Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
– Ты шутишь?
– Когда я шутил в последний раз?
Он задумался. Я знал, что задумается. Потому что я действительно не шучу. Мой юмор – это способ сказать правду так, чтобы никто не обиделся. Когда я говорю серьёзно – это серьёзно.
– Саша, ты был мёртв две с половиной минуты…
– Две минуты сорок, да… я понял, я не собираюсь никого резать. Но… кто закончит операцию? Ты?
Лёха мог, технически… он хороший хирург, но не сейчас…
Мои ноги меня держали. В голове гудело, но я приходил в себя. Сердце стучало неровно, с перебоями, как старый дизель, но стучало.
Вышел, надел новые перчатки. Вернулся, взял диссектор, подошёл к столу.
«Где эта хрень?»
Я начал просматривать хвост поджелудочной. Но… никакого объекта там не было! Всё было чисто!
Да, безусловно, здесь был обычный некроз, но без осколка, без радиальных волн, без какой-либо аномалии. Как будто ничего не было. И это невозможно! Я же видел сам, лично…
Но текст до сих пор висел перед глазами.
«Интеграция: 2%»
Полоска медленно поползла вправо, а затем появился уже знакомый текст:
«Немедленно закончите операцию пациента!»
И я понял одну важную вещь: что-то случилось, когда щипцы коснулись осколка. И это что-то… требовало немедленно закончить операцию.
p.s. Уважаемые гости и читатели, я понимаю, что это только первая глава, но мне очень нужна от вас обратная связь! К критике – отношусь с юмором. Похвала – бальзам на душу. Надеюсь, моя история вас заинтересует! Всех благ вам. А самое главное – Здоровья!
Глава 2
Галлюцинация главного хирурга
Я не помню, по какой причине меня вывели из операционной.
Может, потому что я стоял на одном месте и не реагировал на голоса?
Может, потому что я пялился на непонятный текст?
Или пребывал в каком-то трансе?
Увы, не знаю. Помню только, что меня довели до кабинета и уложили отдыхать.
Мне ничего не снилось, и очнулся только из-за того, что замёрз. Поёжился, открыл сначала один глаз, потом второй. Затем пришло осознание произошедшего, и я откровенно начал тупить.
На часах над дверью было шесть вечера… что навело меня на мысль: а была ли вообще операция? Может… мне приснилось?
С этой мыслью я вскочил с дивана и тут же плюхнулся обратно. В висках пульсировало, во рту пересохло так, будто я неделю не пил.
Покрутил башкой и обратил внимание на телефон, лежащий на столе. Протянул руку, взял его и посмотрел на экран: шесть пропущенных от Димы, три от Лизы и одно сообщение от Лёхи:
«Всё норм, пацана зашили. Нашим сказал, чтоб тебя не трогали».
– Твою же, – выругался вслух. – Не приснилось…
Я тут же набрал ответ, мол, живой, проснулся, надо бы переговорить.
Хотя… живой ли?
Вспоминая, что произошло, начал осматривать свои руки.
– А это что такое… – обнаружил ожог на ладони правой.
Он был круглым, сантиметра два в диаметре, ровно по центру. Только вот он отличался от тех, которые я видел тысячу раз.
На ладони не было пузырей, покраснения или любой другой воспалительной реакции. Вместо этого – какая-то геометрическая фигура. Круги с кучей линий… словно старая тату.
Провёл пальцем левой руки по краям «ожога» – никакой боли.
Я встал, подошёл к раковине в углу кабинета и пустил холодную воду. Подставил ладонь под струю: вода стекала по кругам, не смачивая их. Я потёр пальцем, и…
Рисунок не стирался. Он походил на татуировку, которую сделали очень давно. Но у меня не было никаких рисунков на теле.
– Так, ладно… – сказал я себе. – И откуда ты здесь?
Что могло оставить эту ерунду на ладони?
Щипцы Бэбкока? Хирургическая сталь?
– Бред!
Я работал ими одиннадцать лет, и они ни разу не оставили на мне никакого следа, кроме мозолей на подушечках пальцев. Вывод напрашивался сам собой: ожог от осколка, который никто, кроме меня, не видел… только вот я ж его в руки не брал!
Мне нужно было срочно проверить записи, чтобы убедиться: я не сошёл с ума.
Тут же набрал Лёху.
– О, а я только собирался тебе позвонить, – сказал он. – Я похаваю и заскочу к тебе.
