Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
– Но мне жарко! – она вдруг закричала, её тело выгнулось дугой. – Моя кожа! Она горит!
Она начала чесать руки. Ногтями, с остервенением! И там, где она чесала, я увидел это.
Чёрный узор. Геометрический, чёткий, как татуировка. Точно такой же, как на моей ладони. Только у меня он был в виде кругов, а у неё – в виде ветвящихся линий.
И тут система, словно в насмешку, выдала новое окно. Красное, мигающее, с чёрной рамкой.
Внимание!
Стандартная медицина неэффективна. Антитоксин не способен разрушить структуру проклятого объекта.
Для нейтрализации источника заражения необходимо физическое извлечение объекта. Вероятность смерти носителя проклятия: 99%.
Я в прямом смысле этого слова застыл. Точнее, сначала охренел, а затем застыл! Получается, если я захочу спасти всех тех, кто находится в клинике, я должен убить эту девушку. Извлечь из её вены проклятый осколок.
Либо ничего не делать, и тогда мы все дружно и радостно сдохнем!
ОХРЕНЕТЬ!
«Выбирай, хирург, – прошептал Старик. – Тут уж не до клятв Гиппократа. Аще не отсечешь гангрену, сгниёт всё тело».
Но она не гангрена! Она живой человек!
Что делать? Что, чёрт возьми, делать⁈
Глава 10
Гиппократ против системы
Убить человека, чтобы спасти остальных? Я не герой какой-нибудь фантастической литературы, чтобы принимать такие решения. Также я давал клятву и в целом человек не плохой, хоть и отношусь ко многим вещам слишком спокойно.
В общем, решение было слишком очевидным. Я стоял в палате, слушал пиликанье мониторов и откровенно злился на ситуацию. Да, наверное, не на ситуацию, а на систему, которой меня наградил проклятый осколок. Своими «действиями» она тупо загоняла меня в угол.
Но выход всё равно был! Ещё не родилась на свет та проблема, которую нельзя было бы решить!
Я – врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть у меня «чердак потёк», но я не палач.
«Выбирай, хирург, – прошептал Старик. – Аще не отсечешь гангрену, сгниет всё тело».
– Ты, как всегда, проницателен, – процедил я сквозь зубы. – Только вот она не гангрена, а мой пациент.
Система тем временем не унималась. Текст, как мне казалось, пульсировал, подталкивая меня к решению. Или же система просто решила раздражать меня дальше.
«Для нейтрализации источника заражения необходимо физическое извлечение объекта. Вероятность смерти носителя проклятия: 99%».
– Так, девушка, попытайтесь успокоиться!
Вика снова закричала, её ногти скребли по предплечьям, оставляя кровавые следы. Чёрный узор на коже как будто бы становился чётче и жирнее, но самым хреновым было то, что я видел, как она травит воздух! Видел эту зелёную ерунду! И каждая секунда моего промедления стоила жизни тем, кто уже лежал в реанимации.
Но убить её я не мог. Не хотел. Мой мозг в некотором роде взвыл, ища обходной путь.
Дифференциальный диагноз, Саша! Думай! Если нельзя удалить опухоль, что мы делаем?
«Мы подавляем её рост!»
Если нельзя остановить кровотечение пережатием, мы используем тампонаду. Если система требует физического извлечения, значит, нужно сделать так, чтобы объект перестал быть активным источником угрозы, не вынимая его!
Но как?
«Так, успокойся, – мысленно приказал сам себе. – Думай, Саш… думай!»
Проклятый пациент выделял токсин через пот, слюну и выдыхаемый воздух. Токсин поражал нервную систему, вызывая картину ботулоподобного синдрома.
– Что, если… отключить выделение? – пробормотал, не сводя взгляда с пациентки. – Ведь может сработать!
На первый взгляд, идея казалась безумной. Но чем больше я о ней думал, тем сильнее она мне нравилась!
Ведь, если парализовать её мышцы, подавить активность желёз, перевести девушку на аппаратное дыхание… она перестанет выдыхать яд! Токсин не будет поступать в воздух! А чтобы очистить её кровь от того яда, который уже циркулирует внутри неё самой… плазмаферез! Гемодиализ!
Я не вырежу осколок! Я просто могу его запечатать и превратить тело пациента в герметичный контейнер, который не пропускает яд наружу. А затем уже… сделать то, что должен!
