Колдуэлл, – окликает он.
Я поворачиваю голову, чтобы дать ему понять, что слушаю.
– Каково это, знать, что твои родители – единственные, кто не взял трубку? Они заняты? Разве они не навещают Дориана в Бостоне, он выиграл еще одну награду?
Ненавижу звук его имени.
Дориан.
Причина, по которой я стал таким. Причина, по которой я вообще родился в своей гребаной семье. Думаю, я единственный человек в мире, который ненавидит Дориана Колдуэлла.
Однако, меня давным-давно перестало волновать, чем они занимаются, и мне не нужно знать, что они делают со своим любимым золотым ребенком.
Все в этом городе знают, что я его тень. Я вижу, как они перешептываются об этом, когда я вхожу в переполненные помещения. Я всего лишь дешевая замена, у которой никогда не было ни единого шанса.
Я знаю, что он пытается залезть мне под кожу, пытается вывести меня из себя, но я не даю реакции. Он того не стоит, как и они.
Вместо того чтобы что-то сделать, я просто иду на выход из полицейского участка. Сайлас сидит на скамейке, ожидая, и встает, как только видит нас.
Нам нужно поговорить об этом, но сейчас не время и не место.
Тэтчер выходит из одной из комнат для допросов, отец Рука не отстает от него. Его пальто перекинуто через плечо, а на лице – ухмылка.
Дождь, к счастью, прекратился, когда мы выходим на улицу. Рук прикуривает сигарету, а отец выхватывает ее у него изо рта и бросал на землю.
– Арестован? В первый же учебный день, Рук? Сколько еще продлится этот протест? Еще год, два? Потому что я уже устал прикрывать твою задницу! Тебе не кажется, что ты уже достаточно заставил страдать нашу семью? – он лишь слегка повышает голос, в конце концов, он на публике. Покачав головой и натянуто улыбнувшись, он заканчивает. – Знаешь что, мы продолжим разговор об этом сегодня вечером.
Я сжимаю кулак, уже не в первый раз мне хочется набить крысиную морду мистера Ван Дорена. И не один раз я предлагал это сделать.
Но по какой-то причине, которую за годы нашей дружбы мы так и не выяснили, Рук не позволяет нам и пальцем тронуть его отца. Даже после всего, через что ему приходится проходить.
Но у меня на этот счет свое мнение. Я знаю, что Рук наслаждается, когда ему причиняют боль. Когда он звонит мне по ночам и требует, чтобы я его избил. Он говорит, что это для того, чтобы снять напряжение. Я знаю, что это не так.
Я знаю, что он считает это наказанием за что-то, что он совершил в своей жизни, за что-то, что когда-то причинило боль его отцу, но я так и не понял, за что именно.
Он спускается по ступенькам участка и раздраженный направляется к своему «Кадиллаку».
– Мне нужно наверстать упущенное на работе, потому что мой сын беспечный кусок дерьма, но я надеюсь, что ты будешь дома, когда я приеду, это понятно, Рук?
Все, что он делает, это кивает, даже не глядя ему в глаза.
– А вы трое, – он поворачивается, указывая на нас пальцем, – я так близок к тому, чтобы отправить вас всех гнить в тюрьму, ему не следует с вами дружить. Весь хаос, который он когда-либо творил, – это из-за вас троих, – он обвиняет нас так, будто судит за развращение своего милого, невинного Рука.
– Ужасно высокомерно с твоей стороны, Теодор, – отвечает Тэтчер, глядя ему в глаза.
Нам не нужно говорить вслух, что мы знаем об отношениях Рука с ним. Он знает, что мы прекрасно осведомлены о том, что происходит, когда он выходит из себя.
Мы больше ни о чем не говорим до тех пор, пока его машина не выезжает с парковки.
Я поворачиваюсь к Руку, закидывая руку ему на плечо:
– Мы уже можем его убить?
– Я поддерживаю это, и, говоря от имени немого, он тоже, – добавляет Тэтчер.
Рук качает головой, глядя в серое небо, словно в этих тучах есть какое-то послание для него.
– Нет. Смерть – это награда для него. Я хочу, чтобы он страдал. Так же, как я.
8.
