Текст книги "Ложь, которую мы крадем"
Автор книги: Джей Монти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
16.
ДЕВЧОНКА УМЕЕТ КУСАТЬСЯ
Алистер
Я рисую ее не потому, что она привлекательна.
Привлекательны многие девушки. Есть много симпатичных девушек, а есть и горячие, но сейчас важно не это. Меня не волнует, что она красивая.
Я повторяю эти слова снова и снова, когда использую угольный карандаш, чтобы подчеркнуть изгиб ее округлого лица, подчеркивая оттенок ее щек, когда она волнуется. Ее изогнутые брови, даже левая, с прорезью от шрама, который не позволяет волоскам прорасти над ней. Ослабляя нажим, я прорисовываю контур ее розовых губ.
Я рисую ее, потому что она является еще одним напоминанием о чем-то прекрасном, что заставляет меня истекать кровью. Всю свою жизнь я провел в окружении блестящих вещей, потрясающих людей с ослепительными улыбками и красивыми домами. Все, что они делали, – это отнимали у меня, причиняли мне боль, пока не осталось ничего, что можно было бы забрать, ничего человеческого, чему можно было бы причинить боль.
Вполне уместно, что ее зовут Брайар43, этот чертов колючий куст у меня в боку. Тычет, колется, раздражает меня.
В лабиринте было весело. Захватывающе. Мои руки обхватывали ее испуганное тело, пока она дрожала от моих прикосновений. Даже в темноте, в клубах дыма, окружавших нас, я мог видеть, как в этих разноцветных глазах пляшет ужас.
Они были потрясены из-за меня, они молили о пощаде, несмотря на все свое несогласие. Она не собиралась умирать легко, отказываясь сдаваться. Меня это устраивает, более чем устраивает.
Мне понравилось, что она была готова сопротивляться и давать в ответ столько, сколько получала.
Мой карандаш сильнее давит на бумагу, эти рисунки были лишь напоминанием. Предупреждением о том, что случается, когда больше доверяешь красоте, чем действиям.
Большим пальцем я начинаю растушевывать четкие контуры, придавая им текстуру кожи, придавая ей больше глубины, чем она заслуживает.
Из кармана раздается звуковой сигнал телефона – единственное, что может заставить меня оторваться от скетчбука для рисования во время занятия. Я еще в юном возрасте научился не обращать внимания на тех, кто находится у власти, и теперь учеба для меня пустяковое дело.
Вытащив его из кармана, я вижу несколько сообщений от ребят, в основном о Сайласе и его медлительной заднице. Мы уже несколько недель ждем сообщения о записи с камер видеонаблюдения, которую он пытается взломать.
Что-то насчет того, что это было сложнее сделать, чем другие вещи, кажется, он упоминал что-то о брандмауэре44? Я ни хрена не знаю. Все, что я знаю, это то, что он тратит свое драгоценное время впустую.
Мы следили за Томасом по очереди и ни разу не застали его за чем-то подозрительным. Никаких полуночных побегов из его квартиры на Мэйн Стрит, никакой контрабанды запрещенных наркотиков в его машине после занятий, мы даже не застали его за посещением химической лаборатории.
Я думаю, что теперь он хранит все в своем доме. Пытается залечь на дно после того, как Крис пропал, а Кэнди Кинг чуть не погиб во время пожара, который вспыхнул в его доме. Кто бы ни был в этом замешан, они знают, что могут стать мишенью. Знают, что в следующий раз кто-то придет за ними, и, вероятно, делают все возможное, чтобы свести свое присутствие к минимуму.
Мы с Руком провели всю ночь неподалеку от его дома и не заметили ни единого проблеска света в том направлении. Я уже поверил, что он не тот парень, что нам нужен, и что все эти визиты в химическую лабораторию были простым совпадением.
Я отправляю ответное сообщение, засовываю телефон обратно в карман и беру карандаш, чтобы закончить то, над чем я работал.
Я редко уделял внимание урокам, даже когда мне везло, и в старших классах в качестве факультатива было искусство, я все равно не обращал внимания на голоса учителей и их указания. Не потому, что считал себя лучше, просто мне не нужна была их помощь. Я не нуждался в их наставлениях.
