Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)
Я вытащил иглу из своей руки. Кровь в шприце не была похожа на кровь. Она была как жидкий гранит, тяжёлая и маслянистая, с едва заметным зелёным отливом. Антидот. Или яд. Сейчас мы узнаем.
– Готовься к компрессии, – сказал я Лизе. – Если его сердце остановится, жми на грудь со всей дури.
Я наклонился над вскрытой грудной клеткой. Кристалл пульсировал всё быстрее. Чёрные корни уже добрались до аорты. Пора.
Ввёл иглу прямо в центр чёрного кристалла.
Сопротивление было нулевым. Игла вошла, как в масло. Я надавил на поршень. Медленно. Каплю за каплей вгоняя свою мутировавшую плазму в чужое ядро.
А вот реакция была мгновенной.
Кристалл будто бы взвыл. Не звуком – вибрацией, которая отдалась у меня в зубах. Из раны брызнула чёрная субстанция, смешанная с моей тёмной кровью. Тело бродяги снова выгнулось, из горла вырвался хрип, похожий на лязг ржавых петель.
– Давление! – заорал Паша, глядя на монитор. – Пульс есть! Нестабильный, но есть!
Я смотрел на кристалл. Моя кровь растворяла его. Багровое свечение тускнело, чёрные грани трескались, как лопнувший лёд. Но вместе с кристаллом гасло и сердце. Оно билось всё слабее, сбивчиво, как заглохший мотор.
– Ещё! – шептал я, давя на поршень до упора. – Давай, сука, работай!
Кристалл лопнул. Внутри груди раздался тихий, противный хруст. Осколки тьмы распались, растворяясь в моей крови. А сердце… сердце остановилось.
Прямая линия на мониторе. Пронзительный писк.
– Асистолия!
Я стоял над ними, сжимая пустой шприц. Внутри была пустота. Я убил его? Я только что уничтожил единственную вещь, которая заставляла его сердце биться, и заменил её на… что? На надежду?
– Адреналин! – крикнул я, кидая шприц на пол. – Внутрисердечно! Прямо сейчас!
Паша, который стоял в ступоре, очнулся. Схватил ампулу. Вскрыл. Набрал. Вколол в обнажённое сердце.
Одна секунда. Две. Три. Писк монитора не прекращался. Лиза продолжала качать, пот катился по её лицу. И вот тогда моё сломанное ребро решило напомнить о себе. Острый обломок, который царапал мне лёгкое, вдруг провалился глубже. Боль была такой, что я зашатался, хватаясь правой рукой за край каталки. В глазах потемнело.
Но я не упал. Потому что в этот момент на мониторе появилась зубчатая линия.
Не прямая. Зубчатая. Широкая, уродливая, но живая. QRS-комплекс. Систола.
– Есть пульс! – выдохнула Лиза, откидываясь назад. Её руки дрожали. – Господи… есть пульс.
Я смотрел на вскрытую грудь. Сердце билось. Само. Без чёрного кристалла. Моя кровь, введённая в ткань миокарда, как будто заменила собой утраченный стимулятор. Аномалия подавила аномалию, но не уничтожила носителя. Тьма отступила, оставив после себя лишь странные чёрные шрамы на ткани сердца.
– Закрывайте, – прохрипел я, сползая по каталке на пол. Боль в боку пульсировала в такт моему сердцу. – Шейте. Быстро.
Мир расплывался. Таймер в глазах снова выдал каскад иероглифов, потом сменил их на привычные цифры: «13 дней 15 часов». Я добавил себе время. Я спас человека. Но я точно знал, что заплатил за это гораздо больше, чем просто кровью.
Я сидел на грязном полу приёмного отделения, прислонившись спиной к стене, а вокруг меня бушевала обычная больничная жизнь: Паша накладывал швы, Лиза командовала медсёстрами, кто-то кричал, кто-то плакал. А я думал о том, что кристалл в сердце бродяги – это не просто случайность. Кто-то поместил его туда. Кто-то проводит эксперименты.
И этот кто-то очень скоро придёт за мной.
Глава 23
Неотложная этика
Знаете, в чём главная проблема медицинской этики? Она написана для идеального мира. Для мира, где пациенты не превращаются в ходячие костяные ежи, а вены хирурга не перекачивают жидкий обсидиан. Гиппократ, великий старикан, явно не предусматривал варианта, когда твой пациент вот-вот взорвётся, забрав с собой половину приёмного отделения.
