Текст книги "Ложь, которую мы крадем"

Автор книги: Джей Монти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

19.

ЗАКУСОЧНАЯ «У ТИЛЛИ»

Брайар

– Два двойных чизбургера с луком, корзинка «Керли Фриллис Тилли» и два молочных коктейля со вкусом клубники, все верно, леди?

Мой желудок урчит, когда официантка повторяет нам наш заказ. Жирная, вкусная еда из закусочной – это все, что мне сейчас нужно в жизни.

– Да, – говорим мы с Лайрой в один голос, немного посмеиваясь над нашей сплоченностью.

– Пойду передам его!

Когда она уходит, я поворачиваюсь к окну и смотрю на темную дорогу и парковку, забитую машинами. Это маленькое заведение было первым, что напомнило мне о доме в этом городе.

Олдскульная музыка, звучавшая из музыкального автомата в углу, клетчатый пол, вишнево-красные кабинки и ярко-синие неоновые огни вернули меня домой, в Техас, в «Вафельный Дворец», который находился в двух милях от моего дома.

Запах жарящегося на масле мяса. Смех, улыбка появилась на моем лице, когда мы пришли сюда в первый раз.

Мы обе прозанимались несколько часов, уставшие и голодные, забрались в машину Лайры и за двадцать минут добрались сюда. Только семь часов, так что в закусочной много народу. Она забита людьми, которых вы никак не ожидаете увидеть здесь.

Мужчины в костюмах, женщины на каблуках.

Это похоже на передышку от роскоши. Собрать всех в скромной закусочной, где подают все, от жареных пончиков до рыбы и чипсов.

Прошло полторы недели с начала октября, и листья уже полностью пожелтели. За исключением сосен. Они, кажется, одеты в свои темно-зеленые пальто круглый год.

С момента последней встречи с отродьем сатаны в бассейне мы ничего о них не слышали. Мы мельком видели их в кампусе, но их выходки, записки – все это прекратилось примерно в первых числах месяца.

Время от времени я все еще чувствую присутствие Алистера, он наблюдает, но теперь все не так, как раньше. Либо они планируют что-то вроде нашего грандиозного похищения и расправы, либо считают, что их издевательства над нами обеспечили наше молчание.

Одна моя часть хотела бы забыть обо всем, что мы видели. Я хочу скрыться с их радаров и подальше от пристальных взглядов. Даже если это означает, что я должна молчать. Я хочу сосредоточиться на учебе и вести себя так, будто той ночи никогда не было, и, похоже, Лайра справляется с этим гораздо лучше меня.

Другая часть меня чувствует, что я вот-вот взорвусь. Хранить такой секрет всю оставшуюся жизнь. Я уверена, что это сожрет меня заживо, но после бассейна я пообещала себе, что закончу учебу здесь, найду средства защитить себя и обязательно кому-нибудь расскажу.

Я бы рассказала обо всем, что видела, и надеялась бы, что справедливость восторжествует, но сейчас я не могу этого сделать. Я была бы просто бедной девчонкой из Техаса, которая обвинила бы самых влиятельных сыновей Пондероза Спрингс в убийстве.

Сколько бы сценариев я ни прокручивала, ничем хорошим это для меня не заканчивалось.

Обещание, которое я дала, немного успокоило некую тревожность. Достаточно, чтобы аппетит вернулся. Что было хорошо для меня, потому что Томас начал беспокоиться о том, какой щуплой я становлюсь.

– Истон Синклер спрашивал меня о тебе сегодня на занятиях, – говорит Лайра, прислонившись спиной к стеклянному окну и вытянув ноги перед собой на сиденье. – Он не разговаривал со мной с тех пор, как мы ходили в детский сад, и он попросил одолжить мой желтый карандаш.

Я приподнимаю бровь:

– Что он спрашивал обо мне?

С тех пор, как я случайно вообразила себя Джеки Чаном, я видела его только на занятиях и один раз в библиотеке, где мы вместе просматривали ответы к учебному пособию. Не думаю, что сделала что-то, что заставило бы его спросить Лайру обо мне.

