Текст книги "Охота на домового (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Сорокин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

– Мы поняли, – тихо сказала Галия.

– Надеюсь. – Пепеляев снова сел. – Завтра, прямо с утра, вы расскажете всем, что именно сделали и зачем. Без вранья. Пусть ребята знают, что это была ваша идея, и что она могла закончиться плохо.

– А потом нас выгонят?

– Нет. Не выгонят. И вот что. – Пепеляев пристально посмотрел на них. – С этого момента вы будете жить вместе. В главном доме. У меня. Потому что если вас держать порознь, вы ещё что-нибудь учудите.

Дановские переглянулись.

– Спасибо, – сказал Лёха.

– Не благодарите. Идите спать: из этой двери направо, вторая дверь слева, вам туда. И именно что спать: завтра будет длинный день, в том числе, вашими стараниями.

На следующий день на общем собрании перед завтраком Лёха и Галия рассказали всё: как придумали, как подняли покойницу, как превратили её в Белую Даму, как намазали всех зубной пастой. Ребята слушали, затаив дыхание. Потом кто-то засмеялся. Потом ещё кто-то. Потом все.

– Вы ненормальные! – сказал Никита, но в его голосе не было злости.

– Мы знаем!

– Йа, либер камераден, это было круто, – сказал Хайнц-Харальд. – Правда, круто!

– Ага, – зевнул Борис. – Только в следующий раз предупредите.

– Обязательно, – пообещал Лёха.

Марина подошла к ним после завтрака.

– Ребят, неужели вы её не боялись? – спросила она.

– Ну, немножко боялись, – ответила Галия, чувствуя, что именно так надо ответить. – Но это было весело.

Марина улыбнулась.

– Вы классные, – сказала она. – Странные, но классные.

Вечером на костёр снова пришёл хозяин лагеря.

– Значит, так, первый отряд, – начал он. – В понедельник будет новый поход, вполне даже, я бы сказал, полноценный лодочный сплав. По озеру и рекам. Я иду с вами. И, Алексей, – он посмотрел на Лёху, – никаких поднятых утопленников. Никаких. Понятно?

– Понятно.

– Вот и хорошо. Спокойной ночи.

В воскресенье весь лагерь упоённо сочинял стихи – в основном, конечно, в шутку, но некоторые так и всерьёз. Беринг сложил целую сагу о море, а Борис Лаврентьев чуть срывающимся голосом читал недурные сонеты, тайком поглядывая на Марину. А под вечер приехал специальный гость, который и читал стихи, и сочинял их прямо на месте, и играл с ребятами в буриме. Звали гостя Евгений Фёдорович Рукоприкладский.

Перед отбоем он отвёл Дановских в сторонку.

– Мой хан изволил одновременно волноваться и хохотать, когда узнал о ваших приключениях, – сказал дядин телохранитель. – Но больше всё-таки смеяться, так что не бойтесь ничего. И поздравляю: у вас теперь есть двоюродный брат, Юрий Фёдорович.

Глава 29
Отец

Роды начались под утро.

Наташа завозилась рядом, зашипела сквозь зубы, а потом очень аккуратно, стараясь меня не разбудить, стала выбираться из постели. Я, конечно, мгновенно проснулся – давно на такие вещи чутьё, – приподнялся на локте и посмотрел на неё.

– Ты куда посередь ночи, Наташ?

– Феденька, спи, – сказала она таким голосом, будто извинялась за что-то. – Кажется, началось.

– Что началось⁈

– Ну, это самое. Роды.

Я вскочил так, что едва не снёс ночник. Наташа поморщилась.

– Тише ты, медведь мой. Не надо паники. Я сейчас позову Индиру Анваровну, она всё знает. И Кедровых, они ещё вчера приехали.