Девушка тем временем успокоилась. Точнее, она перестала верещать, но не переставала чесаться. Пришлось её немного «взбодрить».
– Вика! – я схватил её за плечи, встряхивая. – Вика, слышишь меня⁈
– Мне больно… всё горит…
– Я знаю! Услышь меня! Я не дам тебе умереть, но мне нужно сделать тебе укол. Ты уснёшь. Твое тело перестанет двигаться, ты не сможешь дышать сама, но аппарат будет дышать за тебя. Понимаешь? Медикаментозная кома, которая поможет!
Разумеется, она не понимала, но, на моё удивление, кивнула.
Я развернулся и побежал в коридор. Чуть не сбил Лизу, которая шла в ту же палату с подносом, где лежали шприцы. И, к моему удивлению, она не улыбалась, как это делала всегда. Лицо бледное, глаз дёргается – у неё был такой вид, словно она смерть увидела.
– Александр Сергеевич! Там Валере хуже… Санитару вводят атропин, ничего не помогает! Что происходит⁈
– Ботулизм мутировал, – ответил я, хватая её за локоть и утаскивая в сторону от лишних ушей. – Лиз, мне нужна твоя помощь! Умоляю, только не задавай никаких вопросов, хорошо⁈
Она посмотрела мне в глаза и коротко кивнула. Она видела, что я на грани. И вместо того, чтобы сыпать шутками или пытаться обнять, она просто кивнула.
– Что делать?
– Мне нужна палата в реанимации. Изолированная. С аппаратом ИВЛ, установкой для плазмафереза и гемодиализа. И мне нужно, чтобы ты собрала препараты: сукцинилхолин, пропофол, фентанил, мидазолам. Много. И растворы для диализа.
Лиза округлила глаза. Хоть она и медсестра, но с хорошим опытом и богатой базой знаний. Она прекрасно понимала, что сукцинилхолин – это миорелаксант деполяризующего действия. Он парализует мышцы, включая дыхательные. Использовать его при ботулизме, который сам по себе вызывает паралич дыхательной мускулатуры? Это бред!
– Саша, ты с ума сошёл? При его симптоматике миорелаксанты убьют его… то есть её!
– Лиза, – я понизил голос. – Ты сказала, что поможешь. Без вопросов. Делай.
Она сглотнула. Её пальцы сжали поднос так, что костяшки побелели.
– Хорошо. Дай мне десять минут.
– Пять!
Я оставил её, взял телефон и набрал главврача, направляясь к лестнице. Тот не сразу, но ответил, сообщил, что находится в главном холле. Я не стал терять времени даром и бегом, как это любил делать Лёха, рванул вниз по лестнице.
Дмитрия Борисовича я застал у стойки ресепшена. Он тоже был на грани, пытался одновременно говорить по телефону, отмахиваться от кричащих родственников и вытирать пот со лба. Картина была плачевной.
– Дима! – я рывком развернул его к себе. – Мне нужна изолированная палата в реанимации! И мне нужно, чтобы ты очистил весь коридор и приставил охрану.
– Какая палата⁈ У нас все заняты! И куда я их дену⁈
– Дима, – я положил ему руки на плечи и сжал пальцы. – Если ты сейчас не сделаешь, как я говорю, к вечеру в этой клинике будет морг, а не больница. У нас эпидемия. Эта девчонка – источник!
– Какой источник? Отравление!
– Это не просто отравление! – я перешёл на шёпот, наклонившись к его уху. – У неё подозрение на сибирскую язву! Понял? Сибирская язва. И если об этом узнают за пределами этого здания – нас закроют не на переоформление, а на карантин с прожекторами и военными.
Дима позеленел. Слово «сибирская язва» подействовало лучше любой склянки с адреналином.
– К-к-какая язва? Ты с ума…
– Делай! – рявкнул я и побежал обратно.
* * *
Примечательно, что ложь про сибирскую язву сработала так, как надо! Сотрудники клиники разбегались, как тараканы от дихлофоса, когда я вёл каталку с Викой в единственную свободную боксовую палату реанимации.
Охранники, которых Дима всё-таки прислал, стояли у дверей с таким видом, будто внутри не девчонка с проклятием, а контейнер с плутонием. Никто не хотел лишний раз подходить.