Перелистывая на новую страницу своего скетчбука, я начинаю работать над несколькими эскизами татуировок. Те, которые я хотел бы иметь, те, которые я хотел бы подарить другим. Чем больше я работаю, тем больше склоняюсь к черно-серым иллюстрациям, даже к небольшому сюрреализму, где я мог бы перевести творческий спектр на кожу.
Шейд верит, что нужно овладеть всеми техниками татуировки, начав с основ и развиваясь дальше. У вас может быть специализация, одна категория, в которой вы действительно хороши, но вы должны делать все остальное так же хорошо. Поэтому, несмотря на то, что я ненавижу традиционный японский стиль, я работаю над эскизом дракона на своей бумаге.
– Мистер Колдуэлл, – я слышу свое имя за несколько секунд до того, как мой скетчбук захлопывают, и это не я. Страницы моего скетчбука падают на мою руку и карандаш.
Вся группа, кажется, одновременно вздыхает, все они, возможно, в шоке от того, что кто-то проявляет откровенное неуважение ко мне. Конечно, в Холлоу Хайтс преподаватели – главные. Это их работа – диктовать и направлять нас на протяжении всего нашего четырехлетнего пути.
Но только не меня.
Не меня.
Не Сайласа.
Не Рука или Тэтчера.
Они оставляют нас в покое. Позволяют плохим парням действовать самостоятельно, надеясь, что наши фамилии и деньги покроют любой ужасный ущерб, который мы причиним за то время, что находимся здесь.
Они не пытаются нами командовать, потому что знают, что они не будут услышаны. Не только мы сами можем устроить хаос, наказание одного из нас означало бы, что это может расстроить наши семьи. И с такой фамилией, как Колдуэлл, которая находится на половине зданий города, на библиотеке и на табличке университета, моя семья была последней, кого бы вы хотели разозлить.
– Не могли бы вы дать мне определение аксона45? Относительно тела, конечно, – профессор Томас Рид стоит перед моим столом, я даже не хотел садиться впереди, но к тому времени, как я пришел сюда, это было единственное свободное место.
Я провожу языком по передней поверхности зубов, издавая при этом глубокий вдох. Студенты вокруг меня, затаив дыхание, наблюдают.
– Не могли бы вы поцеловать мою задницу? Относительно тела, конечно.
Это не тот ответ, который он хотел услышать, но это тот ответ, который он ожидал от меня. Он насмехается, уголки его губ складываются в сатирическую улыбку. Я не видел в Томасе и Брайар сходств, кроме светло-русого цвета волос. Если не сказать об этом, вряд ли кто-то сможет догадаться.
– Умно, Алистер, очень умно. Знаете, как говорят, сарказм – это низшая форма остроумия.
Я ухмыляюсь.
– И высшая форма интеллекта. Может быть, вам стоит преподавать биологию вместо того, чтобы читать студентам лекции об Оскаре Уайльде46? Похоже, это не ваша сильная сторона, – очередной неудачный подкол в мою сторону почти полностью меняет его отношение.
Он чувствует раздражение, пока представляет себе сценарий, в котором он может высказать мне все, что думает, без того, чтобы я не огрызался в ответ.
– Вы правы. Это биология. Так что давайте оставим рисунки и эскизы для рисования. Будьте внимательны или я вас выгоню.
Очевидно, что профессору Риду, преподавателю, который работает здесь всего несколько лет, наплевать на дурную репутацию, которая окружает меня и мою фамилию. Я уважаю это. Человек, который делает собственные выводы, тот, кто не позволяет другим запугать его и заставить не выполнять свою работу.
Это почетное качество, и в любой другой ситуации это могло бы заставить меня уважать его больше, но, к сожалению, это не так, и все, что он делает, – это выводит меня из себя.
Я отодвигаю свой стул, дерево под ним громко скрипит. Хватаю свои вещи, засовываю карандаш за ухо, прежде чем посмотреть ему в глаза. Если он в этом замешан, я надеюсь, что все в моем взгляде говорит ему об этом.
