Текст книги "Священная война (ЛП)"

Автор книги: Джек Хайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Глава 27

Август 1192 года. Рамла

Ричард отхаркнул сгусток зеленовато-бурой мокроты и сплюнул на пол своего шатра. Он приземлился у самой ноги Джона.

– Мы выступаем! – объявил король, и тут же его одолел приступ кашля, от которого он побагровел. – Я не разбазарю нашу победу при Яффе.

Разбив армию Юсуфа, Ричард разбил свой лагерь у цитадели Яффы. Пять дней спустя сарацины атаковали снова, и хотя у Ричарда было всего пятьдесят четыре рыцаря и несколько сотен воинов, его две тысячи пизанских арбалетчиков решили исход дела. Залп за залпом арбалетные болты кромсали вражескую атаку и обращали сарацин в бегство. Победа вдохновила Ричарда, и вот они снова были в Рамле, на пути к Иерусалиму. Никто, кроме Ричарда, не верил, что они смогут взять Святой Город. То, что они вообще выступили в поход, было данью уважения власти короля над своими людьми. Джон и другие сеньоры весь поход уговаривали его повернуть назад, но тщетно. Теперь, похоже, лагерная лихорадка могла совершить то, чего не смогли их слова. Ричард заболел вскоре после битвы в волнах, и его болезнь с каждым днем усугублялась.

– Но, милорд, – возразил Роберт де Бомон, – вы слишком больны, чтобы сидеть в седле.

– Я в полном порядке, – проворчал Ричард и с трудом поднялся со своего складного стула. Он сделал несколько шагов, а затем тяжело оперся на шатровый шест. Лицо его побледнело.

Его лекарь – костлявый мужчина в монашеской рясе, с облезающим от солнечных ожогов носом – шагнул вперед.

– Прошу вас, ваша милость. Умоляю вас, лягте. Вы должны отдыхать.

– Я отдохну… – Ричард высморкал на пол ярко-желтую слизь. – Я отдохну, когда Иерусалим снова будет в руках христиан.

– Вы выиграли битву при Яффе, ваша милость, а не войну, – предостерег Джон. – Саладин все еще жив. Его армия невредима. Иерусалим – такая же трудная добыча, как и прежде.

– А я все еще Львиное Сердце! Говорю вам, я получу Иерусалим.

– Какой ценой, ваша милость? – вставил епископ Хьюберт Уолтер. – Стоит ли Иерусалим потери Англии? Потери Аквитании? Лоншан пишет, что ваш брат Иоанн объявил вас мертвым и захватил трон. А король Филипп воспользовался вашим отсутствием, чтобы занять земли во Франции. Если мы скоро не вернемся, вам некуда будет возвращаться.

– Тьфу! – Ричард оттолкнулся от шеста. – Тьфу на вас всех! – Он, пошатываясь, вышел из шатра, и его двор последовал за ним. – Коня мне! – крикнул он. – Принесите моего коня! Где мои доспехи?

Два молодых оруженосца переглянулись, а затем посмотрели на де Бомона.

– Чего вы на него уставились? – взревел Ричард. – Я ваш король. Несите доспехи, болваны!

Оруженосцы принесли стеганый жилет короля, его кольчужный хоберк и подшлемник, кольчужные чулки и рукавицы. Пока он одевался, Ричард сверлил взглядом своих советников, словно вызывая их на спор. К тому времени как он натянул свой конический шлем, он уже тяжело дышал.

– Ваша милость… – начал Джон.

Ричард развернулся к нему.

– Мира? Ты хочешь, чтобы я заключил мир, да? Не бывать этому, Джон. Я получу Иерусалим!

Ричард подошел к Пьеру де Прео, державшему поводья его коня. Он втащил себя в седло и на мгновение пошатнулся, прежде чем схватиться за луку, чтобы удержаться.