ПРИКЛАДНАЯ АЛИСТРАТИКА
Брайар
С самого детства я всегда хорошо разбиралась в цифрах. Возможно, это связано с тем, что мой отец учил меня считать карты, когда я была маленькой, но я все равно предпочитала цифры всему остальному.
Два плюс два всегда будет четыре.
Квадратный корень из ста шестидесяти девяти всегда будет равен тринадцати.
В математике все имеет фиксированное значение, конечно, есть разные способы решения, но в большинстве случаев ты следуешь заданной формуле, и каждый раз она будет давать один и тот же ответ.
Математика проще, чем английский язык или люди. И то, и другое слишком сложно, у них может быть множество ответов, восемнадцать тысяч различных вариантов того, как разложить стихотворение или понять, что кто-то имеет в виду, когда говорит: «Я в порядке».
В мире, где все имеет слишком много вероятностей, я предпочитаю цифры. Всегда.
Я верчу в руках чистую тетрадь, лежащую напротив меня, постукиваю кончиком ручки по белым листам, готовая к началу занятия. Все остальные вокруг меня общаются, занимая места в лекционном зале. Я выбрала место в заднем ряду, потому что ненавижу чувствовать, что кто-то говорит обо мне за моей спиной.
А еще, признаться, мне нравится наблюдать за людьми.
Чтобы чем-то себя занять, я начинаю доставать свой ноутбук из сумки с книгами, выкладывая на стол новенький МакБук, испытывая полный восторг от того, что у меня вообще есть такой. Томас купил его мне в подарок, я почти отказалась его принимать, но знала, что он понадобится мне для курсов, которые я буду посещать.
– Брайар, верно? – я ловлю взгляд справа от себя и неосознанно вздрагиваю, прежде чем встретиться с парой нежно-голубых глаз.
Я хмурюсь, потому что не совсем понимаю, что он делает, разговаривая со мной, или откуда он знает мое имя.
– Я Истон, Лиззи упомянула, что ты новенькая в городе, – он протягивает мне руку для рукопожатия, как будто это какая-то официальная деловая конференция. Улыбка, с которой он пришел, не исчезает ни на дюйм.
Я робко отвечаю на его жест, сжимая его теплую ладонь в своей и повторяю за его движениями вверх-вниз. Сегодня утром я приняла душ, но что-то в этом прикосновении заставляет меня чувствовать себя грязной. Он выглядит таким чистым, таким стильным и идеально собранным, что рядом с ним я чувствую себя сточной канавой. Боюсь, что, посмотрев вниз, увижу грязь на его незапятнанной ладони от моих пальцев.
– Ух, приятно познакомиться? – то, как я произношу это от волнения, звучит скорее как вопрос, чем как утверждение.
Он непринужденно смеется, пряди его светлых волос покачиваются от интенсивности, большая грудь слегка сотрясается.
– Мой отец убил бы меня, если бы я не поприветствовал официально приезжего. Он уже много лет пытается привлечь сюда иногородних студентов. Ты специализируешься на математике?
Умение разговаривать с людьми – это навык, которым он овладел за эти годы. Это видно. В том, как он себя держит. Уверенность в осанке и природная энергия, которую он излучает, делают его легким в общении. Я просто не совсем понимаю, почему он решил поговорить со мной. Учитывая, что я почти уверена, что нахожусь в самом низу метафорической пищевой цепочки по сравнению с ним.
– Вообще-то, статистика.
– Умная и красивая. Ты здесь довольно хорошо вписываешься, – его улыбка становится более игривой.
Могу поклясться, Лайра говорила, что у него есть девушка.
Может, она ошиблась?
– Вряд ли, – я усмехаюсь, напряжение в моих суставах немного ослабевает. – А что насчет тебя? Ты специализируешься на математике?
– На информатике, – он шевелит пальцами, будто печатает. – Я неплохо владею своими пальцами.
Я знаю, что он говорит о своих пальцах на клавиатуре, но не могу побороть клубничный румянец, который начинает проступать на моих щеках. Даже думая о том, что он в очках, в белой рубашке на пуговицах, с закатанными до локтей рукавами что-то печатает на компьютере, и отблеск экрана освещает изящные черты его лица.
Этого достаточно, чтобы заставить покраснеть любую девушку.