Я сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел на бродягу. Тот хрипел, его грудная клетка ходила ходуном, а чёрные вены под кожей пульсировали всё быстрее. Моя временная инъекция лишь притормозила мутацию. Кристалл в его сердце понял, что его травят, и теперь вдавливал педаль газа в пол. Двенадцать минут? Да у нас оставалось от силы пять. Может, даже меньше.
Система перед глазами истерично мигала, подсвечивая красным таймер: «13 дней 15 часов». Если эта тварь вырвется наружу, мой таймер можно будет смело обнулять.
– Ким, – Паша стоял надо мной, весь в крови, с трясущимися руками. В его глазах читался классический вопрос: «Мы что, в аду?». – Что дальше? Он же… он же сейчас лопнет.
– Не лопнет, – я с трудом поднялся на ноги. Сломанное ребро ныло, но адреналин – отличный анальгетик. Я окинул взглядом разгромленный коридор. Лиза сжав челюсти, держала расширитель. Санитар Валера переминался с ноги на ногу, боясь отойти. И где-то там, в глубине клиники, бегала Света с пирожками.
Мне нужно было решение. Быстрое. Грязное. Абсолютно невозможное с точки зрения нормальной медицины.
– Лёха! – заорал я так, что связки едва не лопнули.
Из-за спин столпившихся медсестёр вынырнул мой друг. Бледный, с вытаращенными глазами, но живой.
– Чего орать-то? – он подбежал ко мне, шепотом матерясь. – Я тут уже чуть концы не отдал от твоих фокусов, Сань!
– Слушай меня внимательно, – я схватил его за отворот халата, притянув к себе. Говорил быстро, чеканя слова. – В морге, в третьем холодильнике, лежит донорское сердце. Из областной, который нам привезли позавчера. Группа третья отрицательная. У нашего пациента, скорее всего, вторая положительная, но мне плевать. Неси его сюда. Быстро!
Лёха уставился на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Причём голова с ушами летучей мыши.
– Сань, ты сбрендил? – зашипел он. – Оно несовместимое! У него отторжение пойдёт в ту же секунду! Ты его убьёшь!
– Я его сейчас спасу! – рявкнул я в ответ. – Я сделаю ему плазмофильтрацию прямо на столе. Очищу кровь от антител. Свою плазму волью. Я смогу обмануть систему, Лёха! Но без насоса у меня нет времени! Неси сердце, или этот мужик превратится в хрен знает что и порвёт нас всех на лоскуты!
Лёха замер. Секунду смотрел мне в глаза. Видимо, увидел там что-то такое, что заставило его поверить. Или просто решил, что спорить с маньяком – себе дороже. Он кивнул, развернулся и рванул в сторону лестницы, сбивая на ходу зазевавшихся врачей.
Я повернулся к Паше и Лизе.
– Готовьте лоток с инструментами. Обшивайте поле. Лиза, мне понадобится твой профессионализм. Будешь ассистировать.
– Саша, – голос Лизы дрожал, но руки, державшие крюки, были каменными. – Ты же понимаешь, что пересадка сердца в приёмном отделении, на каталке, без аппаратуры… Это же…
– Это неотложная этика, Лиз, – я устало усмехнулся. – Когда выбор стоит между «сделать невозможно» и «все умрут», мы выбираем «невозможно». Привыкай.
В этот момент над моим ухом раздался томный вздох. Я аж вздрогнул. Прямо за моим плечом, будто из ниоткуда, материализовалась Анастасия. Пациентка с воспалением лёгких и воспалённым же мозгом. Халат она так и не удосужилась застегнуть, и её слишком откровенная ночная сорочка сейчас контрастировала с залитым кровью полом просто кричащим диссонансом.
– Доктор Ким… – она прижала руку к груди, и её глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. – Вы такой решительный. Такая власть над жизнью и смертью… Это так возбуждает. Может, после того как вы тут закончите, вы проверите мой пульс? Он такой частый, когда вы рядом…
Я медленно повернулся к ней. Левая половина моего лица, наверное, была заляпана кровью бродяги, а правая – моей собственной. Выглядел я, как Фредди Крюгер после смены на мясокомбинате.
– Анастасия, – прошипел я, склоняясь к ней. – Если вы сейчас же не уберётесь в палату, я лично пересажу вам сердце этого бродяги. Без наркоза. Вам понятно?