– Чего вы стоите? – потребовал он ответа. – Сворачивайте лагерь и стройтесь! – Он понукнул коня. – Сворачивайте лагерь, воины! Мы идем на Иерусалим, дать дьявольским сарацинам отведать нашей стали! Свора…

Глаза Ричарда закатились. Он накренился набок и с грохотом рухнул с седла. Лекарь бросился к нему, ощупал его голову и шею. Он приложил щеку ко рту короля.

– Не думаю, что он ранен, но он тяжело болен. Ему нужен покой.

Роберт де Бомон жестом подозвал воинов, стоявших на страже у шатра Ричарда.

– Отнесите короля внутрь.

– Что нам теперь делать? – спросил де Прео, когда Ричарда унесли.

– Заключать мир, – сказал Джон.

– Против воли короля?

Роберт де Бомон кивнул.

– Я лорд-стюард. Раз король болен, командование переходит ко мне, и я говорю, что эта война окончена. Она окончена уже давно.

***

Август 1192 года. Акра

– Пять лет, – сказал Онфруа.

– Два года и восемь месяцев, – ответил Селим.

Они сидели друг против друга за столом в канцелярии дворца в Акре. Джон сидел рядом с Онфруа с пером в руке. Пока Ричард был болен – то впадая в беспамятство, то приходя в себя, – мирные переговоры продвигались быстро. Теперь, после двух недель, они согласовали основные положения договора. Франки сохраняли большую часть того, что удерживали: прибрежные полосы от Яффы до Кесарии и от Акры до Тира, а также Антиохию и Триполи. Аскалон должен был быть сдан Юсуфу при условии, что тот снесет стены и оставит город неукрепленным. Разрешалось свободное передвижение между двумя королевствами. Франки смогут совершать паломничество в Иерусалим. Оставалось лишь определить срок перемирия.

– Два года и восемь месяцев? – Онфруа поднял бровь. – Восемь месяцев?

Джон прошептал ему:

– Мир на такой срок истечет в мае, в начале сезона походов.

Онфруа нахмурился.

– Мы заключаем мир, а ты уже планируешь войну, Селим.

– Мой брат желает лишь мира, – заверил его Селим. – Джон, ты знаешь мой народ. После того как мы почти изгнали франков с наших земель, этот мир покажется им поражением. Но перспектива мести подсластит блюдо. Это поможет им принять договор.

– Два года и восемь месяцев – это недостаточно долго, – сказал Онфруа.

Селим встал и подошел к окну.

– Что ты будешь делать, когда мир будет заключен, Онфруа?

Онфруа смерил его взглядом. Это была тактика, которую Селим применял часто. Вместо того чтобы бодаться из-за проблемы, он менял тему на что-то совершенно иное.

– Я вернусь в Алеппо, – задумчиво произнес Селим. – Возможно, я отойду от общественной жизни. Смогу проводить дни со своей семьей. Или, может, стану святым человеком, как ты, Джон.

Джон рассмеялся.

– Я священник, а не святой. Четыре года, Селим.

– Три года и восемь месяцев.

Онфруа потер подбородок. Он кивнул.

– Хорошо.

Джон начал записывать детали, его перо царапало пергамент, а Селим заглядывал ему через плечо. Наконец, он отложил перо.

– Готово.

– Альхамдулиллях.

– Наши сеньоры еще должны одобрить, – предостерег Онфруа.

– Саладин согласится.

– Как и король Генрих, – сказал Джон. – Ричард…

Имя короля еще висело в воздухе, когда дверь открылась. Вошел Роберт де Бомон. На щеке лорда-стюарда наливался уродливый синяк.

– Ричард очнулся, – объявил он. – Он желает говорить с тобой, священник.

До покоев короля было недалеко. Приближаясь, Джон услышал громкую брань за дверью. Один из стражников у входа кивнул ему.

– Храни вас Господь, отец. – Он распахнул дверь.

Когда Джон шагнул внутрь, он заметил блеск металла, летящего в его сторону, и отпрыгнул в сторону за мгновение до того, как кубок врезался в дверь, которая захлопывалась за ним.