Лиза уже была внутри. Она подключила аппаратуру, её руки двигались быстро и чётко. Ни единой ошибки. Девушка молча подала мне интубационную трубку, когда я кивнул, и подготовила ларингоскоп.
– Давай, – я взял трубку.
Вика уже была под действием пропофола, её глаза закрылись. Я ввел сукцинилхолин. Мышцы расслабились, челюсть подалась. Лёгкое движение ларингоскопом – и трубка в трахее. Лиза тут же подключила мешок Амбу, а затем – аппарат ИВЛ. Ритмичное шипение наполнило палату. Девушка больше не дышала сама. Её лёгкие накачивались кислородом механически, а значит, яд не выходил с её выдохом.
– Плазмаферез? – спросила Лиза, уже накладывая жгут на левую руку Вики.
– Да. И гемодиализ. Надо вымыть из неё всю дрянь, что уже гуляет по крови.
Я подключил магистрали. Кровь Вики начала медленно вытекать по трубкам в аппарат, проходить через центрифугу, где плазма с растворённым в ней токсином отделялась от эритроцитов и возвращалась обратно с заменителями. Параллельно диализный аппарат вычищал её почки.
Я стоял, глядя на мониторы, и ждал.
Система молчала. Задание, которое требовало извлечь объект, всё ещё висело в углу моего зрения, но текст перестал пульсировать. Он словно завис, пытаясь осмыслить мои действия.
А потом…
ВНИМАНИЕ!
Действие носителя заблокировано!
Выделение токсина прекращено!
Статус: носитель временно изолирован.
Диагноз: искусственная кома. Паралич мышечного аппарата.
Внимание!
Из-за невыполнения условия полного устранения угрозы к вам применены штрафные санкции.
Таймер смерти обновлен: 48 часов.
Чего-чего? А где мои дни… что за чертовщина⁈
Мне тяжело далось решение свыкнуться с тем фактом, что у меня есть система. Так же, как и с тем фактом, что в моей голове есть непонятный, неизвестный старик. Правила её игры были мне предельно понятны: искать осколки, лечить пациентов и продолжать жить.
Но сейчас вот этот вот штраф напомнил мне прочитанную ранее книгу из корейской литературы. Мол, не играешь по правилам? Жопа тебе, доктор Ким.
И это говорило о многом. Например, что система – это не ИИ, а нечто живое, что следит за всеми моими действиями. И велик шанс того, что тот самый старик, который напрочь игнорировал вопросы о себе, – и есть та самая система.
Ещё у меня была догадка, которую не хотелось проверять. Как только интеграция заполнится до ста процентов, я перестану быть человеком. Система возьмёт контроль над моим телом, как было с проклятым ранее.
И, что было самым печальным, выбор свой я уже сделал. Получил штраф. Система наказала меня за неповиновение, и уже ничего не изменить.
«Хитро ты придумал, хирург, – Старик услышал мои „догадки“. – Но они лишь на долю верны. Когда-нибудь, когда я получу контроль над твоим телом, мы обо всём поговорим. А теперь что будешь делать? Предпочтёшь сдохнуть?»
– Я предпочитаю победу, – огрызнулся я. – У нас есть сорок восемь часов…
«У тебя, – хмыкнул Старик. – У меня времени гораздо больше».
Оставив внутренний шизо-диалог, я повернулся к Лизе, которая в данный момент проверяла скорость инфузии. Она словно почувствовала мой взгляд и обернулась.
– Ну? – её голос был тихим. – Что дальше?
– Теперь ждём, – я устало опустился на стул у стены. – Токсин перестанет поступать в воздух. Те, кто отравился, должны начать приходить в себя, когда их кровь очистится антитоксином. А Вика… Вика будет спать.
Лиза подошла ко мне. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я снова почувствовал запах её духов, смешанный с антисептиком. Она присела на корточки, так что её лицо оказалось на уровне моего.
– Саша, – её голос был непривычно мягким, без обычных игривых ноток. – Я всё понимаю, но что это такое? Почему ты уверен, что если Вика спит, то все остальные пойдут на поправку? Что происходит? Ты не хочешь мне объяснить⁈
– Нет, – я устало прикрыл глаза. – Просто знай: я соврал Диме. У неё нет язвы. Но доказывать что-то консилиуму я не буду. Надоело.
– Я знаю, что ты соврал, – спокойно ответила она. – Я видела её анализы. И я видела зелёный пот, Саша.