Она пискнула, её румянец сменился меловой бледностью, и она растворилась в воздухе быстрее, чем улики с места преступления.
– Любовь зла, – хмыкнула Лиза за моей спиной. Было в её голосе что-то болезненно-едкое. Ревность? Вот только времени разбираться с чужими комплексами у меня не было.
Тридцать секунд показались тридцатью годами. Но вот загрохотали шаги, и в коридор влетел Лёха. В руках он сжимал стерильный бокс, из которого валил холодный пар.
– Держи! – он чуть не уронил бокс мне на ноги. – Я хладагент даже не снял! Сань, если нас поймают за воровство донорских органов, нас посадят. Вместе. В одну камеру.
– Не поймают, – я вскрыл бокс. Там, на ложе из льда, лежало сердце. Чужое. Несовместимое. Но живое. Или то, что должно было стать живым.
Я повернулся к каталке. Время вышло. Бродяга больше не хрипел. Его тело начало неестественно выгибаться. Кожа на груди лопнула, и наружу показались концы чёрных рёбер, похожих на клешни. Кристалл внутри пульсировал багровым светом, заливая всё вокруг зловещим свечением.
– Лёха, держи его ноги! Валера, навались на плечи! Лиза, скальпель! – команды слетали с моих губ автоматически.
Я не стал церемониться. Вскрыл грудную клетку шире. Косторезы в ход не пошли – не было времени. Я просто вложил в удар скальпеля всю ярость и весь вес своего тела. Хруст. Кровь брызнула фонтаном, залив мне лицо, но мне было плевать.
Вот оно. Сердце. Опутанное чёрной сетью, с пульсирующим ядром в центре.
– Стетоскоп мне! – рявкнул я.
Лиза сунула мне в уши трубку. Я прижал мембрану к своей груди. Своё сердце билось тяжело, гулко. А потом я переключился на пациента. Тишина. Только свист воздуха в разорванной плевре.
Решение принято. Я не дам ему стать монстром.
Скальпель скользнул по тканям, отсекая аорту и лёгочные вены. Я вырезал кристалл вместе с сердцем. Это было грубо, топорно, но эффективно. Как только чужеродный орган покинул грудную клетку, тело бродяги обмякло.
Прямая линия на мониторе. Пронзительный, бесконечный писк.
– Асистолия, – констатировал Паша бледными губами. – Мы его потеряли.
– Заткнись и готовь канюли! – я бросил заражённое сердце в тазик, который Лиза тут же накрыла простынёй. – Лиза, подавай донорское!
Она выхватила сердце из бокса. Холодное, склизкое, абсолютно не подходящее этому человеку. Но это был насос. А мне нужен был насос.
Я уложил донорское сердце в пустую грудную клетку. Начал сшивать. Нить рвалась. Кровотечение было жутким, сосуды не держали форму. У нас не было зажимов, не было аппаратуры для обхода. Паша стоял столбом, не зная, за что хвататься.
– Ким, он же истечёт кровью! – кричал Паша. – Аорта не держит!
– Держи крюки! – я оттолкнул его.
Мои пальцы двигались с бешеной скоростью, но этого было мало. Кровь текла. Моя левая рука, мёртвая и холодная, вдруг дёрнулась. Система перед глазами вспыхнула новым сообщением:
ВНИМАНИЕ!
ДЕЙСТВИЕ АНОМАЛИИ КЛАССА «КОНТРОЛЬ»
ВОЗМОЖНОСТЬ: БИО-КЛЕЙ (АУТОПЛАЗМА)
ВАШИ ВЕНЫ МОГУТ СЛУЖИТЬ ШОВНЫМ МАТЕРИАЛОМ И КАТАЛИЗАТОРОМ РЕГЕНЕРАЦИИ
Я посмотрел на свою левую руку. Чёрные вены вздулись под серой кожей. Они манили. Они предлагали.
– Какого хрена, – пробормотал я. Ну а что? Терять мне было нечего. Кроме рассудка, но он уже давно упаковал чемоданы.
Я прижал левую руку к краю разорванной аорты. И произошло чудо. Или проклятие. Моя кожа словно расплавилась. Тонкие чёрные нити потянулись из моих вен, вплетаясь в ткани пациента. Они окутывали сосуды, склеивая их, сплетаясь в прочный каркас. Это было похоже на то, как паук плетёт паутину, только пауком был я, а паутиной – моя собственная мутировавшая кровь.