– Что ты наделал, священник? – взревел Ричард. Король опирался на стол в центре комнаты. На нем была лишь тонкая льняная ночная рубаха.

– Лорд-стюард…

– Я не спрашивал тебя о де Бомоне. Что ты наделал?

– Я договорился о мире, ваша милость.

– Мир. – Ричард сплюнул, словно не в силах вынести вкус этого слова. – Я поклялся взять Иерусалим. Ты хочешь сделать из меня клятвопреступника, Джон? Можешь засунуть свой договор себе в задницу. Я на него не соглашусь.

– У вас нет выбора, ваша милость.

– Что ты сказал?

– У вас нет выбора, милорд.

Ричард двинулся на удивление быстро для того, кто только что был прикован к постели. Он обогнул стол, пересек комнату в четыре огромных шага и замахнулся на голову Джона. Джон увернулся от удара и отскользнул в сторону. Ричард тяжело дышал после внезапного усилия. Джон отошел, чтобы стол оказался между ними.

– Гуго Бургундский умер, пока вы были больны, ваша милость. Французские войска ушли во Францию. Многие из ваших людей тоже ушли. Остальные лишь ждут, чтобы совершить паломничество в Иерусалим, прежде чем отбыть.

– Это не имеет значения, – сказал Ричард, переводя дыхание. Он подошел к столу и рухнул на стул. – Король Генрих одолжит мне людей Королевства.

– Их было недостаточно, чтобы защитить Иерусалим. Их недостаточно, чтобы отвоевать его. Вы должны заключить мир.

– Я король, черт тебя побери! – Ричард так сильно ударил кулаком по столу, что стоявший в центре графин с вином подпрыгнул. – Не смей говорить мне, что я должен делать! – Он кашлянул и сплюнул. – Вы ублюдки. Все вы, ублюдки.

– Мы лишь стремились служить вам, ваша милость.

– Предавая меня?

Лоб Джона избороздили морщины. Слова Ричарда были ближе к истине, чем тот думал. Джон всегда был человеком чести, и его долгом было служить Ричарду как можно лучше. Вместо этого он молился о неудаче короля и приложил к этому руку. Но Джон не сожалел. Иоанна была права: честь не спасет жизней и не защитит невинных. Джон поступил правильно, к черту честь.

– Я лишь сделал то, что должны были сделать вы, ваша милость.

Голос Ричарда стал опасно тихим, почти шепотом.

– Ты думаешь, что знаешь мой долг лучше меня, священник?

– Я знаю.

Ричард встал, опрокинув стул, и Джон напрягся, готовый драться, если понадобится.

– Я обещал тебе графство, если ты заключишь мир на моих условиях, Джон. Ты не справился. Я прикажу заковать тебя в цепи на обратном пути в Англию.

– Я не вернусь в Англию, ваша милость.

– Ты пойдешь туда, куда я скажу! Ты мой человек.

– Я человек Божий. – Джон встретил голубые глаза Ричарда. – И благодарю за это Бога. Вы великий воин, но вы поставили свой меч на службу лишь себе, а не Богу. Я не буду служить вам ни мгновения дольше. Даже если бы от этого зависела моя жизнь, ваша милость.

– Я снесу тебе голову, – прорычал Ричард.

– Тогда у вас не будет мира.

Ричард вцепился в край стола. Его лицо побагровело от ярости.

– Уходи, тогда. Уходи! Уходи, пока я сам тебя не убил!

– Ваша милость. – Джон поклонился. – Доброго вам пути.

***

Сентябрь 1192 года. Рамла

Дождь барабанил по крыше шатра. Люди внутри сидели, неудобно прижавшись друг к другу; франки по одну сторону стола, на котором лежал договор, сарацины – по другую. Джон наблюдал, как тень от шатра медленно сжималась, почти исчезая, пока договор зачитывали полностью, сначала на французском, затем на латыни и, наконец, на арабском. Он стиснул зубы, слушая монотонный голос Имада ад-Дина. Нога, которую Джон повредил при Арсуфе, ныла, и кровь начала просачиваться сквозь повязки, пачкая его тунику.