Ах да, Кедровы. Две акушерки из славного клана, специализирующегося на целительстве и повивальном деле (и в нём не знающие себе равных), которых папенька выписал загодя и личный лимузин послал, едва срок подошёл. Князь отзывался о Кедровых исключительно в превосходных степенях, одновременно настоятельно рекомендуя мне «не дёргаться и не мешать». Обе дамы – женщины степенные, возрастом сильно за пятьдесят (то есть, скорее всего, давно за сто), с руками как у пианисток и добрыми, как у ярыжек Сыскного приказа, глазами.

Я попытался пойти с женой.

– Нет, не ходи, – сказала Наташа твёрдо.

– Почему нет⁈ Совместные роды – распространенная практика!

– Н-да? Дичь какая…Федь, жди. Я сама. Люблю тебя. Прости, не могу больше…

Сразу за дверью её поймала Индира Анваровна, моя мачеха и, что немаловажно, женщина с колоссальным жизненным опытом и изрядным характером. Она что-то негромко командовала, Кедровы отвечали, потом дверь в соседнюю комнату – ту, что мы отвели под родильную, – закрылась, и стало тихо.

Я оделся – быстро, как по тревоге – и вышел в коридор. Замер на месте, постоял. Походил по коридору туда-сюда. Потом постоял под дверью родильной. Потом отошёл. Потом снова вернулся. Потом понял, что, если так продолжится ещё минут не более пяти, я сам себя доведу до ручки.

Нужно кофе и чем-то заняться.

Кофе, я точно знаю, водится на кухне. Обычно там полно народу – как живого, так очень – и достаточно позвонить в колокольчик и озвучить свои хотелки. Но сейчас полчетвертого ночи. И живые точно спят, а мёртвым кофе варить я не доверю. Можно было бы разбудить Говорухина, а уж он бы хоть всех поваров на уши поставил, но я, хоть весь из себя и аристократ, а всё ж таки не конченая сволочь, и кофе варить, к тому же, умею. Главное, сварить побольше.

Не слишком уверенно, но сварил себе литра полтора кофе, разжился до кучи несколькими булочками, вернулся к себе. Оставив ночной провиант на столике, пошёл в библиотеку, где очаровательно и уютно всегда пахло деревом, кожей, немножко пылью и старым пергаментом. Посмотрел на полки. Большая часть собрания досталась в наследство от князя Лыкова, не ночью будь помянут. Но кое-что завелось и моими стараниями, например, полное первое издание «Истории государства Российского» в переплёте из тиснёной кожи. Несколько раритетных томов по магической ботанике (не забыть Аннушке Курбской подарить, хотя бы и на Рождество). «Записки охотника» – единственное произведение Ивана Тургенева, которое продолжают переиздавать: все остальные опусы легендарный пьяница и развратник посвятил описанию собственных похождений, за что был подвергнут глубочайшему порицанию на всех этажах причудливого местного общества, и это не считая Государевой опалы. И, конечно, Пушкин. Вообще, у меня с прошлой жизни ещё есть прекрасное правило: в любой непонятной ситуации просто читай Пушкина. Что характерно, не подводило ни разу, ни в той жизни, ни в этой.

Взгляд задержался на толстом томе в зелёном переплёте. «Евгений Онегин», роман в стихах. Вытащил успевшую и здесь стать любимой книгу и унёс к себе. Даже самые чудесные стихи посреди тревожной ночи нужно смазывать кофейным элексиром и чем-нибудь приятным. Торт со взбитыми сливками подойдёт, но, за отсутствием такового, побалуемся и плюшками.