– Господи… – прошептала Лиза, глядя на мою руку. – Саша, что это?
– Био-клей, – сквозь зубы процедил я. – Новейшая разработка. Не отвлекайся!
Но сердце не билось. Донорский орган лежал в груди мёртвым грузом. Плазмофильтрация? К чёрту плазмофильтрацию! Моя кровь уже смешивалась с его кровью через эти жуткие швы. Она переписывала его иммунный ответ. Я был живым иммунодепрессантом.
Сердце нужно было запустить. Массаж. Прямой массаж сердца.
Но у меня обе руки были заняты. Правая сшивала, левая «плела паутину».
– Паша! – рявкнул я. – Массаж! Дави на сердце!
Паша в панике сунул руки в грудную клетку. Он давил аккуратно, нежно. Как медбрат на практике.
– Сильнее! – заорал я. – Ты не грудничка трогаешь! Раздави его! Мне нужно давление!
– Я сломаю ему рёбра! – Паша чуть не плакал.
– Они уже сломаны! Дави, мать твою!
Он надавил. Слабо. Сердце дёрнулось, но не сократилось.
Всё. Моё терпение лопнуло. Я выдернул левую руку из раны. Чёрные нити с влажным хрустом оторвались от сосудов, оставаясь в теле пациента и продолжая удерживать швы. Я оттолкнул Пашу так, что он отлетел к стене, и вогнал свою мёртвую кисть прямо в грудь бродяге.
Я обхватил донорское сердце левой рукой. И сжал.
Система взвыла:
АКТИВИРОВАНА ФИЗИЧЕСКАЯ СИЛА НОСИТЕЛЯ
ВНИМАНИЕ: КОНТРОЛЬ ДАВЛЕНИЯ!
Хруст. Это хрустели оставшиеся целыми рёбра. Моя левая рука, соскучившаяся по настоящей работе, сдавила сердце с такой силой, что оно буквально выдавило из себя всю застоявшуюся кровь. Раз. Два. Три. Я работал как поршень. В одной руке я держал скальпель, подправляя мелкие сосуды правой, а левой – сжимал и разжимал чужое сердце, выталкивая кровь в аорту.
Это было безумие. Картина апокалипсиса. Окровавленный хирург, одной рукой режущий и шьющий, а другой – грубо массирующий сердце прямо сквозь сломанные рёбра. Чёрные вены на моей руке пульсировали, перекачивая какую-то тьму в пациента.
– Давление растёт! – крикнула Лиза, глядя на монитор. – Шестьдесят на сорок!
– Ещё! – я сжал сердце снова.
Мой таймер мигнул. Потом ещё раз. Я чувствовал, как из меня уходит что-то большее, чем просто физические силы. Я делился с ним своей аномалией. Своим временем.
Писк монитора сменился редкими, неровными зубцами.
– Есть ритм! – Лиза всхлипнула. – Саша, оно бьётся!
Я медленно вытащил левую руку из груди. Она была покрыта кровью и осколками костей. Донорское сердце, несовместимое, вшитое чёрными нитями моей плоти, сокращалось само. Криво, тяжело, но оно работало.
Я отступил на шаг. Пошатнулся. Лёха подхватил меня за правое плечо, не давая упасть.
– Сань… – он смотрел на меня круглыми глазами. – Ты… ты это реально сделал. На коленке. Пересадил сердце.
– Я врач, Лёх, – я тяжело опустился на пол. Вкус крови во рту стоял такой, словно я жевал ржавые гвозди. – А врачи не сдаются.
Паша стоял у стены, прижимая к груди окровавленные перчатки. Он смотрел на меня так, будто я – инопланетянин.
– Ким… – его голос дрожал. – Твоя рука… и эти нити… Что ты за чудовище?
Я не ответил. Я смотрел на тазик, прикрытый простынёй. На то место, куда я швырнул вырезанное сердце с кристаллом.
Кристалл. Я же так и не нейтрализовал его!
Я потянулся к тазику левой рукой. Откинул окровавленную ткань.
Сердце бродяги лежало там. Мёртвое, серое. А в центре его, словно вросший в плоть паук, поблёскивал чёрный многогранник. Он больше не светился багровым. Он был холодным. И он ждал.
– Пора заканчивать с этим, – пробормотал я, берясь за кристалл.