Секретарь Юсуфа наконец закончил чтение, и Генрих Шампанский шагнул вперед. Как король Иерусалима, он должен был первым принести клятву. Другие франкские сеньоры дадут свою клятву ему.

– Я, Генрих, граф Шампанский и сеньор Иерусалима, правитель Королевства, в присутствии Балиана д’Ибелина, Онфруа де Торона и многих других достопочтенных мужей, как христиан, так и мусульман, клянусь, что буду соблюдать условия сего договора…

После того как Джон покинул Ричарда, король бушевал целый день, но в конце концов согласился соблюдать условия договора. У него не было особого выбора. Его отчаянно ждали в Англии, и хотя он все еще жаждал сражаться, у него не было армии.

Генрих подходил к концу своей клятвы.

– …И если кто-либо из моих сеньоров не будет соблюдать изложенных в нем условий, то да будут их земли конфискованы. И если я или мои преемники не будем соблюдать сей договор, то да будет наше слово считаться ничем, и да будем мы лишены нашей власти. Во всем этом я клянусь в сей третий день сентября, в тысяча сто девяносто второй год от Рождества Христова.

Иосия, архиепископ Тирский, которого Генрих назначил своим канцлером, шагнул вперед с королевской печатью. Она была двусторонней: на одной стороне изображен король, восседающий на троне; на другой – башня Давида, Храм Гроба Господня и Купол Скалы. Заранее было подготовлено две печати, по одной для каждой копии договора. Иосия прикрепил их к договорам лентами, которые были вплавлены в воск.

Следующим свою клятву дал Балиан, за ним последовали Онфруа де Торон и Реджинальд Сидонский. Великие магистры госпитальеров и тамплиеров поклялись соблюдать договор. Затем настала очередь английских сеньоров: Роберта де Бомона, епископа Хьюберта Уолтера, Пьера де Прео, де Феррьера и Джона.

– А что насчет Ричарда? – спросил Селим после того, как Джон дал свою клятву.

– Король признает условия мира, – ответил де Бомон, – но он не даст своей клятвы и не совершит паломничества в Иерусалим. Он велел мне передать это обещание: как только мир закончится, он вернется, чтобы взять Иерусалим.

Селим нахмурился.

– Это слова войны, а не мира.

– Важны поступки короля, а не его слова, – заверил его Балиан. – Более половины его людей уже уехали домой. Сам Ричард сядет на корабль не пройдет и месяца.

– Если Ричард не поклянется, то и Саладин не станет. Его люди и я принесем клятву от его имени.

Балиан посмотрел на Генриха. Король кивнул.

– Хорошо. Продолжайте.

Селим прокашлялся.

– Клянусь Аллахом, что буду хранить мир и соблюдать условия сего договора. – Пока он говорил, Имад ад-Дин выводил подпись Селима на двух копиях договора. Следующим поклялся Аль-Афдаль, затем Аз-Захир и Эль Маштуб. Имад ад-Дин записал их имена. Последним свою клятву дал Каракуш, после чего наступила неловкая тишина, в которой слышался лишь скрип пера Имада ад-Дина по пергаменту. Секретарь закончил и отложил перо.

Не было ни улыбок, ни радостных восклицаний. Сарацины, без сомнения, думали о том, как близки они были к тому, чтобы изгнать франков со своих земель раз и навсегда. Христиане просто выглядели уставшими.

– Свершилось, – наконец объявил Селим. – В знак дружбы Саладин желает пригласить вас на пир в свой шатер.

– Мы будем польщены, – ответил Генрих.

Селим повел их вглубь сарацинского лагеря, к шатру, достаточно большому, чтобы вместить более ста человек. По его центру тянулся длинный низкий стол, с одной стороны стояли бокалы с вином, с другой – стаканы с водой. Франки заняли свои места, с Генрихом в центре, за ними последовали сарацины. Джон нашел место у края стола. Место напротив Генриха было оставлено для Саладина. Селим поднял свой бокал.