Надо сказать, что здешний «Евгений Онегин» был совсем не тем, к которому я привык. На Тверди Александр Сергеевич прожил не сказать, чтобы очень уж счастливую, но гораздо более долгую жизнь, нежели на Земле, и гениальный роман его, тоже писавшийся постепенно, оказался более чем в три раза больше классического, а сюжет – совсем другим. Начать с того, что он состоял аж из тридцати глав, и я думаю, что для романа это хорошее число. Завязка обеих известных мне теперь версий с нюансами, но почти совпадала, зато вот дальше…

Евгений, юный балбес из захиревшего рода, входящего в клан Серебряных, так и не инициировавшийся к своим восемнадцати годам, узнаёт, что его весьма не бедный дядя при смерти, и мчится в деревню, рассчитывая на наследство, которое, понятно, и получает. Дальше тоже пока без сюрпризов: Онегин поселяется в дядином имении, знакомится с соседом – поэтом Ленским, увлечённым, восторженным, тоже ещё не инициированным, но подающим надежды на всякое. А тот уже знакомит его с сёстрами Лариными: Татьяной, старшей, тихой и мечтательной, и Ольгой, младшей, весёлой и легкомысленной.

Татьяна, понятно, влюбляется в Евгения, пишет ему письмо. Он вежливо отказывает – мол, не готов к семейной жизни, а мне летать, говорит, охота. И тут же, шалости ради, начинает подкатывать к Ольге. Взбешённый Ленский вызывает его на дуэль, раздолбай Онегин, вообще-то, нисколько не склонный к насилию, но слишком поздно понявший, что заигрался и перешёл черту, соглашается.

Дуэль, Ленский убит. И тут как раз начинается всё то, чего у Пушкина-земного не было и быть, увы, не могло.

Поскольку Онегин был, при всём своём легкомыслии, довольно честным человеком – ну, насколько честным может быть юный придурок, только что убивший на дуэли не более разумного приятеля, – он теперь по законам чести обязан жениться на Ольге, что он и осуществляет при полной поддержке матери Ольги, которой богатый и местами прагматичный Онегин видится куда более выигрышной партией, чем восторженный поэт более чем скромного достатка по фамилии Ленский. Ольга соглашается – отчасти из страха, отчасти из странного чувства долга, отчасти просто потому, что напугана, растеряна и совсем не знает, как дальше жить.

Татьяна же, потеряв последнюю надежду, буквально сходит с ума от горя. Она возненавидела сестру, которая досталась тому, кого она любила. Она возненавидела Онегина, который её разумно отверг, но тут же, однако, женился на Ольге. И в этот момент, в самой глубине отчаяния, происходит инициация и Татьяна становится тёмным пустоцветом, одержимой, к тому же, жаждою мщения.

И начинается погоня.

Татьяна преследует Онегина и Ольгу по всему Государству Российскому. Она находит их в Москве, они бегут в Казнь. Она находит их в Казни, они бегут в Берд и дальше на Урал. Она находит их на Урале, они бегут в Сибирь. Их загоняют в топи Васюганской хтони – места, откуда из неподготовленных путников мало кто возвращается.

И там, среди трясин и туманов, среди хтонических тварей, на них нападают свирепые снегурочки – существа, о которых я не раз читал упоминания незлым тихим словом, но лично, тысяча надгробий, пока не встречал, может, и к лучшему. И в этот момент инициируется уже Онегин. Серебряные могут быть довольны: он стал светлым пустоцветом. И уже при помощи обретенной магии помогает ведущей отчаянный безнадёжный бой жене отбиться.

Дальше – Сан-Себастьян. Эпичная битва двух пустоцветов, тёмного и светлого, сестры и бывшего возлюбленного. Ольга, которая за время странствий полюбила мужа – по-настоящему, не по расчёту и не по долгу, – закрывает его собой от удара. Татьяна, увидев это, сдаётся и не бьёт, в тот же вечер бежит на корабле за границу вместе со столичным генералом Греминым, крупно проворовавшимся и спешно покидающим Родину.

А Онегин и Ольга возвращаются в деревню. Идут к некроманту – мне, конечно, было несказанно приятно читать:

Как слон, могучий, не поспешный,

Чревоугодьем, видно, грешный,

Знаток мертвецких многих школ,

Князь Ромодановский пришёл.