В этот момент я замечаю, что место рядом со мной до сих пор пустое, и, прикусив внутреннюю сторону щеки, решаю, какого черта? Худшее, что он может сказать, – это «нет».
Я указываю на стул рядом со мной:
– Хочешь занять это мес...
– Истон! Малыш, я заняла нам места впереди! – в аудитории раздается сладкий, приятный голос, и мы оба смотрим в ту сторону, откуда он доносится.
Молли? Нет, Мэри!
Это его девушка, предупреждаю я себя. Зная из того, что мне рассказала Лайра, я не хочу наживать в ее лице врага, даже если она выглядит безобидно в своем гардеробе в стиле Блэр Уолдорф22.
– Тебе, наверное, стоит занять свое место. Занятие скоро начнется, – я спешу слиться, не желая конфликта между ними. Мне не нужно быть в центре внимания между миссис и мистером незаурядность. Этого нет в моем списке дел.
– Да, было приятно с тобой познакомиться, – он выхватывает ручку у меня из рук, придвигает к себе мою открытую тетрадь и что-то быстро записывает. – Звони, если тебе что-нибудь понадобится или ты захочешь пойти в библиотеку позаниматься.
Он просто милый, Брайар.
Парням разрешено иметь друзей-девушек. Он просто вежлив, не придавай этому особого значения. Его девушка, вероятно, не против.
– Спасибо, так и сделаю, – я забираю у него свои вещи и кладу их перед собой, когда он идет к переднему ряду и садится на свое место рядом с Мэри. Предполагаю, что она спрашивает обо мне, потому что ее взгляд быстро скользит ко мне, прежде чем она начинает шептать ему на ухо.
Он чмокает ее в щеку, тем самым давая ответ на вопрос, который она задала, потому что она улыбается и садится на свое место рядом с ним.
У меня нет времени размышлять на этот счет, потому что входит наш профессор, его голос звучит громко и контролирующее. Следом за ним входит парень помоложе, который занимает место в углу за своим столом.
– Добро пожаловать на прикладную математику. Я – профессор Шеридан, а это мой ассистент, мистер Кроуфорд. Предполагая, что все присутствующие здесь изучают какую-либо область, связанную с математикой, можно с уверенностью сказать, что этот курс будет для вас очень простым. Есть вопросы, прежде чем мы начнем? – он сцепляет руки за спиной, вышагивая перед длинной зеленой меловой доской, давая студентам время поднять руки, чтобы задать вопрос.
Когда наступает тишина, он кивнет:
– Отлично, давайте начнем.
Мой первый день начался так, как начинаются большинство первых дней. Естественно. У меня суровый профессор, который говорит быстро и пишет еще быстрее. Это значит, что моя ручка работает в два раза больше, и на половине я решаю нажать запись на компьютере, чтобы охватить все, что я не успеваю записать.
Я справилась с трудной частью, думаю, первый день всегда самый сложный, и у меня появился друг. Предполагаю, это уже победа.
Мне кажется, что я переживу этот день без каких-либо препятствий. Все идет так хорошо, я сосредоточена, я понимаю весь материал, я довольна, и тут атмосфера меняется.
Мы пробыли в аудитории, наверное, минут тридцать, когда дверь с тяжелым скрипом распахивается. По дощатому полу раздаются тяжелые шаги, и в аудитории появляется то же самое презрительное лицо, которое я видела последние несколько дней каждый раз, когда закрывала глаза. Это не было самоуверенностью, он не преподносил себя в очаровательном свете, как Истон. Его ухмылка не заставляет бабочек трепетать у меня в животе. Он поджигает их. Это словно неповиновение и сила фразы «Мне похрен».
Он не обращает внимания на то, что опоздал, что нарушил правила и что все на него смотрят. Ему наплевать на все.
Темнота, которую я почувствовала в животе той ночью, возвращается. Она разрастается внутри меня, подступая к горлу.
Я наблюдаю, как профессор Шеридан начинает отчитывать его за опоздание, но когда он понимает, кто это, все, что он говорит, это просто:
– Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Колдуэлл.
Алистер некоторое время осматривает аудиторию, задерживая преподавателя и его ассистента еще на секунду, прежде чем продолжает идти по лекционному залу в поисках свободного места.