Я приду за тобой.
Моя челюсть сжимается, когда я встаю в полный рост, выше его более чем на несколько дюймов.
– Позвольте, – бормочу я, не особо заботясь о том, выгонит он меня или нет. Я все равно собирался уходить.
Я собираюсь уйти, не сказав больше ни слова, дойти до своей машины, доехать до самого дома, а затем выместить свое раздражение на боксерской груше или стене. Я знаю, карма скоро настигнет его, и осознание того, что позже я смогу заставить его заплатить в десятикратном размере, удерживает меня от опрометчивых поступков в этот момент.
Так происходит до тех пор, пока я не чувствую его руку на своей груди.
Его гребаную руку.
На своей груди.
Моя кровь почти закипает, когда я опускаю голову и смотрю на его тонкие пальцы, вцепившиеся в ворот моей белой футболки. На несколько секунд мой разум отключается, просто прокручивая в голове бесконечные возможности того, как переломать ему все кости.
Каждая из них хрустит под моим кулаком, под ботинком, когда я наступаю ему на горло, медленно раздавливая его. Я хотел бы разорвать его на куски и использовать их в качестве жевательных игрушек для пса Сайласа, Самсона.
Мой рот наполняется слюной от голода по пище, которой не существует.
По боли. По сломанным костям. По крикам о пощаде.
– Ваши родители могут быть членами совета, Алистер, но это не делает вас неприкосновенным. Мы все перед кем-то отвечаем, – говорит он тихо около моего уха.
Я неторопливо поднимаю глаза, делаю глубокий вдох и чувствую, как мои ноздри раздуваются от проходящего через них вздоха с агрессией.
– Убери от меня свои руки, – ворчу я, внезапно теряя все оправдания, почему я не заехал кулаком ему по лицу. Я все больше и больше теряю контроль над собой.
– Вы собираетесь ударить преподавателя, мистер Колдуэлл? Это основание для исключения, независимо от того, какая у вас фамилия.
Что не так с этой семьей, и почему они испытывают мое гребаное терпение? Сначала его племянница, которая не отличит свою задницу от головы, когда я с ней закончу, а потом этот чмошник. Они оба – чужаки, не знающие, как здесь все устроено.
Думая, что они выше бесконечной родословной.
Красные точки начинают застилать мое зрение, зверь, которого я не утруждаю себя сдерживать, рычит в груди, готовый наброситься на намеченную цель.
Протягиваю руку, обхватываю его запястье, сжимаю его слишком крепко, чтобы ему было дискомфортно.
– У меня не так уж много ограничений, профессор Рид, – его имя вылетает у меня с языка, как тухлое мясо. На долю секунды в центре его зрачка вспыхивает фейерверк беспокойства, прежде чем гаснет.
Я отпускаю его запястье, слегка толкая плечом, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, выражение его лица провоцирует меня сказать что-либо, что он мог бы использовать для того, чтобы доставить мне неприятности.
– Вы должны быть осторожны, профессор Рид. Люди пропадают без вести и все такое.
Это было безответственно – говорить при людях, но я решил, что это немного лучше, чем убить его голыми руками в этой аудитории. Распахнув дверь, я выхожу в коридор, радуясь, что он пуст и никого не придется отпихивать с дороги, пока я буду пробираться к парковке.
Сомневаюсь, что доберусь до дома до того, как мой кулак врежется во что-то или в кого-то. Желание позвонить Руку и попросить его встретиться со мной дома для спарринга, заманчиво. Если мы с Тэтчером сталкивались лбами, то с Руком, похоже, мы сочетались.
Ему нужно было иногда получать удары, а мне – наносить их.
Наверное, в том, что он контролировал, кто его мог ударить, было нечто особенное. Я знаю только, что иногда ему это необходимо, ему нужна боль, и я могу ее дать.
И мы готовы на все ради друг друга. Независимо от того, что это за услуга. Даже если это означает выбить друг из друга все дерьмо.
Злость просачивается из каждой поры, руки дрожат, когда я нажимаю на брелоке кнопку разблокировки, хватаю дверную ручку и рывков открываю ее.