– и просят эксгумировать Ленского. И Ленский приходит, прощает их и благословляет, после чего чета Онегиных живёт долго и счастливо. Он служит в Чародейском приказе, она растит детей…

Я как раз дочитал до самого что ни на есть финала (не с начала читал, главы с двадцатой), когда из-за стены раздался первый вскрик.

Не младенца. Наташи.

Вскочил, книга упала на пол, бросился к двери, но на пороге родильной уже стояла одна из Кедровых: с невозмутимым лицом, в белом халате.

– Куда?

– К жене! – рявкнул я. – Она кричит!

– И будет кричать, – спокойно ответила акушерка. – Это нормально, устроены мы так, что уж поделать. Всё идёт хорошо. Не мешайте.

– Я…

– Фёдор Юрьевич, – она посмотрела на меня вовсе без эмоций. – Идите к себе, пейте кофе, молитесь, если полагаете это добрым подспорьем. Или стихи читайте. Ждите и ничего не бойтесь, всё хо-ро-шо.

Дверь закрылась; вздохнув, вернулся к себе, поднял книгу. Сел, но больше уже не читал: просто смотрел в окно и вспоминал, как тянул Наташку из окских глубин, как висели мы с ней на рваном мосту в Тарусе, как я стал наконец волшебником, чтобы только спасти её, как убивал войско Радзивиллов, пока она, умница моя, сидела в машине, заткнув уши и закрыв глаза… За стеной что-то происходило, но заставлял себя не фиксироваться, игнорировать, не слушать, не думать, не думать…

Дверь в коридоре открылась, и на пороге появилась Индира Анваровна, а за ней – обе Кедровы, все трое улыбались и на руках у княгини Ромодановской помещался аккуратный свёрток.

– Феденька, – сказала Индира с улыбкой, – поздравляю. Сын.

На ставших вдруг мягкими ногах я подошёл и заглянул в свёрток.

Мальчик. Красный, сморщенный, с крошечными кулачками и огромными, ещё не открывшимися глазами. Голова – большущая, лоб – упрямый, фамильные черты узнаются даже в первые минуты жизни. И, когда он заорал буквально мне на ухо, ощущение настоящего счастья наконец-то меня накрыло.

– Юрий, – сказал я. – Юрий Фёдорович.

– В честь отца? – спросила Индира.

– Да. В честь деда.

– Крепкий мальчик, Фёдор Юрьевич, – доложила старшая Кедрова. – Рост пятьдесят пять сантиметров, вес три девятьсот пятьдесят.

Мне даже ненадолго дали его подержать. Стараясь не дышать, думал, что вот оно, на самом деле, зачем меня шарахнули молнией по лбу и засунули на Твердь – вот для этого, однозначно. Все эти чудеса, напряжения сил, погони, отлов научных преступников – оно всё здорово, конечно, но это пыль по сравнению вот с этим чувством, когда видишь, что через тебя пришла новая жизнь…

Но мои суровые визитёры не дали утонуть в пафосе: ребёнка снова отобрали, зато меня наконец пустили к Наташе.

Она лежала на кровати, усталая, бледная, но счастливая. Увидев меня, улыбнулась.

– Ну что, – спросила она, – познакомился?

– Познакомился, – ответил я, садясь рядом. – Он красивый. Прямо как ты!

– Врунишка и льстец, – усмехнулась жена. – Он красный и сморщенный, а я так и вовсе, краше в гроб кладут.

– Это временно и вообще неважно. Люблю вас бесконечно.

Поцеловал её, она ответила – слабо, но искренне.

Потом примчалась Ирина Сергеевна, раздосадованная на себе, что проспала всё самое интересное; Кедровы принесли Юрия, Наташа взяла его на руки, и я увидел, как усталое лицо моей замечательной жены засияло неописуемым внутренним светом; смотрел, и не мог насмотреться.

– Фёдор Юрьевич, – сказала одна из акушерок через несколько минут, – вам бы выйти. Маме и ребёнку нужен покой.