У студентов разные реакции. Некоторые, в основном девушки, передвигают свои сумки, чтобы освободить место рядом с собой, надеясь, что он сядет с ними. Другие делают все возможное, чтобы избежать его взгляда.
Страх и восхищение.
Две очень разные и вполне сопоставимые эмоции. Обе они коренятся в одном и том же – интерес.
Наблюдая за остальными, я отвожу от него взгляд, поэтому, когда смотрю на него снова, вижу, что он уже поднимается по ступенькам в мою сторону.
Передо мной несколько свободных стульев. Ему нужно выбрать один из них. Если он этого не сделает, станет ясно, что он занял место рядом со мной не просто так. Остальные в аудитории это заметят. Я не хочу, чтобы меня знали как девушку, которую Алистер Колдуэлл выбрал среди остальных.
Но я не могу быть более удачливой, потому что он опускается на стул рядом со мной. Его большое тело заполняет пространство, подавляя меня, заставляя чувствовать себя такой крошечной. Как будто я загнана в угол, а дикий зверь удерживает меня на месте.
Сжимаю свою ручку так крепко, что костяшки пальцев белеют. Чувствую, как мое сердце бешено бьется, с такой силой ударяясь о ребра, что, кажется, я потеряю сознание.
Я глупо осматриваюсь по сторонам, наблюдая, как люди, с которыми у меня даже не было возможности поговорить, начинают перешептываться. Строят предположения о том, почему он сел именно здесь. От их приглушенных голосов и не слишком скрытных взглядов мне становится неуютно.
– Какие-то проблемы? – глубокого тона этих нескольких слов достаточно, чтобы понять, что его голос похож на все остальное в нем.
Пугающий.
Глазеющие и сплетничающие студенты так быстро отворачиваются, что я удивляюсь, как у них нет травмы шейных позвонков.
Все замолкают, когда профессор начинает объяснять какую-то формулу, которую пять секунд назад я полностью понимала, а теперь даже не могу понять, что это за занятие.
Его запах. Он сбивает с толку.
Не просто мимолетный взгляд, как на вечеринке, а ощущение его аромата.
Пряный, как гвоздика, и плотский. Так пахнет черная магия в полночь. Когда ведьмы собираются вокруг своего котла при свете луны и свечей. В воздухе витает запах. Я вдыхаю древние заклинания и оккультную магию. Это дым, древесина, и я ненавижу, как сильно мне нравится то, как он пахнет.
Чертовы дурацкие гормоны.
Запрещая себе смотреть на него, я откидываюсь на спинку стула, глядя прямо перед собой и делая вид, что сосредоточена на том, что говорит профессор Шеридан. Но боковым зрением я вижу его достаточно хорошо. Достаточно, чтобы это заняло все мои мысли. Его мускулистые руки небрежно лежат на столе. Странно, что я обращаю на это внимание. Сейчас они выглядят обычно, а не как оружие. Просто невозможно видеть в нем что-то, кроме неприятностей.
На его указательном пальце надето кольцо с его инициалами, которое я бы назвала привлекательным на ком угодно другом, только не на нем.
Боже милостивый, даже с моего места боковым зрением вижу, что он великолепен.
Но не в том понятии великолепности, как Истон. Нет. Истон – это белые заборы из штакетника, папа-футболист, воскресные бранчи и секс при выключенном свете. И в этом нет ничего плохого, это то, чего я хочу.
Что-то долговечное и безопасное. Надежное.
Алистер великолепен в зловещем смысле этого слова. Безрассудство и импульсивность, беспорядок, разбитые сердца, но вы никогда не оставите его, потому что то, как его губы путешествуют по вашему телу, пока вы прикованы к его кровати, достаточно, чтобы заставить любую женщину остаться.
Я не хочу проблем. Я хочу безопасности.
Эта возможность, этот университет – мой шанс получить все это когда-нибудь. Жизнь, от которой мне не придется бежать. Но я все еще позволяю ему влиять на меня.
Хотя я знаю, что произойдет, если я свяжусь с таким парнем, как он.
У меня потеют руки, ладони зудят. Такое же чувство возникает каждый раз, когда я собираюсь что-то у кого-то украсть. Во рту от этого появляется вкус нектара. Сладкий и вызывающий привыкание.