– Мой брат не желает, чтобы мы его ждали. Ешьте, пейте!

Джон отпил глоток вина. Кто-то коснулся его плеча, и Аз-Захир наклонился, чтобы прошептать ему на ухо.

– Мой отец желает тебя видеть. Пойдем.

Джон последовал за ним к гораздо меньшему шатру, и Аз-Захир откинул полог. Джон, хромая, вошел внутрь и увидел Юсуфа, сидевшего со скрещенными ногами на устланном коврами полу. Он выглядел измученным. Под глазами залегли темные круги, скулы резко выступали на лице. Уголки его рта были опущены, что придавало ему меланхоличное выражение. Его одежды висели, как на пугале. Он указал на подушку напротив себя.

– Садись, друг. – Джон осторожно опустился. – Твоя рана болит. Мне жаль, Джон.

– Не стоит. Я стар, Юсуф. Если не рана, то спина или плечо.

Юсуф кивнул.

– Я почти не ем, так меня мучает живот. Возможно, мир излечит мои недуги. Я не видел Дамаска много лет, ни Шамсы… – Его голос затих, а взгляд устремился вдаль, словно он смотрел на далекие горы. – Я не знаю, что буду делать теперь, когда наступил мир. Я всю жизнь сражался с франками. Я сплотил свое царство надеждой победить их. На что нам надеяться теперь? Что скрепит мой народ?

– Ты.

– Но надолго ли? После того как я взял Иерусалим, я мечтал о мире, о процветающем царстве, которое я построю. Теперь, когда мир наступил, я боюсь, что недолго буду им наслаждаться. Я слаб, Джон. Огонь в моем животе горит не переставая; он пожирает меня изнутри. Это Аллах, наказывающий меня за мои преступления. Я совершил ужасные вещи.

– Ты король. Ты делал то, что должен был.

Юсуф покачал головой.

– Когда-то я так верил. Теперь я не так уверен. Я приказал убить Турана. И Азимат тоже, и Аль-Салиха… моего собственного сына, Джон. – Юсуф глубоко вздохнул. – Я никому в этом не признавался. Я чудовище.

– Я убил своего брата, Юсуф. Если ты чудовище, то и я тоже.

– Это было другое.

– У нас обоих руки в крови, но не наше прошлое определяет нас. Ты укротил Львиное Сердце. Ты принес мир в Святую землю. Ты открыл Иерусалим и для франков, и для мусульман. Вот как тебя будут судить.

– Иншаллах, – пробормотал Юсуф. – Но я позвал тебя не для того, чтобы говорить об этом. Я хотел поблагодарить тебя.

– Благодарить меня?

– За то, что снова спас мне жизнь, помимо прочего. Ты был прав, Джон. Ты всегда был прав. Годами я не думал ни о чем, кроме как о победе над франками. Я думал, победа сделает меня великим, но она лишь сделала меня жестоким. Мои войны разорили страну. Поля остались незасеянными. Мои подданные сломлены и растеряны. Богатые доведены до голода, а бедные – до нищеты. Я сражался во имя Аллаха, но я не делал его работу. Моему народу не нужна победа; ему нужен мир.

– Я лишь напомнил тебе то, чему ты когда-то меня учил.

– Ты был бы мне нужен рядом все эти годы, Джон. Мне тебя не хватало.

– И мне тебя. Хотя я служил другим королям, я всегда был твоим другом.

– Я знаю. Что ты будешь делать теперь, когда война окончена? Вернешься домой, в Англию?

– Мне там нечего делать. Мой дом здесь. Я присоединился к походу Ричарда лишь для того, чтобы вернуться. Я хочу вернуться в Дамаск, если ты позволишь.

Юсуф улыбнулся.

– Конечно. Мой двор открыт для тебя.

– Спасибо, но с меня хватит королей и дворов, друг мой.