Мне нужна секунда, чтобы перевести дыхание. Мне нужно мгновение, чтобы успокоиться.
Чего мне точно не хочется, так это открыв дверь своей машины, обнаружить миллионы жуков, ползающих внутри. Сотни плоских, овальных тел разбегаются по приборной панели и зарываются в сиденья.
Я заблуждаюсь, решив, что гигантских насекомых инопланетного вида сопровождают змеи, быстро осознав, что шум издают именно они.
– Что за нахер, – матерюсь я, осматривая внешнюю часть автомобиля и убеждаясь, что не наехал на что-то, что могло привлечь их внутрь машины.
Ничего не обнаружив, я снова заглядываю в салон и натыкаюсь на лист белой бумаги, забрызганный красными чернилами. Тянусь за листом, на нем около двадцати жуков, стряхиваю их с бумаги, пока они не падают на пол.
Мне потребуются месяцы, чтобы выветрить затхлый, влажный запах из моего салона. Я не боюсь насекомых, они меня не волнуют, просто сильно раздражают.
Видимо, сегодня мир решил испытать меня на прочность.
Я просматриваю записку пару раз, смотрю на тараканов, опять на записку, снова и снова. Намек на ухмылку заставляет мои губы подрагивать.
Я тебя не боюсь, Колдуэлл. Отвали и найди себе новое хобби. Предлагаю начать с коллекционирования насекомых. Даю тебе фору.
Я облизываю нижнюю губу и качаю головой. Какой же она, черт возьми, воин.
Воин, которого я собираюсь раздавить своими военными ботинками. Я буду наблюдать, как огонек хитрости, который мерцает в ее глазах, когда меня нет поблизости, исчезает навсегда. Я возьму все, что, как ей казалось, она знала, и переверну это.
И когда это случится, она будет на вкус как мед на моем языке.
Достаточно человечна, чтобы бояться, и достаточно сильна, чтобы не позволять этому поколебать ее. Я не глуп, я знаю, что она напугана, но у меня есть сильное подозрение, что она перестала позволять нам помыкать собой.
Зуд на руке заставляет меня опустить взгляд и увидеть, что по моей коже ползет длинное насекомое. Я стряхиваю его на землю, прежде чем раздавить ногой. Оно хрустит под моим весом.
Ей не только удалось затащить сотни тараканов в мою машину, но и проникнуть в нее, не включив сигнализацию. Это демонстрация таланта. Демонстрация потенциала.
Чертовски жаль, что все это пропадет зря. Что мне придется взять девушку, которая думает, что знает все, и показать ей, что такое жизнь на самом деле.
Затащить ее в темноту, в тень, где я люблю прятаться, и показать ей, почему она должна бояться того, кто создан из кошмаров.
Такого, как я.
17.
МЕЖДУ ВОЛН
Брайар
Самодовольство сегодня бурлит в моей крови. С сегодняшнего дня у меня другой настрой. Прогуливаясь по кампусу, я знаю, что Алистер занят очисткой своей машины от тараканьего дерьма.
Лайра была убеждена, что это просто спровоцирует их. Мы сами себе делаем хуже. Может, так оно и есть, может, этот розыгрыш был ошибкой, но, по крайней мере, теперь они знают, что мы не собираемся подчиняться без слов, чтобы они плевали в нас.
Лабиринт стал последней каплей, которая переполнила чашу моего терпения.
Мне надоело быть легкой добычей, надоело позволять им побеждать, даже если я проиграю войну, я выиграла битву. Я дала Алистеру ложку его собственного лекарства и надеюсь, что оно на вкус как скисшее молоко.
Я пробираюсь к университетской зоне отдыха, стеклянная дверь с простым замком – единственное, что отделяет меня от бассейна. Когда я подхожу, свет лампочек под водой отражается от стен.
Плавным движением я вытаскиваю из волос две заколки, беру первую и раздвигаю ее зубами, сделав угол в девяносто градусов. Приседаю на корточки, засовываю вторую внутрь, поворачивая ее влево, чтобы создать напряжение внутри стандартного замка.