Как только мои пальцы коснулись граней, система взорвалась радостным уведомлением:
ОБНАРУЖЕН ОСКОЛОК АНОМАЛИИ: НЕЙРО-СИМБИОТ
ИЗВЛЕЧЕНИЕ И НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ…
ВНИМАНИЕ: НЕСТАНДАРТНЫЙ ТИП АНОМАЛИИ!
ПРОЦЕСС…
Я сжал кристалл. В привычной вспышке холода, которая обычно сопровождала поглощение осколков, не было ничего привычного. Вместо того чтобы рассыпаться пылью и влиться в мой таймер, добавив драгоценные часы, кристалл вздрогнул.
И он начал таять. Прямо у меня в ладони. Он не evaporates, как предыдущие находки. Он превращался в густую, маслянистую, чёрную жижу. Живую жижу.
– Что за… – я успел только открыть рот.
Жижа не упала на пол. Она рванулась вперёд. Прямо в мою ладонь.
Боль ударила раньше, чем я успел понять, что происходит. Это было не просто больно. Это было так, словно мне в руку залили жидкий азот, смешанный с кислотой и битым стеклом. Чёрная субстанция вгрызалась в мою кожу. Она находила поры, царапины, проколы от игл, и лезла внутрь.
Мои вены! Она искала мои вены!
Я заорал. Не смог сдержаться. Боль рвала сознание на куски. Я попытался стряхнуть эту дрянь, ударил рукой о каталку, но жижа уже была внутри. Она текла по моим венам вверх. От запястья к локтю. От локтя к плечу.
Я видел это. Сквозь кожу. Чёрный сгусток, похожий на змею, полз по моей руке, расталкивая мою собственную, уже не первую свежесть, кровь.
– Саша! – Лиза закричала, бросаясь ко мне.
– Не трогай! – я отшвырнул её правой рукой. – Назад! Всем назад!
Система перед глазами сошла с ума. Иероглифы, красные ошибки, критические предупреждения – всё слилось в одну пульсирующую кашу.
Моё зрение начало пропадать. Серая пелена затянула мир, превращая лица коллег в размытые пятна. Боль в плече стала невыносимой, словно кто-то медленно выкручивал мне руку из сустава.
Я упал на колени. Хватая ртом воздух. Чувствуя, как чужая воля вползает в моё тело. Как она заполняет собой пустоты, оставленные моим разумом.
Последнее, что я услышал, прежде чем мир окончательно погрузился во тьму – это отчаянный, сорванный крик Лёхи.
– Саша, твоя рука!
И тишина. Густая, абсолютная, в которой я растворился без остатка.
Глава 24
Цена спасения
Очнулся я от того, что кто-то настойчиво тыкал мне в лицо чем-то мокрым и холодным. Первой мыслью было: всё, умер, и патологоанатом Петрович уже начал привычный обряд омовения. Но потом до меня дошло, что мокрое и холодное – это просто полотенце. А вот тыкает мне им в щёку не Петрович, а Лёха. Его рожа маячила прямо надо мной, бледная и окосевшая, словно он только что выиграл в лотерею, но призом оказались бесплатные путёвки на урановые рудники.
– Сань! Сашка! – шептал он надрывно, тыча полотенцем мне в лоб. – Ты живой, да? Скажи что живой, а то я сейчас вообще с ума сойду!
Я с трудом разлепил веки. Глаза резануло светом, в горле першило, словно я наглотался стекловаты. Вокруг была родная ординаторская. Потолок, мухой ползающий по лампе. Запах дезинфекции, старого кофе и чего-то ещё. Этим «чего-то» был я, если быть точным. От меня несло жжёной резиной, кровью и почему-то сладковатой гнилью. Аромат, скажу я вам, ещё тот. Для парфюмерного магазина не подойдёт, а вот для морга – в самый раз.
– Лёха, – мой голос звучал так, будто я проглотил наждачку. – Убери полотенце. Иначе я тебя им придушу.
Он отскочил, как ошпаренный, выронив мокрую тряпку мне на грудь. Я поморщился, пытаясь сесть. Тело слушалось с трудом, правый бок ныл, в голове гудел вязкий туман. Но самое главное – слева, от локтя до кончиков пальцев, я не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Как будто левой руки у меня попросту не существовало.
Медленно, очень медленно, я повернул голову и посмотрел вниз.