– Он хотел узнать твой номер телефона, – смеется она. – Кто-то запал на тебяяя, – она поет нежным голосом, тыча в меня указательным пальцем.

Я отмахиваюсь от нее, закатывая глаза с тихим смешком:

– Ему, наверное, просто нужны были ответы на домашнее задание или что-то в этом роде, ты сказала ему отвалить и беспокоиться о своей девушке?

Она качает головой:

– Нет, я сказала ему, что если бы ты хотела, то дала бы сама свой номер, – за это я люблю ее еще больше. – К тому же, он все равно не твой типаж.

– У меня есть типаж? – спрашиваю я, никогда на самом деле не задумывалась о себе как о той, у кого есть определенный типаж. Я имею в виду, за вычетом того факта, что я требовала, чтобы парни, которые меня интересовали, не были в отношениях и являлись совершеннолетними.

– Ты просто не похожа на девушку, которая встречается с простыми парнями. Тебе было бы слишком скучно, – говорит она. – Я думаю, что есть два типа женщин: те, кто ищет комфорта, и те, кто ищет любви.

Никогда не слышала, чтобы кто-то рассуждал так. Я имею в виду, можно иметь и то, и другое, верно? Можно иметь стабильные отношения и быть влюбленным, это случается постоянно.

– Ты не думаешь, что у людей может быть и то, и другое? Разве ты не должна чувствовать себя комфортно, когда влюблена? Я не думаю, что можно иметь одно без другого.

В этот момент наша официантка возвращается с подносом еды, ставит все перед нами и спрашивает, не принести ли нам что-нибудь еще, а когда мы отказываемся, оставляет нас.

Лайра снимает вишенку с верхушки своего молочного коктейля и отправляет ее в рот:

– Для меня любовь не должна быть комфортной. Любовь должна вызывать дискомфорт, она должна бросать вызов, она должна раздвигать границы, заставлять расти как личность, и для всего этого нужно выходить из своей зоны комфорта. Так что я не думаю, что можно иметь и то, и другое, нет.

Мне нравится слушать ее рассуждения. Мне нравится слушать, что она думает о жизни, любви, философии, даже когда мы ведем полномасштабную дискуссию по поводу одного из эпизодов сериала «Мыслить как преступник». Все, что она говорит, как будто зрело в ее голове годами. Вы бы не подумали об этом, увидев ее впервые, потому что она застенчивая, но Лайра забавная. Она быстро находит саркастический ответ, и мне грустно от того, что я единственная в университете, кто знает об этом.

Все, кто упускает возможность подружиться с ней, многое теряют.

Я беру картошку фри и макаю в кетчуп:

– Так ты та девушка, которая хочет любви, верно? Предприимчивый парень, который помогает тебе выкапывать червей и не боится испачкаться? – я дразняще вскидываю брови, отправляю в рот соленую жареную картошку и жую.

На ее лице появляется тень улыбки, и она фыркает, как будто думает о каком-то парне или, может быть, о девушке, я никогда не спрашивала ее о сексуальной ориентации.

– Что-то в этом роде, кто знает.

Я беру свой бургер, по краям которого сочится расплавленный сыр, а из-под булочки выглядывают кусочки бекона. Когда я подношу его ко рту, у меня текут слюнки, и я откусываю самый большой кусок в своей жизни.

– Лайра Эбботт! Это ты, милая девочка?

Я практически давлюсь, пытаясь прожевать этот чудовищный кусок, когда к нашему столику подходит мужчина в отглаженном костюме.

– Здравствуйте, мэр Донахью, – спокойно говорит Лайра, улыбаясь мужчине с аккуратно подстриженной бородкой и мягкими рыжими волосами, который сейчас смотрит на меня.

Конечно же, я знакомлюсь с мэром одного из самых престижных городов страны с набитым едой ртом. Прикрываю рот рукой, стараясь жевать как можно быстрее.

– Здравствуйте, – бормочу я, с трудом сглатывая. – Извините, я Брайар, – я вытираю о салфетку руки и протягиваю ему одну для рукопожатия.

Он улыбается и мягко отвечает на рукопожатие.

– Приятно познакомиться, Брайар. Я горжусь тем, что знаю здесь всех в лицо, но не могу сказать, что знаком с тобой! Ты новенькая?