Я поцеловал жену в щёку, сына в макушку и вышел.

Спустился вниз, где уже собрались отец и Константин Аркадьевич. Оба сидели в гостиной, оба с бокалами в руках – и с бутылкой «Нахичеванского» на столе.

– Ну? – спросил отец, поднимаясь мне навстречу.

– Юрий Фёдорович, – ответил я. – Сущий богатырь. поздравляю вас с внуком, дорогие деды!

Отец обнял меня. Крепко, по-мужски, так, что кости хрустнули. Тесть немедленно последовал его примеру.

– Константин Аркадьевич, когда, как не сейчас, в минуту наивысшего волнения, пора пить сердечные капли? – с улыбкой спросил я.

– Заметьте, – хмыкнул Кудашев, разливая коньяк на троих. – Не я это предложил! За здоровье новорождённого, и за его родителей!

Мы выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди.

– Наташа как? – спросил тесть.

– Наташа молодцом. Устала, но счастлива.

Мы сидели втроём и пили за здоровье мальчика, который только что появился на свет и которому предстояло жить в этом мире, полном хтони, домовых, менталистов и неразгаданных пророчеств. И я с удовольствием цедил столь ценимые Кудашевым «сердечные капли» и старался не думать вообще ни о чем, просто вбирая в себя этот момент – и этот коньяк – до последней драгоценной капли.

А потом в гостиной появился Нафаня.

Как всегда, домовой возник неожиданно – просто появился в кресле напротив, и вид у него был озабоченный. Я к такому привык, но отец всё равно вздрогнул.

– Моё почтение, сеньоры, – поклонился студиозис Шалунов, он же мой личный советник Нафаня. – Я вижу, вас можно поздравить?

– Да, дорогой Нафаня, теперь мы с тобой оба отцы, – улыбнулся я. – Присоединишься к нашей маленькой ночной пирушке? Я найду для тебя Арагонское.

– Увы, мой добрый сеньор, – с искренним сожалением в голосе ответил он. – Я от всего сердца поздравляю вас с этим новым счастьем – благо, сам уже в полной мере знаю, что это такое. Но нас с вами ждут великие дела.

– Что случилось? – спросил, чувствуя, как благостный хмель начал улетучиваться из головы.

– Под Борисоглебском извергается алхимическая лаборатория, нам срочно туда надо. Я дежурил в управлении, когда пришёл истеричный вызов от тамошнего пристава.

Я вздохнул. Посмотрел на отца. Потом на тестя.

– Идите уж, – буркнул отец. – Сами виноваты, нашли службу себе на головы, что даже рождение первенца теперь толком не отметить.

– Федя, я глотну отрезвляющего – и буду на связи, – пообещал, глубоко вздохнув, Константин Аркадьевич.

Под Борисоглебском, и впрямь, вот-вот должно было случиться самое настоящее извержение с необратимыми катастрофическими последствиями: извергаться собрался я сам, в компании четы Курбских и даже Нафани, и, поверьте мне, было с чего. Вызов оказался ложным, хотя лаборатория действительно имела место. Но по порядку.

Едва переоделся в полевое и сунул в ухо гарнитуру, Нафаня перенес нас с ним на место, где уже ждали несколько недоумённые Макс, Аня и Есугэй. Перед нами в небольшой рощице помещалась этакая избушка на курьих ножках. То есть, не на ножках, конечно же, а просто на сваях, но выглядела так, что вот прямо оно. Окна светились, из трубы валил зеленоватый дым, но ничего, хотя бы отдаленно похожего на извержение, никак не просматривалось. Но, как бы там ни было, обстановку надо бы прояснить. Я поднялся по довольно крутой лестнице и постучался.

– Киш а бар унтери фартех, ферфлюхтише швайнехунд! – донеслось из-за двери.

– Хм, однако, – удивился я и возвысил голос: – Открывайте! Государева опричная учёная стража!

– Ойц! Айн момент! Айн момент, либер камераден!