Ну, допустим, рука никуда не делась. Вот она. На месте. Вот только теперь она выглядела так, словно я стащил её с выставочного экспоната из кунсткамеры имени Кунста. Кожа на предплечье стала матово-чёрной. Не тёмной, не багровой, а именно угольно-чёрной, словно мне под эпидермис накачали жидкий тушь. Текстура тоже изменилась: плоть казалась плотной, литой, и при этом холодной, как булыжник в январе. И вены… чёрные паутинки, которые раньше ползли от запястья, теперь сливались в сплошной узор, покрывающий всю кисть.
Пошевелить этим куском мракобесия я не мог. Ни на миллиметр. Пальцы застыли полусогнутыми, напоминая когтистую лапу какого-то ископаемого ящера.
Система перед глазами, которая вчера сходила с ума от иероглифов, теперь висела тихой, спокойной плашкой. И написано на ней было следующее:
ОСКОЛОК КЛАССА «СЛИВА»
ИНТЕГРАЦИЯ: 45%
ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ КОНЕЧНОСТИ ЗАМЕНЕНА ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ
СТАТУС: ОРУЖИЕ / МЁРТВЫЙ ГРУЗ
«Слива»? Серьёзно? Я чуть не расхохотался, но вовремя прикусил язык. Из всех возможных названий для древнего артефакта, который переписал мою ДНК и превратил руку в ходячий некроз, система выбрала «Сливу»? Что это вообще значит? Моя рука теперь взрывается, если на неё наступить? Или она просто гниёт, как перезрелый фрукт?
– Сань, ты чего пялишься на свою клешню? – Лёха осторожно подошёл ближе, протягивая мне стакан с водой. Его руки заметно дрожали, вода плескалась через край. – Пей. Ты вчера… того… концы почти отдал.
Я взял стакан правой, живой рукой. Глотнул. Вода была тёплой и противной, но горло прочистила. Левая рука при этом безвольно лежала на коленях, как чужая деталь конструктора, которую забыли прикрутить.
– Как бродяга? – спросил я, отбрасывая пустой стакан на кушетку. Голос окреп, и это уже было хорошо.
Лёха нервно хихикнул. Звучало это так, будто он с трудом сдерживает истерику.
– Бродяга… бродяга – это отдельная песня, Саш. Я, конечно, повидал всякого. И аппендицит у беременных, и вилку в глазнице, и даже как Дима Борисович однажды подавился канапе с икрой. Но чтобы человек без сердца, с третьей отрицательной группой, принял донорский орган на коленке, без иммунодепрессантов, и при этом его тело не отторгло этот кусок мяса в ту же секунду… Это не медицина, Саня. Это хренов мистицизм!
Он начал ходить по ординаторской из угла в угол. Его кроссовки противно скрипели по линолеуму. Лёха взъерошил волосы так, что они встали дыбом, и уставился на меня дикими глазами.
– Я смотрел мониторинг. У него стабильный синусовый ритм! Шестьдесят два удара в минуту! Аорта держит! Кровь… ну, красная, густая, но нормальная! Ты мне объясни, как⁈ Как сердце, которое должно было разорваться от тканевого конфликта, прижилось в грудной клетке алкаша, которого мы соскребли с асфальта⁈
Я устало откинулся на спинку дивана. Как объяснить Лёхе, что моя чёрная плазма – это универсальный растворитель? Что «Слива», поселившаяся в моей руке, переписывает не только мой код, но и код тех, в кого я ввожу свою дрянь? Я не просто пересадил сердце. Я заставил организм бродяги принять его, скрепив сосуды нитями из собственной мутировавшей плоти. Чудо? Безусловно. Только вот за каждое чудо в нашем мире приходится платить, и курс обмена тут просто грабительский.
– Лёха, – я вздохнул, глядя на потолок. – В хирургии есть такое понятие: показания к операции по жизненным. Когда пациент на столе умирает, тебе плевать на группу крови, на совместимость и на протоколы Минздрава. Ты берёшь то, что есть, и вшиваешь. Потому что мёртвому аллергия уже не грозит. Понимаешь? Я сделал то, что должен был. А как оно работает – вопрос к вселенной. Пусть она разбирается.
– Но ведь это сердце было для кого-то! – не унимался Лёха, хотя в его голосе уже звучало не возмущение, а скорее привычное смирение перед моим безумием. – Его из области везли! Для какого-нибудь чиновника или ребёнка…
– Для чиннуши, – перебил я. – Выписка из кардиоцентра: мужик, пятьдесят пять лет лет, гипертрофическая кардиомиопатия. Ждёт пересадку уже девять месяцев.