Я киваю:

– Да, сэр. Я учусь в университете Холлоу Хайтс.

– Пожалуйста, зови меня просто Фрэнк. Приятно осознавать, что к нам приезжают студенты из разных уголков мира! Вам, юные леди, нравится ваш первый семестр? Я слышал, что на ежегодной охоте в лабиринте на днях произошла случайная ошибка при запуске фейерверков.

Мы с Лайрой смотрим друг на друга, слегка сузив глаза, вспоминая ту ночь. Но она быстро приходит в себя.

– Все идет хорошо, мы просто беремся за учебники и пытаемся оправдать ожидания, которые возлагают на нас, студентов, – заканчивает она.

– Что ж, девочки, я оставлю вас наедине ужинать. Лайра, дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится, хорошо? – предлагает он, и она кивает в знак согласия, наблюдая, как он уходит к двери.

– Ты просто случайно знакома с мэром? – мы снова усаживаемся за столик и продолжаем есть.

– Он знал мою маму, и я была в одном классе с его дочерями, когда мы были младше, – она делает паузу, берет картошку фри и макает ее в свой молочный коктейль. Я морщу нос, сбитая с толку этим сочетанием, однако я научилась не подвергать сомнению странности моей подруги. – Мне так его жаль.

– Почему?

Она оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого нет или никто не подслушивает нас, прежде чем заговорить.

– Мало того, что жена ушла от него к другому мужчине, так еще он потерял двух своих дочерей в течение полугода. Он потерял все, и я не знаю, как ему удается продолжать улыбаться.

Я начинаю вспоминать, как она рассказывала о погибшей дочери мэра, как прочитала об этом в одной из новостных статей, когда искала информацию о парнях. Там говорилось, что ее нашли в местном притоне, и полиция признала это случайной передозировкой, но, видимо, любителям распространять слухи нравилось сыпать соль на и без того больную рану. Если бы вы спросили кого-нибудь в университете, вам бы сказали, что она покончила с собой или что Сайлас убил ее, потому что она изменила ему.

По-моему, в любом случае это печально.

Девушка моего возраста, которая еще даже не начала проживать лучшую часть своей жизни. Люди спекулировали и выдумывали ложь, чтобы добавить драму в свои скучные жизни. Это жалко.

Судя по фотографиям в статьях, она была хорошенькой. Ее любили, исходя из некролога о ней, она была обычной девушкой, чье время истекло слишком рано.

– У Розмари была сестра? – не могу себе представить, что теряю обоих своих детей, но чтобы еще и подряд?

– Сестра-близнец, – съеживается она, – ее зовут Сэйдж. Мэру Донахью пришлось поместить ее в психиатрическую клинику в Вашингтоне после смерти Роуз. Я думаю, она просто сошла с ума. Просто не могла перестать говорить о ее смерти и о том, что кто-то убил ее. Было грустно наблюдать за ней в коридорах после этого. Как будто она потеряла половину себя, и, думаю, в каком-то смысле так оно и было, – от того, насколько это история печальна у меня щемит сердце. – Несмотря на то, что мы с ней не общались, это был наш выпускной год. Это должно было быть весело, моменты, которые мы бы вспоминали в старости. Но все, что она запомнит об этом периоде, – что это был год, когда умерла ее сестра.

У меня нет ни братьев, ни сестер, но я не могу представить себе, каково это – потерять близнеца. Мы появились вместе на свет, а в восемнадцать лет ее отняли у меня. Возможно, она и в самом деле потеряла половину себя после смерти Роуз. Но отправить ее в такое учреждение? Это было немного жестоко.

– Тебе не кажется, что психушка – это слишком сурово? Может, она просто горевала. Такая потеря может повлечь за собой странности в поведении.

Я не хочу показаться осуждающей, просто мне трудно понять, почему отец, только что потерявший одну дочь, отсылает другую подальше. Разве он не хотел бы удержать ее как можно ближе? Никогда не выпускать из виду? Режим гиперопекающего родителя или что-то в этом роде?