Видела? Я думал, он есть из-за моего навыка…
– Я не слепая, – продолжила она. – И мне кажется, ты чего-то не договариваешь… Мне порой кажется, что ты одновременно здесь и блуждаешь в своих мыслях… скажи мне, что с тобой произошло⁈
– Лиз… – я открыл глаза. – Поверь, мне…
– Не надо, – она покачала головой и вдруг сделала то, чего я никак не ожидал.
Она просто положила свою ладонь на моё колено. Без кокетства, без попытки погладить или соблазнить. Просто жест поддержки.
– Ты спасаешь людей. Я вижу это. И мне плевать, как ты это делаешь. Я помогу тебе.
– Спасибо, – тихо сказал я. И впервые за долгое время сказал это искренне.
Она чуть сжала моё колено и встала.
– Я скажу Семёну Ильичу, что тут карантин по язве. Пусть носа не кажет. А ты… ты отдохни. Ты выглядишь как смерть.
– Комплимент от медсестры? – хмыкнул я.
– Констатация факта, доктор Ким, – она слабо улыбнулась и вышла.
* * *
Следующие несколько часов были просто отвратительными.
Дима, напуганный до усрачки моей байкой про сибирскую язву, умудрился закрыть половину реанимации на карантин. Света, которая пыталась пронести в отделение чай, была остановлена охраной и чуть не расплакалась, когда Лёха с абсолютно серьёзной физиономией заявил:
– Тут биологическая угроза первой степени, марш в ординаторскую!
Больничное радио, естественно, сошло с ума. Версии множились, как кролики: от теракта до пришествия антихриста. Но меня это больше не волновало.
Когда всё закончится – а я обязательно найду решение, – мне крышка. Нужно будет выкручиваться из ситуации всеми доступными способами.
Но сейчас не об этом. Вика спала, аппарат ИВЛ размеренно вталкивал в её лёгкие кислород, диализ шуршал, перекачивая кровь. Я каждые полчаса проверял показатели. Токсин в её крови падал.
Зелёные нити, которые я видел сквозь «Видение Аномалий», бледнели. Они не умирали, нет, но их пульсация замедлилась, синхронизируясь с механическим ритмом аппаратов, а не с её собственным сердцем. Я запер паразита в клетке из медицинских препаратов и трубок.
А вот остальным пациентам стало легче. Как только мы прекратили поступление нового токсина, сыворотка начала работать. К вечеру сын мэра уже материл врачей, требуя выписку, а инвестор из Москвы пил воду через трубочку и требовал обновить подписку на какое-то приложение.
И, если честно, я устал. Когда понял, что последний пациент выздоравливает и что мне удалось спасти заражённых, пришла самая настоящая усталость. Как физическая, так и умственная. А система тем временем показывала мне время до смерти:
«Интеграция: 21%»
«Срок: 42 часа 58 минут»
Почти сорок три часа… и за это время я должен что-то предпринять.
Но что⁈
Вырезать часть вены? Заменить сосуд? А что, если осколок прорастёт в артерию?
Я рухнул на свой дешёвый диван, даже не снимая ботинок. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений.
* * *
Ночью я проснулся из-за Старика. Он почему-то решил, что я выспался.
«Вставай, сосуд. Дело к полуночи, а ты дрыхнешь, аки пёс на тёплой лежанке».
Я открыл глаза и невольно поёжился. В кабинете было темно, часы на стене показывали два часа ночи, и фактически я бы с удовольствием поспал ещё часов пять!
Но после пробуждения сон как рукой смахнуло. Я встал, умылся холодной водой и направился в реанимацию. Мне нужно было проверить, как ведёт себя осколок в условиях комы.
Коридоры были пустыми, никто не носился, не блуждал, всё было спокойно. На посту я застал задремавшую дежурную медсестру, не стал её будить и пошёл в реанимацию. Охрана, к слову, не задавала вопросов, когда я пошёл в карантинную зону. Видимо, Дима так сильно напугал персонал, что они предпочитали делать вид, что этого крыла просто не существует.
Внутри палаты было тихо. Ну, практически – если не считать писк кардиомонитора и мерный шум аппарата ИВЛ. Я остановился у кровати и молча смотрел на свою пациентку. К ней тянулось с десяток трубок: от диализа, от инфузомата, от ИВЛ. Она была похожа на спящую принцессу из сказки. Вот только принца с мечом тут не было. Был только замученный хирург.