Я просовываю первую шпильку поверх второй, играя со штифтами внутри. Это простая математика: стандартный замок имеет пять штифтов, и каждый из них должен быть прижат, чтобы замок открылся. Однако есть штифты, по крайней мере, три, которые труднее прижать, поэтому я начинаю с них. Шевелю шпилькой вверх-вниз, пока не почувствую нужное сопротивление.
Когда чувствую это, я сильно нажимаю, слыша приятный щелчок.
– Один есть, осталось два, – шепчу я, продолжая тот же процесс, пока все штифты не сдвигаются и замок не поддается, открывшись с одной стороны.
Я самодовольно улыбаюсь, снимаю навесной замок с двери и убираю его в сторону, проскальзывая к бассейну. Смотрю на темное небо, мерцающее надо мной, английский плющ вьется по краям стеклянных панелей, добираясь до верха крыши, где еще больше прозрачных пластин образуют потолок.
Днем свет струился во всех направлениях, он был теплым и уютным. Но ночью здесь не по себе. Смотришь на лес и думаешь, не затаилось ли между деревьями нечто, смотрящее на тебя в ответ. Если смотреть туда слишком долго, можно увидеть именно то, что ищешь. Твой разум погрузится во тьму, если не быть острожной.
Я подключаю телефон к маленькому динамику, достаточно громкому, чтобы я слышала, но достаточно тихому, чтобы никто не догадался о моем присутствии здесь. Решаю не включать основной свет, освещения бассейна вполне хватает.
Яркое теплое освещение придает бассейну зеленоватый оттенок морской пены, что делает его еще более привлекательным.
Я с волнением раздеваюсь, остаюсь в черном раздельном купальнике. Весь день ждала момента, когда смогу погрузиться в прохладную воду. Плавая, я чувствовала себя невесомой. Ничто не имело значения, кроме того, как движется мое тело. Мой мозг отключался на некоторое время, и я могла просто плыть.
Мне это необходимо.
Больше никаких Парней Холлоу. Никаких планов мести. Никаких проблем с универом или математикой.
Просто немного плавания.
Пританцовываю босиком на холодном полу вокруг бассейна. Плитка слегка мокрая, и ноги прилипают, я вдыхаю запах хлорки, который витает во влажном воздухе. Вербена и дикие розы, посаженные вокруг бассейна, почти заглушают его, но не полностью. Мне нравится этот запах. Именно хлорки. Вдыхаю его, как допинг перед соревнованиями, я готовлюсь к погружению в воду, стоя на трамплине для прыжков.
В воздухе звучит музыка, мягкая искаженная мелодия с разрушительным текстом, полным тоски. Песни, которые воспламеняют разбитые сердца и возвращают потерпевших кораблекрушение домой.
Не выдержав, я ныряю с головой в девятифутовую глубину бассейна олимпийского размера. Прилив воды обволакивает меня, заглушая слух и делая все, что находится над поверхностью, незначительным.
Давление воды обнимает меня, даря утешение, которого мне так не хватало здесь. Моя семья, может, и бедная, у моего папы воровство, может, и было работой, но я росла в любви.
Я выросла в доме, где объятия дарились свободно и часто. Где летом всегда был включен гриль, и в теплом воздухе витал запах древесного угля. Где зимой мы находили самую большую горку в нашем трейлерном парке и катались по ней на санках, в роли которых выступали пластиковые крышки от контейнеров для хранения. Где мама читала мне сказки на ночь и укутывала меня одеялом.
Я привыкла быть невидимкой для всех за пределами своего дома. Я привыкла чувствовать себя отчужденной и никому не нужной в школе, осуждаемой в продуктовом магазине, но я знала, что войдя в трейлер с двумя спальнями, я буду чувствовать себя как дома, и меня там поддержат. У меня, по сути, не было ничего, что я могла бы назвать своим, кроме семьи, но теперь мне кажется, что у меня даже нет и ее.
Я никогда не чувствовала себя более изолированной.