– Честно говоря, я никогда об этом не задумывалась. То есть, может, и так? Я не уверена во всех деталях, но кто-то сказал, что мэр нашел ее в ванной за вскрытием вен. Я думаю, он просто сделал все, что в его силах, понимаешь? Просто сделал все, что мог, чтобы защитить ее, – она макает еще одну картошку в свой молочный коктейль, а затем пьет его.

Слова повисают в воздухе, пока я ковыряюсь в остатках еды на тарелке и пытаюсь заняться чем-нибудь, чтобы молчание не было неловким. Просто позволяю своему мозгу впитать все это.

Куда бы я ни смотрела, везде что-то темное, что-то ужасающее и печальное.

Почему, черт возьми, здесь еще кто-то живет?

– Не хочешь посмотреть Netflix в клубе «Общество одиночек»? – спрашивает она, меняя тему разговора, а на ее лице усы из взбитых сливок.

В сумасшествии, творившемся в лабиринте, после того как декан Синклер отвел меня в безопасное место, и я увидела, что Лайра уже выбралась, я вспомнила, что нашла ключ. Показала его декану, и он объявил нас победителями.

Ключ давал нам доступ к тому, что мы окрестили «Клуб ОО», – к тайной комнате на третьем этаже здания района Ротшильд. Внутри были диваны, телевизор, столы и даже маленький аппарат для приготовления попкорна.

У нас был доступ к комнате до конца первого курса, и мы стали проводить в ней большую часть времени. Отчасти потому, что это была наша комната, отчасти потому, что мы могли закрыть дверь на ключ и чувствовать себя в безопасности.

– Если только я выбираю фильм первой, – я поднимаю свой стакан с молочным коктейлем в ее сторону.

– Договорились.

Мы чокаемся, и на мгновение я чувствую себя обычной студенткой.

Я чувствую себя обычной девушкой, которая собралась пойти в кино со своей соседкой по комнате.

И я не могу не задаться вопросом, права Лайра или нет. Была ли я девушкой, которой нужно было бросать вызов? Которой нужно выбирать любовь? Нужна ли мне лишняя драма, учитывая, что моя жизнь и так полна ее? Парень, который не подходит мне, но хорош для моих авантюр?

Потому что этого момента, даже такого простого, мне достаточно.

20.

ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЙ ХИЩНИК

Алистер

Однажды, когда мне было восемь, мой дед взял меня на охоту.

Он увлекался крупной дичью. Которую он мог выпотрошить, снять шкуру и повесить на стену или расстелить на полу в качестве ковра перед одним из своих многочисленных каминов. Не потому, что ему нравилось убивать, а потому, что ему нравилось побеждать.

Без сомнения, когда к нему в дом приходили новые люди, он провожал их в свой кабинет и хвастался одним из своих многочисленных убийств. Рассказывая абсурдную историю, которая всегда делала его героем. Как он храбро отогнал медведя от своих приятелей, когда был еще подростком или как выслеживал раненого лося на протяжении двадцати миль.

Мой отец унаследовал ген хвастовства по праву.

Мы пробыли в лесу с рассвета до полудня, когда среди деревьев перед нашей палаткой мелькает вспышка рыжего меха.

– Красивая самка, – его прокуренный голос всегда царапал мои уши, как гвозди по меловой доске.

Ярко-желтые глаза пумы сканируют пространство впереди, не подумав посмотреть направо. Мой дедушка сует мне в руки чудовищно большое ружье.

Я смотрю на него, не понимая, что он хочет, чтобы я делал с этой чертовой штукой, потому что я никогда раньше даже из пистолета не стрелял.

– Давай. В конце концов, ты должен стать мужчиной, – он кивает головой в сторону ничего не подозревающего животного.

Я никогда этого не понимал. Необходимость убить кого-то, чтобы доказать свою мужественность. Мне всегда казалось, что это уловка, чтобы превратить людей в серийных убийц. Но поскольку я чувствовал себя польщенным тем, что в тот день он выбрал меня, чтобы пойти с ним, я поднял тяжелое оружие.

Подражая всем вестернам, которые я когда-либо смотрел, я направляю ствол ружья вперед, положив указательный палец на спусковой крючок, и делаю несколько глубоких вдохов. Все кажется тяжелым, мне неудобно держать его.