Собравшись с мыслями, я включил «Видение Аномалий».
Зелёные нити в её теле замерли. Они больше не пульсировали, а впали в спячку вместе с хозяйкой. Осколок никуда не пропал.
– Ну и что мне с тобой делать? – тихо спросил я, глядя на этот осколок.
И в этот момент система снова подкинула сюрприз. Передо мной всплыло новое окно, но не красное и не предупреждающее. Оно было серым.
ВОЗМОЖНОСТЬ МЕНТАЛЬНОГО КОНТАКТА С НОСИТЕЛЕМ
СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ: ИСКУССТВЕННАЯ КОМА, АКТИВНОСТЬ КОРЫ ГОЛОВНОГО МОЗГА 15%
ВНИМАНИЕ: ОБЪЕКТ КЛАССА ПРОКЛЯТИЕ МОЖЕТ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДАННЫЙ КАНАЛ СВЯЗИ!
Ментальный контакт? Что за бред?
Но, прежде чем я успел хоть что-то сделать, веки Вики дрогнули.
Я охренел, ибо это было невозможно! Она была под таким количеством препаратов, что её мозг был в отключке! Но по какой-то причине она резко распахнула глаза.
Я чуть наклонился, не веря тому, что видел… Её зрачки были неестественно чёрными. Ни белков, ни радужки. Только два провала, уставившихся на меня с бледного лица.
Я машинально отшатнулся…
– Что за херня…
Но жуть на этом не прекратилась. Она попыталась заговорить! Её губы шевелились, но звука не было. Ибо трубка во рту, да и аппарат ИВЛ работал как надо…
Но буквально через мгновение всё изменилось. В моей голове зазвучал новый голос. Не Старика, не моей «шизофрении»! А женский, отстранённый и какой-то уж слишком безэмоциональный.
«Ты думал, ты один такой, Доктор?»
Я смотрел в эти чёрные глаза и не мог пошевелиться. Система перед глазами бешено мигала предупреждениями об угрозе, но я их не читал. Я был прикован к этому взгляду.
– Кто ты? – хрипло спросил я вслух, понимая, насколько глупо звучит мой вопрос.
Губы Вики снова дрогнули. Уголок рта чуть приподнялся, образуя подобие усмешки.
«Я – та, кто наблюдал. Я – та, кто ждал. Их тысячи, Доктор. И они уже знают о тебе».
Так, пора бы привыкнуть к тому, что моя жизнь отныне ненормальная. Понимая, что ситуация уже произошла, я решил продолжить диалог. И, что самое главное, получить хоть какую-то информацию!
– Знают, ну… – протянул я, полушёпотом. – Окей. Кто такие «они»?
«Носители. Пустые. И те, кто ещё не стал пустым, но уже слышит голос осколков!»
О, это уже интересненько. Значит, Старик – это осколок. Моя теория подтверждается.
«Ты интересный экземпляр, Доктор. Ты пытаешься играть по своим правилам. Гиппократ против нас… – голос в голове рассмеялся. – Это забавно».
Нас? Окей, их много… она не «соврала».
– Давай ты отпустишь девушку? М? Зачем тебе она?
Но «голос» не слышал моего вопроса. Или слышал, но решил, что ответ мне не нужен или я его не достоин.
«У тебя ничего не получится. Ты не сможешь вечно прятать меня в этом спящем теле. Я вырвусь. И когда это произойдёт… Ты пожалеешь обо всём, что сделал!»
Глава 11
Я – следующая цель?
Утро началось с того, что я возненавидел будильник. Хотя я это делал регулярно. После «трезвона» попытался разлепить глаза, но с первого раза не получилось. Уж больно сильно хотелось спать.
Прошедшая ночь была слишком «жёсткой» по всем критериям. После короткого разговора с «носителем», а точнее, с самим проклятием, на меня напала такая адская усталость, что я поспешил ретироваться в свой кабинет.
И сейчас, интеграция висела на двадцати двух процентах, а жить мне осталось девятнадцать часов.
К слову, время до смерти было лучшим мотиватором пахать дальше. И ничто так сильно не бодрило, как напоминание о собственной скорой кончине.
Что делать с девушкой, которая была биологической бомбой, я тупо не знал. И не представлял…
Я сполз с дивана, чувствуя себя так, будто меня всю ночь пропускали через мясорубку, а потом заботливо собрали обратно, но перепутали пару деталей.