Ну почему так трудно сойти с неправильного пути?
Ты знаешь, как это плохо для тебя. Ты видишь, что это может с тобой сделать. Но ощущения настолько чертовски приятные, что ты просто обязан их получить.
Ты жаждешь этого. Ты готов на все ради этого. Ты готов умереть за это.
– У тебя зуб на эту ручку? – спрашивает он, все еще смотря вперед, на группу.
Похоже, я не единственная, кто использует периферийное зрение в данный момент.
Его голос только еще больше возбуждает меня. Я имею в виду, почему он вообще здесь? Он вообще должен посещать этот предмет?
Меня раздражает, что он так меня возбуждает.
В этом нет ничего удивительного, но можно хотя бы принести лист бумаги и карандаш, а то и книгу? Кто приходит на занятия без принадлежностей?
Такие люди, как он, всегда меня раздражали. Те, кто позволяет родительским деньгам решать все свои проблемы. Они никогда не понимали, что значит борьба, потому что мама и папа выручали.
Конечно, люди в этом городе боятся его. И его цепных псов.
Но кем они являются, кроме как четырьмя избалованными сопляками, которым нравится устраивать истерики? Они же не убийцы, ради всего святого, они бы уже сидели в тюрьме, если бы были таковыми! Просто кучка богатых детей с дурными характерами.
– Ты вообще должен посещать этот предмет? – как только я это говорю, мне хочется взять свои слова обратно. Не потому, что я не это имела в виду, а потому, что я знаю, что он ответит.
Мне не следовало даже обращать на него внимание. Но у меня никогда не получалось держать язык за зубами, особенно когда я раздражена.
Мы сидим молча, и я надеюсь, я, черт возьми, молюсь, чтобы он меня не услышал. Так я смогу забыть, что вообще что-то спрашивала, и выйти из аудитории без единой царапины.
Он небрежно поворачивает голову, глядя прямо на меня, как будто тоже не может поверить, что я что-то сказала.
– Нет, – это все, что я слышу.
Просто оставь в покое, Брайар. Оставь его в покое.
– И что, ты можешь просто посещать те занятия, которые тебе хочется? Это что, преимущество того, что твоя фамилия выбита на табличке возле библиотеки? – я смотрю на него, его темные глаза изучают мое лицо.
К черту это. Я собираюсь дать ему понять, что не боюсь ни его, ни его друзей. Что связываться со мной – плохая идея.
На его губах появляется ухмылка, и я не могу не задаться вопросом, как он выглядит, когда улыбается. Смягчит ли это простое движение черты его лица.
– Осторожнее, – советует он, – я бы не стал говорить о том, чего ты не понимаешь. Ты даже не представляешь, какие привилегии я имею благодаря своей фамилии.
Я закатываю глаза, крепче сжимая ручку в руке, словно она должна как-то защитить меня.
– О, я все понимаю, – единственный способ преодолеть то, что тебя пугает, – это встретиться с этим лицом к лицу, разрушить, чтобы оно не стало ничем иным, кроме как помехой. – Ты пафосный мальчик, у которого, наверное, отобрали АмЭкс? Ты наказываешь маму и папу за то, что они отняли у тебя твою «Ламбо»? Тебе надоел твой экстравагантный образ жизни, и ты хочешь немного побаловаться? Спустись на землю и прими все клише, относящиеся к богатеньким подросткам. Ты не особенный.
Ай, Брайар, это было жестоко. Жестче, чем мне хотелось бы, но я пыталась дать понять, что не позволю ему или его чокнутым дружкам помыкать мной. Я отказываюсь быть невидимой Брайар здесь.
Не то чтобы они могли мне что-то сделать.
Ничего особо страшного.
Однако я не уверена, что это так, пока считаю тики его челюсти.
Во-первых, он тренирует челюстные мышцы?
Во-вторых – ему стоит побриться.
В-третьих, черт.
Он шумно выдыхает, и его ноздри раздуваются, наклоняет шею ровно настолько, чтобы был хруст. Реально говоря, он же не собирается бить меня на глазах у всех этих людей. Теоретически, я недостаточно хорошо его знаю, чтобы быть уверенной, что он этого не сделает.