Лёха замер. Его челюсть отвисла.
– Откуда ты…
– Я читал журнал донорства, пока ждал, пока ты притащишь бокс, – я потёр переносицу правой рукой. Голова раскалывалась. – Но тот мужик сейчас в реанимации на искусственном кровообращении. У него есть время. У бродяги времени не было. Секунды. Я выбрал того, кто умирал прямо сейчас. Хочешь меня за это судить? Становись в очередь. Она начинается в прокуратуре и заканчивается на том свете.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Лёха стоял, опустив плечи, и смотрел на меня с какой-то новой, грустной покорностью. Он понимал. Врач врача поймёт. Мы часто делаем выбор, который потом будет сниться нам в кошмарах, потому что альтернатива – хладнокровное убийство под видом «протокола».
– Ладно, – Лёха наконец выдохнул, падая в кресло. – Чудо-бродяга в реанимации, под охраной. Паша дежурит, пьёт валерьянку стаканами. Я ему сказал, что у нас была экспериментальная методика терапии стволовыми клетками. Он, кажется, поверил. Или просто свихнулся и теперь верит во всё, что угодно. А вот с Димой будет сложнее. Он уже кинулся искать пропавшее сердце.
– Дима подождёт, – я скривился, пытаясь пошевелить левым плечом. Чёрная рука дернулась, но кисть так и осталась каменной. – У меня сейчас другие проблемы. Например, как жить с такой внешностью. Я же похож на статую Командора, которого перед установкой макнули в дёготь.
– А ты надень перчатку, – предложил Лёха с практичной непосредственностью. – Длинную, как у Фредди Крюгера, только без лезвий. Или скажи, что обморозил руку, когда чинил машину. На дурака и так прокатит.
Разговор прервал осторожный стук в дверь. Лёха вздрогнул, как нашаливший школьник, и метнул на меня панический взгляд. Я спрятал левую руку за спину – движение вышло дёрганым, неестественным, но хотя бы рука не болталась перед глазами.
– Да! – крикнул Лёха.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Светы. Её огромные глаза блестели, а на щеках играл предательский румянец. В руках она сжимала поднос, накрытый чистой салфеткой.
– Александр Сергеевич… – она пропела моё имя так, словно это была ария из оперетты. – Я тут принесла вам завтрак! Оладушки с яблоками и сметаной. Вы же не ели ничего! Вам надо восстанавливать силы после… ну, после вчерашнего!
Она скользнула в кабинет, грациозно обогнула Лёху и поставила поднос на стол передо мной. Запах горячих оладий ударил в нос, и мой желудок, который, казалось, уже переварил сам себя, жалобно сжался.
– Светик, – я попытался выдавить улыбку, но мышцы лица слушались так себе. – Ты ангел. Только я сейчас не очень голоден.
– Глупости! – она всплеснула руками, и её халат распахнулся, обнажив слишком глубокое декольте для утреннего дежурства. – Вы же бледный, как стена! И потеете! Вам нужно кушать, иначе вы свалитесь, и кто тогда будет нас спасать?
Она подошла слишком близко. Её духи – тяжёлый, приторный запах жасмина – забили лёгкие. Света потянулась ко мне, видимо, собираясь поправить ворот моего халата, и её пальцы скользнули по моему левому плечу.
То, что произошло дальше, я не планировал. Моё тело среагировало раньше, чем мозг. Лёгкий, едва уловимый звук – будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Моя мёртвая левая рука, спрятанная за спиной, дёрнулась сама по себе. Не знаю, что это было – инстинкт осколка, защитная реакция проклятой ткани, или просто спазм, но из чёрных пальцев вырвалось что-то вроде тонкой, едва заметной чёрной иглы. Она чиркнула по краю стола, оставляя глубокую царапину на дереве.
Света отдёрнула руку, словно обжёгшись. Её глаза расширились.
– Ой! – она посмотрела на царапину, потом на меня. – Александр Сергеевич, у вас там… что-то упало?
– Нож, – быстро сказал Лёха, вскакивая с кресла и загораживая меня своим тощим телом. – Сань тут яблоко резал. Нож соскользнул. Неуклюжий, как пельмень.
Света подозрительно посмотрела на Лёху, потом на стол. Ножа, конечно, нигде не было. Но она лишь тряхнула головой, улыбнулась своей ослепительно-глупой улыбкой и поправила халат.