Я не был тогда такого телосложения, как сейчас, от меня были только худые конечности и кости. Я даже не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы удержать его. Я сказал себе, что это ничем не будет отличаться от игрушечных пистолетов, с которыми играл Сайлас, – тех, что стреляли пластмассовыми пулями с резиновыми наконечниками.

Я не хотел этого, но когда нажимаю на спусковой крючок, и взрыв от выстрела сотрясает мое тело, я закрываю глаза. Плотно зажмуриваю их, морщась от мгновенной боли. Плечо словно снесло, и секунд десять я думаю, что случайно выстрелил в себя.

Но даже сквозь боль в моих барабанных перепонках стоит оглушительный звон.

Я думал, что подобно львам или тиграм, пума будет рычать, защищаясь. У нее должен был быть глубокий, глухой рев, заставляющий землю вибрировать от бравады. Но вместо этого раздается жалобный крик.

Он похож на плач ребенка, который кричит снова и снова.

Открыв глаза, я вижу, что животное упало, мотая головой и скаля зубы, крича, как мне кажется, от мучительной боли.

Мой дедушка – человек, который в тот день преподал мне очень важный урок. Единственный, который я запомнил.

Он тащит меня за больную руку к кричащему животному.

Быстро достает из ботинка нож и показывает мне длинное, толстое лезвие.

– Иногда легко избавить кого-то от страданий, Алистер. Например, эта пума, – говорит он. – Очевидно, что ей больно, поэтому мы собираемся ей помочь , – он резко вонзает кинжал прямо ей под грудную клетку, пробив, как мне кажется, сердце.

Звук затих в моих ушах, глаза животного закрылись, и вот так внезапно его жизнь оборвалась.

– В других случаях не так легко определить, когда кого-то нужно избавить от страданий. Ты можешь не увидеть этого сразу, но это всегда видно по глазам. Именно по ним можно понять, что кто-то уже мертв, даже если он полностью здоров. Сердце бьется, но глаза ледяные.

Я часто думал о его словах на протяжении многих лет. Особенно когда смотрелся в зеркало.

Я думаю об этом еще больше, пока иду позади Сайласа. Я слышу только хруст грязи под нашими ботинками и эхо криков Сайласа в моей памяти. Точно такие же, как у той пумы, когда мне было восемь. Как будто его разрывали, часть вонзились мне в грудь, когда я в тот момент наблюдал, как он рыдал над телом Розмари.

Его руки давят на ее грудь снова и снова. Я едва могу смотреть, зная, что это ничего не даст. Так больно от того, что нет надежды . Я морщусь , когда воздух наполняется треском ее ребер. Именно в этот момент нам с Руком нужно что-то предпринять, пока Тэтчер зовет на помощь. Ее уже нет. Ее не было уже несколько часов. Мы все поняли это, когда увидели ее.

Ни у кого из нас не хватает духу сказать ему об этом, пока он не начал приносить больше вреда, чем пользы.

Я хватаю его за плечи.

– Сайлас, – думаю, это самый мягкий мой голос с тех пор, как я был ребенком, – ты должен остановиться. Она ушла, она ушла.

– Отвали! Отвали, Алистер! – он рыдает, надавливая еще сильнее. Тело Роуз не оказывает никакого сопротивления его силе. Она сотрясается при каждом нажатии на грудную клетку, ее обычно раскрасневшиеся щеки приобрели болезненно-серый оттенок, и у меня щиплет в глазах, когда я вижу ее такой.

Я тяну сильнее, просовывая руку под его подмышку. Рук следует моему примеру, и я слышу его голос.

– Си, пожалуйста, чувак, – его голос дрожит, слезы подступают к горлу. – Ты сделаешь только хуже, просто отпусти ее.

Вдалеке воют полицейские сирены, мигающие красно-синие огни мелькают между деревьев снаружи, пробиваясь в разрушенный дом, где подростки обычно напиваются втайне от своих родителей.