– Лёх, скинь мне видео с операции. Все камеры, которые есть, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Наступила пауза. Через секунд десять послышался ответ:
– Видео? Зачем? Я ж сказал, что кушаю…
– Лёх, просто скинь. Потом объясню.
Он вздохнул, но спорить не стал. Через пять минут пришло уведомление: архивный файл гигабайта на два. Я открыл ноутбук, вставил наушники и начал смотреть с того момента, где до моей «смерти» оставалось две минуты.
Но только вот…
Никакого чёрного осколка. Никакого предмета, который мог бы оставить ожог. Ничего…
Я закрыл файл и откинулся на спинку стула.
Откуда у меня эта татуировка? Что со мной произошло на самом деле⁈
Вновь открыл файл, внимательно посмотрел отрезок с момента, где я требую щипцы и вижу что-то на мониторе, но… ничего не было! Щипцы пустые, никакой объект я не доставал.
На видео было только то, как я падаю на пол, ничего в руках не держал…
– Глюки… – пробормотал. – Гипоксия мозга, недостаток кислорода во время остановки кровообращения.
В некотором роде это было классикой, которую описывали в статьях, которые я читал и изучал. К тому же замена всей цветовой гаммы на один, красный, тоже была объяснима: нарушение кровоснабжения зрительной коры.
– А смех? – я продолжил рассуждать вслух. – Две галлюцинации за раз?
Хм, а если и так? Типа смех – слуховая галлюцинация, осколок – зрительная, а ожог…
– Соматическая? Никакого рисунка нет? – я пялился на свою ладонь, пытаясь понять, насколько сильно у меня съехала крыша.
Соматическая галлюцинация имеет место быть, если учесть все факты. В общем, человек чувствует и видит то, чего нет. Как будто мозг генерируется сигнал, а тело реагирует и воспринимает его.
Но проблема в том, что я смотрел на этот «несуществующий» ожог, и он выглядел вполне себе реальным…
Я резко поднялся и тут же схватился за край стола. То ли давление скакнуло, то ли я ещё не пришёл в себя. В общем, несколько раз помотал головой, помассировал виски, и вроде как отпустило. Подошёл к шкафчику с медикаментами, открыл дверцу и долго всматривался в ряды баночек и ампул, пытаясь сообразить, что из этого хоть как-то приведёт меня в чувство.
Взял глюкозу, аскорбинку, налил воды из кулера. Только вот выпить сразу не получилось: руки дрожали, стакан стучал о зубы, половина воды пролилась на халат. Зато через минуту стало немного легче.
Подошёл к зеркалу, висящему на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел бледный мужик с красными глазами и трясущимися губами. Я поднял правую руку к зеркалу, повертел её: рисунок чётко просматривался. Провёл по нему пальцем, надавил – никакой реакции. Тогда я взял со стола ручку и попробовал закрасить рисунок, но паста просто размазалась по коже, не затронув линии. Спиртовая салфетка тоже не помогла: орнамент остался нетронутым. Либо это какая-то новая форма аллергии, либо… я реально схожу с ума, и галлюцинации становятся тактильно устойчивыми.
Сел за стол и открыл браузер на компьютере. Набрал: «соматические галлюцинации после клинической смерти». Поисковик выдал четыреста двадцать тысяч результатов. Первые пять статей однотипные: гипоксия, эндорфины, нарушение нейромедиаторного обмена. Длительность разнилась от нескольких минут до нескольких дней. В особо редких случаях эта ерунда может «казаться» неделями…
– Неделями? Супер…
Свернул браузер. Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.
Боже… какая потрясающая тишина… я бы даже сказал – приятная больничная тишина: гул вентиляции где-то наверху, тихий писк аппаратов из палат, шелест шагов в коридоре. Обычные звуки, никакого смеха или чего-то подобного…
И тут я открыл глаза.
– Твою мать…
Перед глазами был текст…
'ОБНАРУЖЕН ОБЪЕКТ КЛАССА: ПРОКЛЯТИЕ!
Связь установлена. Вы не завершили операцию!
Интеграция: 2%'
Моргнул несколько раз – ничего не изменилось, текст всё ещё существовал. Повернул голову – и он повернулся вместе со мной, как будто приклеился к глазам. Закрыл глаза – он стал ярче, потому что темнота век делала его как будто бы контрастнее.
– Ладно…
Открыл глаза – текст на месте. Посчитал от нуля до тридцати с закрытыми глазами – он никуда не пропал…
И в этом было кое-что забавное. Никакая галлюцинация не могла так работать! Уж что-что, а я в этом разбирался!