Сердце ныло. Была тупая тянущая боль где-то в глубине грудной клетки, но терпимая. Кардиомиопатия напоминала о себе. Идиопатическая, мать её. Что в переводе с медицинского означает: «Мы понятия не имеем, почему вы умираете, но факты налицо».
«Ну что, сосуд, выспался», – забормотал Старик в моей голове.
И чего тебе надо так рано? Интересно, а он сам-то спит?
«Се денёк новый занимаемся! Али померещилось, яко грудь жмёт? Не сумневайся, хирурге. То не прострел, то руина».
– Отстань, – прохрипел я, направляясь в санузел. – Без твоих комментариев обойдёмся.
Умылся холодной водой, быстренько почистил зубы и поднял голову… посмотрел на себя «красивого». И, если честно, картина была так себе. Рубашка в пятнах от кофе, халат помятый. В общем, элегантность, собранная на помойке. Но ладно одежда… лицо – вообще атас. Небритое, мятое, с большущими мешками под глазами.
Мне… кажется, срочно требуется здоровый сон, массаж и что-нибудь для релакса.
Переоделся в сменный комплект, который хранил в шкафу как раз для таких «ночёвок». Халат, понятное дело, взял чистый, как и рубашку. Галстук сегодня надевать не стал. В горле что-то давило, не хватало ещё уснуть от удушья на плановом осмотре.
Выйдя из кабинета, тут же столкнулся с Лизой. Она то ли подслушивала, то ли сторожила меня.
– Саша, – она подошла ближе, и я снова уловил запах её духов. – Ты опять спал в кабинете? Ты же выглядишь… мм…
– Как бомж? – усмехнулся я.
– Нет, – отрезала она, и в этот раз в её голосе не было обычного кокетства. – Ты вообще кушал? Или опять перебивался бутербродами?
– Лиз, какая разница, вот честно⁈ Чего хотела?
Мой ответ не понравился ей.
– Да мне интересно… как там пациент с… сибирской язвой? – Лиза понизила голос, оглядываясь по сторонам.
Мне на миг показалось, словно мы обсуждаем что-то очень запрещённое. Уж больно много паники было в её телодвижениях.
– Спит, – коротко ответил я. – Её бактерия тоже нуждается в восьмичасовом сне.
Лизе шутка не зашла. Она прищурилась, губы стянулись в тонкую линию, и следом она процедила:
– Саша, я серьёзно! Никто ничего не знает, ты никому ничего не говоришь! Я вообще не понимаю, почему Дима не задаёт вопросов! Ты, может, объяснишь мне, что с ней происходит⁈
Я не стал ничего отвечать на это. Ну а смысл? Я сам не знаю, как всё это правильно преподнести…
Мимо нас по коридору пронеслась Света с охапкой простыней в руках. Заметив нас, она, как и всегда, покраснела до кончиков ушей, пискнула: «Доброе утро, Александр Сергеевич!» – и… рванула дальше так, словно мы ей что-то высказать должны были.
Я понимал, что будет дальше. Света, скорее всего, решила, что я и Лиза всю ночь проторчали в моём кабинете. Ибо лицо у меня было такое себе.
Так что к обеду вся клиника будет судачить об этом, во всех прелестях, со всех пикантных сторон.
– Ничего с ней не происходит. Вирус, – я устало хмыкнул, наблюдая, как Света скрывается за углом. – А тебе-то чего? Она мой пациент, а если Дима хочет узнать диагноз, пусть зайдёт в электронный больничный лист.
Лиза фыркнула, но смех получился нервным. Она шагнула ко мне, и её рука легла на моё предплечье. Жест был заботливым, но от её прикосновения у меня снова неприятно дёрнулось сердце. Система в голове тут же подсветила:
«Пульс 98. Давление 135/90».
Спасибо, кэп.
– Ты сам-то как? – её голос стал тише, из него исчезла начальственная требовательность, осталась только тревога. – Я ведь права, ты опять не выспался?
Она прищурилась и дополнила:
– Можешь не отвечать. Сама вижу!
– Я хирург, Лиз. Недосып – это наша профессиональная деформация. Просто сегодня ещё и ночь была тяжёлой. Выдохни.
Я аккуратно снял её руку со своего локтя.
– Лиз, мне нужно идти. Кто там у меня первым?