Да, у меня есть Лайра, у меня есть Томас, и я довольно часто звоню маме, но мне кажется, что этого недостаточно. Когда я тут, у меня по спине постоянно бежит холодок, я всегда начеку, готова защищаться.
Если не считать преследования психопатов, полагаю, что большинство первокурсников именно так себя и чувствуют.
Отчаянно пытаются вписаться в общество, найти самостоятельно свое место в мире. Идея уехать от семьи в голове всегда звучит лучше, пока ты не оказываешься в другом штате, одна, питаясь раменом, в толстовке, которую не стирали три дня.
Но это процесс. Я знаю, что это пройдет, так или иначе. Либо я привыкну к мучениям, либо позволю им отпугнуть меня.
Я остаюсь под водой до тех пор, пока мои легкие не начинают гореть, а за веками не появляются черные точки.
Всплывая на поверхность, глубоко вдыхаю, откидываю волосы с лица и смахиваю их за спину. Хлорка щиплет глаза, и я тру их.
Медленным шагом пробираюсь к мелководью, вытягиваю ноги на бортик бассейна и складываю руки на груди, разминая мышцы.
Я хотела сделать несколько кругов за ночь, я знаю, что устану, но, возможно, смогу отдохнуть позже. А мне это необходимо, потому что завтра у меня экзамен, и я не хочу провалить свой первый экзамен в университете.
Я выбираю дорожку посередине, под номером пять, песня сменяется, когда я снова ныряю под воду, начав плыть брассом первые сто метров.
Плавание на пятьсот метров всегда вызывает во мне теплые чувства. Думаю, моего тренера по плаванию тихо убивало то, что я была единственной в команде, кто умел плавать всеми четырьмя стилями. Я выигрывала соревнования только для того, чтобы увидеть взбешенное выражение ее лица, потому что, как и все остальные, она ожидала, что я провалюсь.
И, наверное, именно к этому все и сводится.
Именно поэтому я не поджала хвост и не сбежала подальше от этого университета с убийствами и склонностью к похищениям.
Я не хочу давать им то, что они от меня ожидают.
Неудачу.
Это все, что люди видят, когда смотрят на меня. Когда они замечают меня, все, что они видят, – это мусор из трейлерного парка, предназначенный для сточных канав.
Я хочу большего для себя. Я хочу доказать, что они все ошибаются. Я живу ради моментов, когда могу видеть потрясение на их лицах. Именно это я и собираюсь попытаться сделать здесь.
Построить для себя лучшее будущее, чтобы, когда люди смотрели на меня, они видели женщину, преисполненную успеха и уверенности. Они не смогут представить меня как кого-то другого.
У этих парней не получится отнять это у меня. Я не собираюсь позволять им увидеть, как я терплю неудачу. Даже если они будут смотреть на меня сверху вниз со своих тронов, думая, что их ужасающие выходки заставят сбежать меня, разрушат.
Они не станут моим концом. Они не отнимут у меня мое будущее.
К началу заплыва на спине мои руки горят, я делаю более резкие вдохи и остаюсь под водой все меньше и меньше времени. Усталость оседает глубоко в моих мышцах.
Но я справляюсь. Я требую большего от своего тела, потому что мой разум еще не готов. Я плаваю, потому что вода всегда была для меня своего рода свободой. Я отказываюсь от законов земного притяжения и получаю возможность чувствовать себя абсолютно невесомой.
В этих движениях есть что-то особенное, когда преодолеваешь жжение, они кажутся естественными. То, как вода кружится вокруг меня, такая прохладная, я двигаюсь в среде, отличной от воздуха.
Я стала пловцом случайно.
Мне было одиннадцать, и мама записала меня на летнюю программу, я провела целых три месяца в бассейне. А в конце программы были соревнования, в которых я одержала уверенную победу.
Это была первая положительная реакция, которую я получила.
Девушка, которая плавает, как рыба в воде.
Поэтому я никогда не останавливалась.
Я переворачиваюсь под водой в последний раз, отталкиваясь от бортика бассейна ногами так сильно, как только могу, и устремляюсь вперед под водой так быстро, как лезвие кинжала рассекает воздух.