– Как и с меня. – Улыбка Юсуфа угасла, и лицо его снова приняло скорбное выражение. – Если ты не примешь должность, прими хотя бы мои монеты, чтобы устроить свою жизнь безбедно.

– Тебе не нужно…

– Я настаиваю.

Джон приложил руку к сердцу и поклонился в пояс.

– Шукран Аллах.

Юсуф кивнул.

– У меня много подданных, но мало друзей, Джон. Ты будешь навещать меня время от времени?

– Конечно.

– Хорошо. – Юсуф встал и протянул руку, чтобы помочь Джону подняться. – А теперь пойдем. Нас заждались на пиру, а нам с тобой есть что отпраздновать. Помнишь, как ты впервые заговорил со мной о мире между нашими народами? – Джон кивнул. – Я назвал тебя мечтателем. – Юсуф тихо рассмеялся. – Теперь твоя мечта сбылась.

– Наша мечта, друг.

– Да, наша мечта. – Юсуф обнял Джона за плечи, и они, хромая, вместе вышли из шатра.

***

После заключения мира франкские крестоносцы совершили паломничество в Иерусалим, а затем вернулись домой. Ричард отказался посетить Святой Город, поклявшись ступить в него лишь как завоеватель. Ему это так и не удалось. В октябре он сел на корабль и больше не возвращался. Я не знаю, что с ним стало, хотя слышал, будто во время своего путешествия в Англию он попал в плен в Австрии к тому самому Леопольду, на чей флаг он когда-то помочился.

Саладин поселился в Дамаске со своей женой Шамсой и посвятил себя добрым делам и наверстыванию молитв и дней поста, которые он пропустил за долгие годы войны. Аллах не дал ему долго наслаждаться миром, который он создал. Огонь в его животе разгорался все сильнее и сильнее, пока не пожрал его изнутри. Он умер в двадцать девятый день месяца мухаррам в пятьсот восемьдесят девятом году хиджры – четвертого мая тысяча сто девяносто третьего года. Я был рядом с ним до самого конца, вместе с Шамсой, Имадом ад-Дином, Ибн Джумэем, Каракушем, Эль Маштубом и его сыном Аль-Афдалем. Шамса также позвала из города Фариду, первую любовь Саладина. Она стала старой, морщинистой женщиной, но ее волосы все еще были огненно-рыжими. Она обнимала Шамсу, пока жена султана рыдала.

Весь Дамаск был в слезах. Люди облачились в черную мешковину. Когда тело Саладина проносили по городу, их стенания были так громки, что, говорят, их было слышно в Иерусалиме. Не знаю, правда ли это, но я знаю, что ни один человек не заслуживал слез своего народа больше. Саладин был праведным человеком, могучим воином, великим правителем. Он объединил свой народ. Он укротил Львиное Сердце. Он отвоевал Иерусалим и открыл его и для франков, и для сарацин, и для иудеев. Перед смертью он принес мир на землю войны. Я всего лишь бедный человек. Я не могу построить церковь или основать школу в честь Саладина. Эта хроника – моя дань самому верному другу, которого я когда-либо знал.

И здесь я должен отложить перо. Эта хроника отняла у меня последние десять лет жизни. Я стар, мои руки скрючены, и писать уже не так легко, как когда-то. Скоро я последую за Саладином. Он, без сомнения, в Раю. Возможно, я увижу его там, если Бог меня впустит. Я не жил святой жизнью. Я вырос в Англии и пришел на эти земли с кровью на руках. Здесь я познал любовь, боль и смерть. Меня называли многими именами и титулами: Иэн из Тейтвика, Джон Сакс, каноник, архидиакон, аббат, священник и, наконец, Джон Дамаскин – Яхья ад-Димашки. Я не раз насмехался над обетами, которые дал как священник. Но если жизнь моя и не была святой, если поступки мои не всегда были благородны, я всегда делал то, что считал лучшим для блага Королевства и его народа. Молюсь, чтобы этого было достаточно.

Хроника Яхьи ад-Димашки