Она поджала губы, но отступила. Поняла, что сейчас не пробьётся.
– Свиридова. Жена нашего любимого сахалинского олигарха, – Лиза закатила глаза. – Требует только тебя! Говорит, у неё «духовное одиночество»!
– Ё-моё…
– А ещё генерал Басманов. Кажется, у него обострение… ну, сам понимаешь, чего.
– Духовное одиночество? – я скривился. – Прекрасно. Скальпелем я его, конечно, не вырежу, но могу попробовать терапию шоком. Ладно, пошёл точить топор.
Я развернулся и зашагал к лестнице. Спина ныла, в груди неприятно покалывало, а перед глазами висел этот дурацкий таймер.
Чёрт. Время-то идёт, а выхода я так и не нашёл.
* * *
Первой на сегодня стояла Элеонора Марковна. Жена олигарха, владельца половины торговой сети в области. Пятьдесят три года от роду, подтянута, накачана ботулотоксином так, что лицо казалось маской из латекса, а скулы могли бы резать стекло. Она сидела в кресле в ожидании, одетая в пончо из викуньи, и теребила в руках сумочку от Эрмеса. Размер этой сумочки явно не позволял положить туда даже кошелек, но кто я такой, чтобы судить о моде?
– Александр Сергеевич! – она томно закатила глаза, когда я вошёл в кабинет. – Наконец-то. Я уже думала, вы про меня забыли.
– Элеонора Марковна, – я кивнул, садясь за стол и открывая её карту. – На что жалуемся?
– Ой, доктор, – она всплеснула руками. – У меня такое состояние… Тоска. Душа болит! Сердце щемит!
Ага. Знаем мы такое, слышали. Как «баронесса» говорит. Да-да, та самая. Лёши только не хватает.
– Муж вечно в разъездах, дети в Лондоне… – продолжила женщина. – Духовное одиночество, вот как это называется! Выпишите мне что-нибудь от этого, а?
Я не сразу нашёлся, что ответить, уж больно это было смешно. Да и голос в моей голове начал хихикать. Это было так себе по ощущениям.
«Духовное одиночество! Ох, бабы… Ей бы мужика в штанах да без визы – и запоёт соловьём!».
– Элеонора Марковна, – я сложил руки на столе и посмотрел на неё совершенно серьёзно. – Лечением духовного одиночества у нас в клинике не занимаются. Для этого есть психотерапевты. Могу порекомендовать отличного специалиста.
– Психотерапевты – для слабаков! – она возмущённо фыркнула. – Мне нужны таблетки! Сильные! Чтобы с утра выпила – и как заново родилась. Вы же хирург, вы можете вырезать эту тоску?
Я едва не поперхнулся…
Вырезать тоску? Ага! Если бы скальпель работал с хандрой, я бы уже вскрыл себе череп и вырезал эту чёртову систему. Как и голос…
– Вырезать я вам ничего не буду, – сухо ответил я. – Но кое-что предложу.
Я открыл блокнот, выписал рецепт. Аспирин и витамин D в лошадиной дозировке. И всё. Зато написал латинскими буквами, витиевато, так, чтобы фармацевт в аптеке ахнул от важности рецепта.
Пациентам такого уровня часто нужна не химия, а сам факт того, что им выписали «особое» лекарство.
– Пейте по одной утром, – протянул ей бумажку. – И, Элеонора Марковна, купите собаку! Большую. Или двух! А вообще, лучше овчарку!
Она вытаращила глаза. Потом медленно взяла рецепт, прижала его к груди и вдруг расплылась в улыбке:
– Овчарку? Хм… А знаете, мой муж ненавидит собак. Пожалуй, это отличная идея!
Она поблагодарила меня и вышла, оставив за собой шлейф духов и ощущение полного абсурда происходящего. Я устало потёр лоб. Сердце снова кольнуло. Система перед глазами мигнула, показав пик давления, но я отмахнулся.
Следующим был генерал-майор в отставке Пётр Семёнович Басманов. Семьдесят один год, грудь в орденах, взгляд как у волкодава, который не добыл кость. Он вошёл в кабинет тяжело, опираясь на трость, но спину держал так прямо, что мне захотелось сесть ровнее.
– Доктор, – прогудел он басом, не поздоровавшись. – Без лишних слов. У меня геморрой. И я не позволю никому ковыряться там, пока мне не обещают, что будет не больно.