Глюки – они… как бы так сказать… они мерцают, плывут перед глазами, меняются. Они подвержены влиянию внешних стимулов: свет, звук, движение головы. А вот эта штука вела себя не как галлюцинация. Она вела себя как программа! Самая настоящая! Как в компьютерных игрульках! Стабильная, упрямая, с интерфейсом и полосой загрузки.
– Полоса загрузки… ага…
Это либо самая сложная галлюцинация в истории нейропсихиатрии, либо не галлюцинация. Третьего не дано. Ну, или дано, но я пока не могу сформулировать новый вариант. Мой мозг после клинической смерти явно сдавал позиции.
– Ладно, Сань… давай, – сказал я вслух. – Разберёмся.
Сказал сам себе, затупил, уставился на стену и тут до меня дошло… я знаю что нужно делать!
Дифференциальный диагноз!
Мой любимый инструмент, мой верный друг, моя религия – после веры в святителя Луку.
Он всегда спасает, когда не знаешь, что у пациента! Работает он просто: нужно составить список всего, что может быть, и по очереди вычёркивать. То, что не вычёркивается, становится диагнозом.
Просто. Логично. Надёжно.
Я поднялся и подошёл к настенному планшету для врачебных конференций. Снял крышку с маркера и начал писать.
«Пункт номер один: галлюцинация зрительная при органическом поражении мозга».
– Нет… характер проявления не соответствует…
Галлюцинации такого типа обычно стационарные, привязаны к определённой точке в пространстве и не сопровождаются полосой загрузки.
Зачеркнул.
«Пункт номер два: психотическое расстройство. Шизофрения, шизоаффективное, острый психоз».
– Тоже нет… нет продуктивной симптоматики, помимо визуальной.
У меня не было в данный момент слуховых галлюцинаций или нарушения мышления. Один эпизод в тридцать четыре года без предыстории – крайне нетипично.
Зачеркнул.
«Пункт номер три: опухоль головного мозга».
– Херня. Нет ни боли, ни судорог, ни очаговой неврологической симптоматики.
Плюс ко всему, я проходил диспансеризацию два месяца назад. МРТ была чистой… А если бы была опухоль небольшого размера… малозаметная, то были бы и другие симптомы. Маловероятно, в общем, но не исключил!
«Пункт номер четыре: интоксикация. Каким-то веществом, которое я случайно получил во время операции. Через кожу, через дыхательные пути, через слизистые».
– Так, – маркер завис в воздухе. – Какие вещества могут вызвать зрительные галлюцинации с интерфейсом? Галлюциногены? Бред… Я не принимал никаких веществ.
Я отступил на шаг, глядя на зачёркнутые пункты. Все рациональные медицинские объяснения отскакивали от одного простого наблюдения: текстовое сообщение в моём поле зрения вело себя не как продукт больного мозга. Оно вело себя как наложенная на реальность информация. Как программа.
И поэтому пятый пункт я попросту не решался написать. Ибо это было тем, во что я тупо не верил.
– Система? Игра? Или что-то похуже?
Эти предположения, если честно, были верхушкой айсберга, состоящего из бреда! Но всё же это тоже была гипотеза, и её нужно было исключить…
Я начал думать, а точнее – выдавать команды. Такие, как если бы я играл: откройся, вызывать меню, настройки, помощь, поддержка…
– Статус?
И тут текст изменился. Первые строки сдвинулись вверх, на их месте появилось большое окно с внутренней структурой. Подобие карточки пациента – только пациентом был я.
СТАТУС НОСИТЕЛЯ
Имя: Александр Ким
Возраст: 34
Пол: Мужской
Профессия: Врач-хирург
Тело носителя: 98%
Нарушение: Идиопатическая кардиомиопатия
Прогноз: Летальный исход
Срок: 29 дней 17 часов 47 минут
– Чего-чего⁈
Я не мог поверить своим глазам. И, помимо этого статуса, было ещё одно окно, которое заставляло задуматься о том, что я видел тогда, на операции.
Проклятые осколки
Собрано: 115
Поглощено: 015
Свободных: 1415
Статус и второе окно я перечитывал раз двадцать, надеясь, что текст тупо пропадёт. Но он не собирался «стираться». Поэтому пришлось подумать, хорошенечко так подумать…
Текст говорил мне про идиопатическую кардиомиопатию, и я знал, что это за заболевание. Причём знал на практике!