– Нет! НЕТ! Розмари, очнись, Роуз, пожалуйста! Отпусти меня! Я должен помочь ей, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, РОУЗ! – мои руки горят от напряжения, когда мы оттаскиваем его от ее тела, он брыкается ногами , сопротивляясь нам на протяжении всего пути.

Я многое делаю для своих друзей. Это самое трудное.

Мы держим его, как дикого зверя, и никакие слова не могут его успокоить. Он просто продолжает выкрикивать ее имя в ночи. Как будто луна может услышать его мольбы и вернуть ее к жизни.

Я хочу этого для него.

Если бы я мог поменяться местами с Роуз. Если бы кто-то предоставил мне такую возможность, я бы позволил им забрать меня вместо нее. Просто чтобы с Сайласом все было в порядке.

Полиция, скорая помощь налетели, как пчелиный рой. Суетятся вокруг места происшествия, переговариваясь приглушенными голосами. Когда шок немного ослабевает , когда он понимает, что она не вернется и медики ничего не могут сделать, кроме как накрыть ее простыней, он замолкает.

Мне больно дышать от происходящего с ним , и хотя мы пытаемся уговорить его уйти, сесть в машину, чтобы мы могли ему помочь. Он отказывается уходить. И поскольку я морально истощен, у меня нет сил сопротивляться. Я не смогу бороться с ним весь путь до машины, поэтому мы ждем вместе с ним.

Мы стоим рядом, пока полиция не заканчивает, даже после того, как они допрашивают нас. Мы не сдвинулись. Нет, пока они не решили поднять ее на каталку, и тогда он снова пошевелился. Как разъяренный бык, он проталкивается сквозь них, снова прокладывая себе путь к ней.

Офицеры тянутся к нему, крича, что его не пропустят за желтую ленту, как будто нас не было там за сорок минут до начала их расследования. Он игнорирует их, как пули, рикошетящие от металла, их голоса мало что могут сделать, чтобы остановить его.

Рук хватает его за плечо:

– Сайлас, что ты делаешь, чувак? – он беспокоится, он боится ответа.

Он поворачивается в нескольких футах от ее покрытого тканью тела лицом к полиции и к нам. Кажется, он смотрит прямо сквозь нас, когда отвечает:

– Я просто хочу понести ее еще раз. У нее мерзнут ноги, когда она ходит босиком.

Никто, ни одна живая душа не пытается остановить его, когда он поднимает ее на руки. Ее вялая рука соскальзывает из-под белой простыни, кончики пальцев окрашены в ярко-красный цвет.

Мы идем позади него, Тэтчер, Рук и я, пока он несет ее к машине скорой помощи. Я смотрю, как ее рука покачивается рядом с ним, как ее волосы рассыпаются по его предплечью, и мне невыносимо осознавать, что она больше никогда не засмеется. Что она больше никогда не расскажет банальную шутку или не подразнит Рука из-за его прически. Я ненавижу то, что ее никогда не будет рядом, чтобы мы чувствовали себя... нормальными. Как обычные парни, а не сыновья-ублюдки Пондероза Спрингс.

Как она проникла в мое сердце и стала другом, но так быстро исчезла. Как ее не волновало, что люди пялились на нее в коридоре, когда она впервые взяла Сайласа за руку в средней школе. Они перешептывались о странном шизике, держащем за руку дочь мэра.

Но Роуз было все равно.

Она смотрела на Сайласа так, словно все это не имело значения.

И вот он несет ее тело на одну из последних остановок перед тем, как ее похоронят на глубине шести футов под землей.

Ее жизнь оборвалась вот так просто. Без всякого предупреждения.

У нас ее забрали.

Украли.

– Ты принимаешь лекарства?

Голос Рука возвращает меня в настоящее. Напоминая мне, что у нас очень мало времени, которое не включает в себя мои воспоминания и его расспросы о приеме лекарств.

Сайлас смотрит на него из-за стола, его руки заняты бумагами, которые он перебирает в ящиках, слегка наклоняет голову, как бы спрашивая: «Ты действительно спрашиваешь меня об этом прямо сейчас?»

– Не смотри на меня так, блядь. Сейчас двенадцать часов дня, и если ты не примешь их сейчас, то забудешь после еды. Ты всегда забываешь после еды, – Рук спорит, вытаскивая книги из встроенной полки.