Я снова всплываю на поверхность, делая интенсивные круговые движения руками, заставляя свое тело преодолевать последний метр дистанции вольным стилем. Мои руки скользят по поверхности воды, ноги бьют с силой, когда последние остатки моей выносливости начинают таять.
Дотрагиваюсь ладонью до плитки, отмечая окончание заплыва. Встаю на мелководье, мои ноги подкашиваются, и я делаю глубокий вдох. Держась за край, я возвращаю себе способность видеть над водой.
Без особых усилий ложусь на спину, позволяя воде нести меня. Мое дыхание выравнивается, когда я смотрю на усыпанное звездами небо через стеклянные окна. Погружаясь в свой собственный мир.
Представляю себя властной женщиной. Владелицей бизнеса. Новатором. Кем-то важным. Кем-то, кого нельзя не заметить. Я не знаю, чем хочу заниматься после учебы, в основном потому, что не думала, что смогу позволить себе обучение в университете. Теперь возможности безграничны.
У меня бесконечный выбор благодаря престижному образованию в Холлоу Хайтс.
Мои глаза закрываются сами собой. Я полностью погружена в воду, ее тишина успокаивает хаос в моей голове. Не знаю, сколько времени я пролежала, просто паря, но я чувствую, что подушечки пальцев становятся похожи на чернослив.
Когда я снова открываю глаза, подсветка бассейна подо мной больше не отражается от окон. Все вокруг стало черным.
Продолжая лежать на поверхности воды, кажется, что глаза еще закрыты. Только когда я встаю в бассейне, опускаю ноги на дно и потираю веки, я осознаю тот факт, что нахожусь в темноте.
Не просто в темноте, а в кромешной тьме. Я даже не вижу собственной руки, когда поднимаю ее к лицу, звездного света недостаточно, чтобы пробиться сквозь черноту.
Это смешно. Я полагаю, что освещение в бассейне, вероятно, вышло из строя или время работы истекло, этому есть простое объяснение. Но иррациональные страхи шепчут на ухо, пронзая меня до костей.
Что, если в этом университете есть акулы, которых они выпускают сюда по ночам? Или крокодилы? У них есть все остальное, что может быть опасным и жутким, почему это должно быть чем-то невероятным?
Я смотрю на воду, а чернильно-черная жидкость – это всего лишь звук в моих ушах. Я едва могу разглядеть поверхность, не говоря уже о том, что подо мной. У меня покалывает пальцы ног от желания убраться из этого бассейна.
Кровь бурлит во мне, ударяясь о кожу с каждым ударом сердца. У меня пересыхает во рту, как будто мне в горло засунули ком ваты.
Это нормальная человеческая реакция. Любой бы почувствовал то же самое. Ощущение, что что-то вот-вот схватит меня за ногу и утащит под воду. И я больше никогда не увижу поверхность. Будь то большая белая акула или человек.
К счастью, я все еще могу передвигаться на ощупь, но не уверена, насколько далеко от края я нахожусь из-за своего легкомысленного плавания. Я начинаю продвигаться вперед на носочках, вытянув одну руку в поисках твердой опоры, которая поможет мне выбраться из бассейна.
О том, чтобы обернуться, не может быть и речи, я знаю, что как только увижу бесконечную темноту за своим плечом, это только усилит мою панику.
Лампочки просто перегорели, вот и все...
Всплеск.
Я облизываю пересохшие губы, мгновенно замирая.
Кто бы ни вошел в воду вместе со мной, он сделал это небрежно. Его вес завибрировал по дну бассейна, отдаваясь в моих и без того слабых ногах.
Гигантская анаконда?
Разъяренная акула-бык?
Мстительный человек?
Я поворачиваюсь лицом в направлении звука и начинаю медленно отступать назад, измеряя расстояние по уровню воды, доходящей мне до талии. Чем дальше я отступаю, тем меньше воды становится у живота, а это значит, что я приближаюсь к мелководью.
Если это животное, мне конец. Они могут видеть меня в этой темноте. Они могут чувствовать мои малейшие движения. Мое сердце бешено колотится.