Послышался звук шагов, скрежет отдвигаемой щеколды – очевидно, довольно массивной. Со скрипом открылась дверь, перед нами предстал всклокоченный рыжий кхазад с подпалённой бородой и бакенбардами, в живописнейшем некогда белом халате, покрытом, на зависть Поликлиникову, пятнами всех мыслимых цветов и дырками от взаимодействия со стрёмными химикалиями, в резиновых перчатках и гоглах.

– Хуенахт! И какого тойфеля… Ох, извините… Чем обязан?..

– Доброй ночи и вам, уважаемый. Младший аспирант Воронежского управления Государевой опричной учёной стражи княжич Фёдор Ромодановский, со мной сотрудники восьмого отдела упомянутого управления князь и княгиня Курбские, а также Нафанаил Шалунов и Евгений Рукоприкладский. А вот зачем мы здесь – это мы сейчас, надеюсь, узнаем. На вас поступил сигнал. Местный пристав…

– Ааааааа! Шайскопф! Скотина! Врёт он всё! Что бы он вам там ни наплёл, Фриц Фабер – честный кхазад и честный алхимик! У меня все документы есть! Вот! Айн – лицензия на занятия алхимией! Цвай – лицензия на лабораторию! Драй – лицензия на работу с хтоническими материалами до второй категории включительно! А первую категорию я и сам нихт трогать, поскольку не самоубийца! Смотрите! Всё в порядке!

А дальше выяснилась пребанальнейшая история: местный пристав, большой любитель выпить, причём можно не закусывать, пребывал в убеждении, что любая алхимическая лаборатория прежде всего и перво-наперво производит самогон в товарных количествах. Фабер, брызжа слюной от ярости, орал, что никогда в жизни подобной ерундой не занимался, как, впрочем, и поиском философского камня, но изготавливал, преимущественно, уникальные красители для борисоглебских кожевенников и ткачей – оба эти бизнеса давно и прочно были под кхазадами. Но жаждущий припасть к источнику наслаждения пристав ему упорно не верил, и клянчил выпивку едва не ежедневно. Вот и сегодня он – и двух часов не прошло – ныл под дверью, что который день без божественного эликсира, и трубы давно прогорели, и белочка уже стучится в дверь, и дай хоть триста капель…

– Белочка, говорите? – кровожадно переспросил я. – А что, это можно. Князь, – обратился я к Максу. – Есть задание специально для вас. Обернитесь огромной ужасной белочкой и постучитесь в дверь к господину приставу! Полагаю, вы в настоящую секунду любите его не меньше, чем я! А господа Рукоприкладский и Шалунов составят вам компанию на всякий случай.

Макс заржал, снял с носа очки и передал их жене, после чего превратился в такую инфернальную белку, что даже мне стало не по себе, а эмоциональный кхазад Фриц Фабер так просто в обморок грохнулся от переизбытка чувств. Нафаня запрыгнул Максу на голову, Есугэй бесстрашно вцепился в лапу, и все трое исчезли.

Не прошло и пяти минут, как ржущий в гарнитуре Кудашев рекомендовал мне оставить бедного гнома в покое и возвращаться в Замок, куда наша свирепая белочка сотоварищи уже доставила бесчувственную тушку пристава. Но, прежде чем оставлять алхимика в покое, нам с Аней пришлось приводить его в чувство и убедиться, что в обозримом будущем он в этом самом чувстве и останется. Заверив Фабера, что наша служба пока никаких претензий к нему не имеет, мы вышли во двор, где уже ждал Нафаня, который и перенес нас в место служебной дислокации.

В Песчаном замке алкоголь, и то теоретически, был только у Кудашева, но я счёл ниже своего достоинства даже спрашивать его об этом, так что с самого раннего утра весь восьмой отдел, включая пришедшего спозаранку Дубровского, чаем и кофе обмывал пяточки новорожденного Юрия Фёдоровича Ромодановского.