– У меня их с собой нет, я приму их позже, – ворчит Сайлас.

После той ночи я несколько месяцев беспокоился, будет ли он когда-нибудь снова похож на человека. Если бы мешки у него под глазами исчезли, и кожа снова приобрела бы свой обычный смуглый оттенок, а не отвратительную бледность, которую он демонстрировал.

Мы все по очереди сидели у его двери, приносили еду, воду, лекарства. Просто ждали.

Три недели.

Мы ждали три недели, прежде чем он вышел из своей комнаты.

Слабый, заметно похудевший и с требованием выяснить, что случилось с Роуз.

Когда мы согласились помочь, это было похоже на то, что мы даем ему возможность функционировать. Может быть, это было неправильно с нашей стороны. Может быть, мы делали только хуже, оказав ему медвежью услугу, в чем не было необходимости, но это помогло ему.

Он снова начал есть, снова набрал мышечную массу, занимаясь со мной в тренажерном зале.

Но что тогда, что сейчас, когда я смотрю в его глаза, я вижу это.

Его глаза стали холодными в ту ночь, когда сердце Роуз перестало биться.

Рук резко прекращает свое занятие, как будто у нас есть все время этого гребаного мира. Подходит к своему рюкзаку и расстегивает молнию на боковом кармане. Достает маленький пакетик с двумя белыми таблетками внутри.

– Ты шутишь, – замечает Сайлас, наблюдая, как тот подходит к столу.

– Похоже, что я шучу? – Рук бросает вызов.

Рук Ван Дорен единственный из нас, кто сможет уехать из этого города и стать достойным человеком. В глубине души я чувствую вину за то, что мы так сильно подпитываем его хаотичную натуру, ведь в словах его отца была доля правды.

Рук уже был испорчен, но вместо того, чтобы сказать ему, чтобы он скрывал это, как все остальные, мы заставили его принять это.

В зависимости от того, как на это смотреть, это может быть хорошо, а может, нанести еще больший вред.

– Ладно, медсестра Джеки⁴⁹, – встреваю я, – прими свои чертовы таблетки, чтобы мы могли закончить то, ради чего сюда пришли.

Сайлас принимает лекарство, тихо бормоча слова благодарности.

Мы обыскали каждый уголок под коврами, под диванными подушками и не нашли ничего. Напряжение нарастает, и выглядит это все как серьезный тупик. Если мы не сможем связать Грега Уэста с Роуз, то нам больше не на что рассчитывать.

И мы не можем вламываться в кабинеты всех преподавателей. Это означает, что убийство Роуз останется нераскрытым. Без полиции, которая могла бы расследовать это дело, без зацепок ее смерть навсегда останется в нашем сознании, в сознании Сайласа.

Если не считать того, что Тэтчер убьет Грега просто для того, чтобы убить его, мы в полной заднице.

Я наблюдаю, как Сайлас перелистывает страницы, выискивая глазами хоть что-нибудь, малейший намек на то, что могло бы дать нам повод навестить Грега поздно вечером. Используя любые средства, чтобы получить нужную нам информацию.

Он отчаянно нуждается в ответах, и я задумываюсь, а не будет ли хуже от того, что он выяснит? Зная, что ее убили, но все еще не в состоянии поймать убийцу.

Я не могу не задаваться вопросом, не следовало ли нам изначально оставить все как есть. Если бы мы сказали ему «нет» и позволили ему скорбеть. С другой стороны, мы бы одевались на другие похороны, если бы так поступили.

Сайласу, по его мнению, незачем было жить, кроме Роуз. Эта охота дает ему еще одну причину. Я не собираюсь быть тем другом, который отнимет это, только для того, чтобы в следующий момент он покончил с собой.

Мы ищем еще десять минут, секунды текут быстро, слишком быстро. У нас заканчивается время и терпение.

– Здесь ничего нет! Несколько помятых «Хастлеров»⁵⁰ со школьницами на обложках доказывают, что он гребаный извращенец, а не чертов убийца! – кричит Рук, и от всех нас волнами исходит разочарование.