Но если это человек, тот, который решил отомстить, тогда у меня есть шанс, потому что он видит меня не больше, чем я его.
Всплеск был только один, а значит, со мной здесь только один из них. Но остальные трое вполне могут находиться у всех выходов, ожидая, когда я сделаю ход.
Я чувствую, как вода рябит передо мной, возможно, в нескольких футах, если мои ощущения верны. Еще одна рябь, потом еще, как будто он движется ко мне так же медленно, как я отступаю от него. Мы оба осторожничаем по разным причинам.
Я, желая выбраться из этого бассейна с минимальными повреждениями и как можно тише, в надежде, что они даже не заметят, моего ухода.
Он – не желая спугнуть меня, чтобы я не убежала, не скрылась.
Вода внезапно становится холодной. Ледяной. Именно так я представляю себе воды Аляски в лютый мороз. Мои бедра и руки покрываются мурашками, нижняя губа дрожит. Никогда мне не хотелось вылезать из воды как сейчас.
Я прислоняюсь спиной к бортику бассейна, и на душе разливается облегчение. Поднимая руки, я упираюсь ладонями в кафельный пол, приподнимаюсь назад, готовясь схватить свои вещи и убежать отсюда.
Но в своей голове я двигаюсь быстрее, чем в реальности.
Руки, человеческие руки хватают меня за бедра и без всякого сочувствия тянут обратно в воду. Я скольжу обратно в бассейн, как будто никогда из него не выходила. Мои легкие наполняются мощным криком, и я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но его закрывает ладонь.
– Довольно, Брайар. Не хочется, чтобы кто-то узнал, что ты вламываешься в места, где тебе не стоит быть после комендантского часа.
Этот голос. Эти руки. Это чувство.
Отвращение, мерзкая ненависть кипит в моих венах. От того, что он снова поставил меня в такое положение, что его руки держат меня, а мое тело вкушает это. Я слюной исхожу, гадая, что он сделает дальше, как наивная маленькая девочка. Он с легкостью прижимает меня к стенке, положив руку мне на бедро.
Я чувствую, как его грубые, промокшие джинсы трутся о мои обнаженные бедра, а мягкая футболка прилипает к моим голым рукам. Кто прыгает в бассейн в одежде?
Я вырываюсь из его хватки.
– Я думаю, что убийство будет приоритетней, чем проникновение в бассейн, Алистер.
Я не вижу его, только смутное очертание его фигуры. Мускулистые плечи, то, как он наклоняет голову, забавляясь моим ответом, и я знаю, даже без надобности видеть, на его губах появляется смертоносная ухмылка.
Камни, огромные камни давят мне на грудь. Каждый вдох причиняет боль, когда я нахожусь рядом с ним. Он забирает весь кислород. Мне не остается ничего, кроме как вдыхать его аромат.
– Зачем тебе разглагольствовать о том, что тебя не касается? Я думал, мы начинаем становиться друзьями, – упрекает он, скрывая угрозу, от которой меня тошнит. У меня кружится голова.
Я чувствую, как его большой палец проводит по моему обнаженному животу, и по коже пробегает небольшая дрожь. Я полностью игнорирую его вопросы. Он не заслуживает ответа.
– Ты пришел один? Или привел своих питомцев, чтобы они помогли тебе справиться с маленькой девочкой?
Задела за живое, потому что чувствую, как его большой палец впивается в мою кожу, грубо и требовательно. Заставляя меня сглотнуть от боли. Все его большие красные кнопки, на которые мне не следует нажимать, относятся к его друзьям. Ты можешь нападать на него, но стоит тебе обратить внимание на его дерьмовых миньонов, как он уже готов наброситься.
Я пытаюсь вырваться из его хватки, но в награду получаю удар спиной. Моя спина врезается в бортик бассейна.
– Тараканы. Немного по-детски, даже для такой задницы, как ты.
– В бассейн в одежде. Немного неуверенно, даже для парня с маленьким членом.
Его смех, глубокий и насыщенный, как торт из темного шоколада. Сначала горький, но постепенно он тает на языке, становясь сладким и липким. Мой любимый вид шоколада.