– Ну, будьте осторожнее! – она послала мне воздушный поцелуй и выскользнула за дверь, виляя бёдрами с энтузиазмом, от которого у меня заломило в висках.
Лёха обернулся ко мне. Его лицо было серым.
– Саня… – он говорил совсем тихо. – Твоя рука. Она только что что-то выстрелила?
– Я знаю, Лёха, – я медленно вытащил левую руку из-за спины. Чёрные пальцы чуть подрагивали, как будто кожа под ними была живой. – Она теперь с прибамбасами. Видимо, осколок «Слива» решил, что мне нужен встроенный арсенал. Только вот выглядит это хреново. И контролируется… скажем так, через раз.
– То есть, если тебе приснится кошмар, ты можешь во сне пристрелить кого-нибудь пальцем? – Лёха сглотнул.
– Не пристрелить. Но покалечить – запросто. Мне нужно её замаскировать. Пока кто-нибудь из персонала не увидел и не вызвал экзорциста.
Лёха кивнул, нервно кусая губы. Он явно прикидывал, не стоит ли ему уволиться прямо сейчас, пока дверь ещё открыта. Но потом посмотрел мне в глаза – в эти мои мёртвые, красные от лопнувших сосудов глаза – и вздохнул.
– Ладно. Я принесу тебе бинт. И перчатку. Сказки про обморожение катят только до момента, когда кто-то случайно дотронется до твоей клешни. Она же холодная, как ледышка.
– Я знаю, – повторил я, глядя на чёрный узор на своей коже. Оружие. Система назвала это оружием. Но пока это оружие больше походило на бомбу с часовым механизмом, прилепленную к моему телу изолентой.
Лёха ушёл, а я остался один на один со своими мыслями и остывшими оладьями. Есть не хотелось. Хотелось выпить. Или уснуть. Или, что ещё лучше, проснуться в две тысячи восемнадцатом, когда самой большой проблемой в моей жизни был пустой сейф Дмитрия и похмелье после корпоратива.
Но чуда не случилось. Я – сосуд. Моя рука – кусок ходячего проклятия. А где-то там, в реанимации, живёт бродяга с чужим сердцем, которое я вшил ему нитями из тьмы. Жизнь, как говорится, удалась. Осталось только решить, что делать с Димой. Украсть донорское сердце – это не премию из кассы взаимопомощи взять. Это статья. И Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец, явно уже точит зубы.
Дверь ординаторской снова открылась. На этот раз без стука.
Я дёрнулся, пряча руку под халат, но это была не Света и не Лёха. Это была Лиза.
Она вошла тихо, закрыв за собой дверь. Выглядела она уставшей: тёмные круги под глазами, губы кусаны, волосы стянуты в небрежный хвост. Но её взгляд… её взгляд был острым, как скальпель. Она посмотрела на меня, потом на стол с оладьями, потом на глубокую царапину, которую оставил мой чёрный коготь.
Я замер, чувствуя себя нашкодившим подростком. Лиза знала. Она видела мою кровь. Она видела, как я плету паутину из вен. Она была моей сообщницей, моим свидетелем и, видимо, моим надзирателем.
– Как ты? – спросила она ровно, без тени той истерики, что была вчера. Голос сухой, профессиональный.
– Живой, – я пожал плечами, стараясь не шевелить левой рукой. – Пульс есть. Давление, наверное, как у космонавта.
Лиза подошла ближе. Села на стул, который только что занимал Лёха. Её глаза скользнули по моему лицу, по груди, и остановились на том месте, где под белой тканью халата угадывалось неестественно твёрдое и неподвижное предплечье.
Её микромимика выдаёт её с головой. Она знает. Она всё знает. Крошечная морщинка между бровей, лёгкое подёргивание уголка губ. Она видит, что я прячу руку. Она помнит, какой она была вчера – чёрной, с пульсирующей тьмой. И она понимает, что сегодня хуже.
Но Лиза не стала задавать вопросов. Она не стала кричать, плакать или требовать, чтобы я показал ей свою гниющую конечность. Она просто смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались страх, усталость и что-то ещё. Что-то похожее на отчаянную, слепую преданность.
Потом она молча полезла в карман своего медицинского халата. Достала оттуда что-то серое, плотное, скрученное в рулон. И положила это на стол передо мной.
Эластичный бинт. Широкий, крепкий, такой, каким бинтуют ноги при варикозе или фиксируют суставы после травм.