– Ну, а чего вы ожидали, тупицы, что на стене будет написано большими буквами: «Я убил Розмари Донахью»? – огрызаюсь я. Если кто и должен быть в ярости, так это Сайлас. Наша задача как друзей – держать себя в руках ради него, а не взрываться, когда что-то идет не так, как нам хочется.

– Знаешь, тебе не обязательно быть таким ебаным засранцем, – огрызается он в ответ.

– Больших букв нет, но как насчет металлического сейфа, спрятанного за шторой? – голос Тэтчера – единственная причина, по которой я не выбью Руку зубы. И только поэтому.

Повернувшись, я вижу, что Тэтч отдергивает штору, которая, как я думал, скрывала только окно, чего и добивался мистер Уэст. В стене находится большой сейф со встроенным кодовым замком.

Единственный способ заглянуть внутрь, и при этом не быть пойманными, – это узнать код, а судя по всему, он не выглядел как парень, который просто записал пароль от своего подозрительного сейфа.

– Кто-нибудь знает кого-нибудь, кто может взломать сейф? – бормочет Рук из угла.

На моем телефоне начинает звонить будильник, предупреждая, что нам нужно уходить, потому что осталось всего десять минут до того, как снова включатся камеры видеонаблюдения.

– Если нас поймают, не будет иметь значения, знаем ли мы кого-нибудь. Пошли, – я машу рукой, проверяя, все ли стоит на своих местах, прежде чем открываю дверь и оглядываюсь по сторонам.

Когда я убеждаюсь, что никто не идет, мы все легко выскальзываем, закрывая за собой дверь. Идем по коридору здания района Ротшильд.

Это не был полный провал, и это были не самые лучшие новости, но хоть что-то. Еще одна задача, еще одно имя, за которым нужно проследить. Что угодно, лишь бы Сайлас не применил свое любимое оружие на себе.

Я не хочу хоронить еще одного друга в этом году.

К тому времени, когда мы выходим из здания, Рук уже переписывается с половиной своих знакомых, расспрашивая о взломщиках сейфов и людях, специализирующихся на этом. Мы проходим мимо коммонс, когда мое внимание привлекают два туловища перед библиотекой, библиотекой с моей фамилией.

Я довольно близок к гневному грехопадению. Если бы дьявол раздавал награды за то, кто лучше всех представляет какой-либо из грехов, я бы выиграл этот трофей с гребаными почестями. Я знал о похоти, моя гордыня втягивала меня в большее количество драк, чем я могу сосчитать, и мне кажется, что чревоугодие и жадность идут рука об руку, а я жадный чревоугодник до наказаний.

Зависть была одним из тех грехов, которым я не часто грешил. Зависть и ее зеленое чудовище появлялись к одному человеку, и с годами они постепенно исчезли. Становясь старше, я понял, что у него нет ничего такого, чего бы я хотел, и вскоре моя зависть, как нежеланного младшего брата, переросла в ненависть. Мне было все равно, жив мой дорогой старший брат или мертв, я имею в виду это в самом худшем смысле.

Мне никогда в жизни не хотелось совершить убийство первой степени так, как сейчас. Дориан Колдуэлл.

Проклятие моего существования ведет разговор, который я не могу расслышать, с занозой в моей заднице.

Я не видел своего брата с Рождества, которое прошло три года назад, и взял за правило не выходить из дома, пока он не уйдет. Он стоит в нескольких футах от меня, на плечах у него дурацкий твидовый пиджак, похожий на джутовый мешок.

Успех, богатство – все это липнет к нему, как мухи к дерьму. Я еще больше презираю его за то, как он укладывает волосы: тот же угольный цвет, что и у меня, только больше геля.

Передо мной стоят две противоборствующие силы, которые я хочу уничтожить совершенно разными способами.

Погода хорошая, достаточно теплая, чтобы Брайар надела спортивные шорты, которые мамы носили в восьмидесятых. Я прослеживаю взглядом по ее длинным ногам вплоть до самых конверсов, на левом у нее кусочек серебристой изоленты. Предполагаю, что это сделано для того, чтобы прикрыть охрененно большую дырку, которая все еще заметна.