В данный момент я схожу с ума, пытаясь понять, как все исправить, пока он не взорвался.
Он снова поднимает на меня взгляд, смотрит бездонными глазами, протягивает руку, хватается за ножку моего стула и рывком усаживает меня близко к себе. Я не могу понять, то ли это скрипит стул, то ли это я сама. В любом случае, мое лицо заливается краской, потому что я знаю, что люди наблюдают за нами.
Я издаю неловкий звук «ууф», когда край моего стула соприкасается с его. Та же рука, на которую я смотрела, начинает ползти вверх, чтобы обхватить мое бедро, его пальцы сжимают меня так сильно, что ткань моих джинсов впивается в кожу. И внезапно я разрываюсь между двумя половинками себя.
Одна часть хочет влепить ему пощечину за то, что он прикоснулся ко мне, а другая пульсирует от тепла его пальцев на внутренней стороне моего бедра. В опасной близости от моего центра.
Его дыхание овевает мое лицо, обдувая мои губы и щеки. Я чувствую исходящий от него запах кофе, его утренней сигареты и ароматизированной жвачки, которую он жует.
Это кружит голову, путает мысли. Притупляет логику в моем мозгу, как в ту ночь, когда я впервые увидела его. Я знала, что должна была уйти, но все равно осталась. Прямо как сейчас.
Я молча открываю рот, уставившись на него, пока его темный взгляд перебегает с моих губ на глаза, снова и снова, прежде чем он начинает говорить.
– Есть тонкая грань между смелостью и глупостью, девочка. Ты, блядь, переступаешь ее, – выдыхает он, и я отшатываюсь от оскорбления, его лицо наклоняется еще ближе.
Его губы отчаянно приближаются к моим, может быть, в дюйме от них. Я чувствую тепло его кожи на своей и знаю, что должна отстраниться, но не делаю этого. Мое тело не позволяет мне. Оно отказывается.
– Они боятся меня не из-за моих денег, они боятся меня потому, что я мог бы и убил бы их, если бы они перешли мне дорогу. Тебе следует подумать об этом, прежде чем снова раскрывать свои губки, созданные для сосания члена.
Я резко вдыхаю, представляя, как стою перед ним на коленях, когда он произносит именно эти слова. Мои губы плотно обхватывают толстый член в его джинсах, он наматывает мои волосы на кулак, дергая вверх-вниз, чтобы доставить себе удовольствие.
– Не будь глупой. Это может привести к смерти, – заканчивает он, отпуская мое бедро и отодвигая мой стул на место. Поворачивается лицом к доске и скрещивает руки на груди, как будто ничего только что не произошло.
Несколько студентов оборачиваются и смотрят на него, но наш профессор этого не замечает, так как мы находимся в самом конце, и он повернут к нам спиной.
Я задерживаю дыхание, желая отвесить себе пощечину, но в то же время говорю себе, что мне нужно как можно скорее заняться сексом, потому что, очевидно, у меня сексуальная депривация23, если этот психопат меня заводит.
Я просто нафантазировала, вот что это, вот и все. Говорю я себе, пытаясь успокоить покрасневшие щеки и прерывистое дыхание.
– Ты в порядке, Брайар? – мелодичный голос Истона звучит как спасательный круг в сочетании с ледяной водой, возвращая меня к реальности.
Я моргаю, глядя на студентов, которые собирают свои вещи и выходят из аудитории. Очевидно, я пропустила все. Я даже не слышала, задали ли нам домашнее задание. Беззвучно благодарю себя за то, что включила запись на компьютере, быстро сохраняю файл и запихиваю вещи в сумку.
Я встаю:
– Да, я в порядке. В полном порядке.
Очень правдоподобно, Брайар. Честно. Где твой «Оскар»?
Истон смотрит на Алистера сверху вниз, и его когда-то очаровательное лицо становится холодным.
– Колдуэлл, – произносит он, приветствуя его не самым лучшим образом.
– Синклер, – нараспев произносит тот, глядя на него снизу вверх с ухмылкой.
Вместе они выглядят как идеальное воплощение дня и ночи. Инь и ян. Добро и зло.
Я застыла на своем месте, не могу пройти мимо Алистера, пока он не подвинет свой стул. Так что я просто стою, неловко наблюдая за ними.