– Пётр Семёнович, – я встал и указал на кушетку. – Любая операция – это вмешательство. Но вам не о чем переживать. Если вам будет спокойнее, то есть малоинвазивные…
– Мне плевать на инвазии! – рявкнул он. – Я в восемьдесят шестом в Афгане из своей ноги три пули вытащил без всяких-яких! А тут…
Он замолк, увёл взгляд в сторону и тихонько добавил:
– Ладно… Но чтобы не больно, слышите?
– Слышу, – кивнул я. – Давайте сначала осмотр.
Он неохотно лёг. Я натянул перчатки, подготовился… в нашей профессии есть много неприятных вещей… так что без особых подробностей.
В общем, как только я начал осмотр, система ожила. Вместо привычного «сканирования здоровья» перед моими глазами вспыхнуло тревожное окно.
ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: КЛЕТОЧНОЕ ИСКАЖЕНИЕ
Локализация: Прямая кишка, нижняя треть. Слизистая оболочка.
Статус: Предраковое состояние
Вероятность малигнизации (перехода в рак): 89% в течение 6 месяцев.
Стандартная диагностика: Не определяет.
Это было очень хреново…
Пальцы машинально нащупали маленькое уплотнение. На обычном осмотре любой врач бы списал это на воспалённый узел, но система уже всё подсказала.
– Ну что там, доктор? – нетерпеливо буркнул генерал, пытаясь обернуться. – Нашли своего врага?
Я выпрямился, коротко кивнул и начал снимать перчатки.
– Пётр Семёнович, – я сел на стул рядом с кушеткой. – Одевайтесь.
Он хмыкнул, слез с кушетки, застегнул брюки и посмотрел на меня с явным подозрением:
– По лицу вижу, что не геморрой.
– Геморрой у вас тоже есть, – хмыкнул я. – Но проблема в другом. Я нащупал новообразование. Полип, если говорить простым языком.
Он нахмурился, явно пытаясь понять, о чём речь, и буквально через полминуты выпалил предположение:
– Рак?
– Пока нет. Но, если мы его не удалим, через полгода будет рак прямой кишки. Это очень плохо, Пётр Семёнович.
В кабинете повисла тишина. Генерал стоял, тяжело дыша, и я видел, как по его лицу пробежала интересная эмоция. Нет, он не боялся, скорее, он начал злиться, что в «тылу» появился неожиданный враг.
– И что делаем? – спросил он тихо.
– Удаляем. Завтра же. Эндоскопически, через задний проход, без разрезов. Вырежем этот полип с запасом здоровой ткани. И да, я обещаю, будет не больно. Я лично прослежу за анестезией.
Он посмотрел мне прямо в глаза, словно ожидал каких-то дополнений, но я молчал. Так что, свыкнувшись с мыслью, он дал «добро»:
– Как скажете, Александр Сергеевич.
Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Обернулся:
– Доктор. Если вы никому об этом не скажете, спасёте меня… Я… я не забуду. Я не последний человек в городе! У меня есть связи! Вы… сможете на меня рассчитывать!
– Постараюсь не подвести, Пётр Семёнович.
Дверь за ним закрылась. Я выдохнул и откинулся на спинку стула. Сердце снова стукнуло неровно, с перебоем. Красный таймер в углу зрения насмешливо показывал: «40 часов 48 минут». Я, получается, уже почти спас жизнь генералу, и при этом сам умирал. Ирония, которую я бы оценил.
Остальные пациенты прошли как в тумане. Была там дама с подозрением на мастопатию, был парень с грыжей, была ещё одна VIP-персона: депутат, требующий справку для бассейна, хотя от него несло перегаром на три метра. Я кивал, писал, назначал. Руки двигались на автомате. Мозг был занят другим.
Как только выдавалась свободная минута, я поглядывал на свою правую ладонь. Геометрический рисунок, оставшийся от первого осколка, не исчезал. Круги, линии… Он стал чуть ярче после того, как я поглотил осколок на улице. Система интегрировалась на двадцать два процента. Что будет, когда дойдет до ста? Голос Старика утверждал, что он возьмёт контроль. Но после разговора с Викторией – или с тем, кто сидел в Виктории,– я сомневался, что всё так просто. Осколки разные. Тот, что в девушке, был агрессивным инкубатором. Мой – своеобразным гибридом сутенёра и комментатора.