Это было заболевание сердечной мышцы, при котором та или утолщается, или растягивается. В результате сердце перестаёт работать как насос. Самым печальным было то, что никто не знает, по какой причине сердце себя так вело.
К слову, «идиопатическая» – красивое медицинское слово, которое означает «мы не знаем, почему это случилось». Диагноз исключения: проверили всё, что можно проверить, ничего не нашли, пишем «идиопатическая» и делаем серьёзное лицо.
Но я знал наверняка: у меня нет идиопатической кардиомиопатии!
Опять же, во время прохождения диспансеризации кардиолог сказал:
– Александр Сергеевич, у вас сердце как у быка!
И вот теперь интерфейс, который я не вызывал, сообщает мне, что у меня смертельное заболевание сердца с летальным исходом через двадцать девять дней.
– Двадцать девять дней…
Это месяц! Четыре недели! Тридцать операционных дней! И, к слову, месяц, между прочим, может пролететь незаметно, если ты очень сильно занят работой! Но вот…
– Стоять… я кто? Я врач! – закрыл маркер, положил его на место и взял тряпку. – Нужно мыслить научно!
В общем, дело обстояло так: интерфейс – стопроцентная галлюцинация. Галлюцинации не могут ставить диагнозы. Они не могут проводить обследования. Любой глюк – это просто электрические импульсы в повреждённой коре головного мозга. И ничего больше!
Закрыл глаза. Открыл…
Текст на месте. Полоса загрузки чуть сдвинулась.
«Интеграция: 3%»
«Да что это означает, твою мать?»
Посмотрел на правую ладонь, на которой был ожог. Провёл по ней пальцем – без изменений. Не болит, не чешется, не реагирует на давление. Просто есть, как будто был всегда.
«Нет! Не всегда!»
Я был уверен, что он появился после осколка. Осколка, которого не было и которого не видели другие люди!
В следующий миг в дверь постучались, я машинально запихнул руку в карман и дёрнулся.
– Да?
Дверь открылась, и на пороге нарисовался Алексей. В руке чашка, лицо усталое, но он улыбался.
– Ну что, мертвяк, – он прошёл и плюхнулся в кресло. – Вот скажи мне, как это было?
– Ты о чём? – я посмотрел на открытую дверь и направился к ней, чтобы закрыть и чтобы отсечь лишних слушателей. – Ты вроде не в лифте родился.
– О том, типа… остались впечатление после смерти? Что-нибудь там видел?
– Не помню, – я захлопнул дверь, провернул ключ и направился к своему дивану. – Ничего не слышал и не видел.
– Реально? – немного расстроенно протянул тот. – Блин, ты реально за это время ничего не видел⁈
– Реально. Ни света в конце тоннеля, ни бабушек в белых халатах. Абсолютный нуль. Как будто выключили рубильник, а потом включили – вот и весь сеанс связи с потусторонним миром.
Лёха усмехнулся. Он привык к моему стилю общения. За одиннадцать лет научился различать три режима: когда я шучу, когда серьёзен и когда прикрываюсь юмором, потому что не хочу говорить правду. Сейчас – третий, и он это прекрасно знал. Поэтому не давил, а просто сидел и ждал. Это его качество я ценил больше всего: умение не лезть в душу, когда туда лезть не надо.
– Ты говорил, что операция прошла успешно? – уточнил я. – Или не говорил?
– Писал… да. И ещё, Сань… – он сжал губы и опустил голову. – Тут такое… короче, когда ты встал после остановки сердца…
Наступила пауза, словно Лёха собирался со словами.
– В общем, ты попытался вернуться к столу! Я еле оттащил!
Мои брови поползли вверх, глаза округлились, и… Чёрт, разве? Я помню, что пытался просмотреть «хвост», где нашёл осколок, но чтобы оперировать… боже, я ж прекрасно понимал, что нельзя.
– Не помню.
– Вот именно! Не помнишь, потому что мозг был без кислорода две с половиной минуты! Саша, ты хоть понимаешь, что это серьёзно?
– Понимаю. Но зачем кричать-то?
– А я и не кричу! – он повысил голос. – Просто… бл… Ты мой лучший друг… когда ты упал… Ты хоть понимаешь, что я чувствовал?
Вот тут я впервые посмотрел на него по-другому. Не через пелену усталости и галлюцинаций, а по-настоящему. Лёха сидел в кресле, сжав чашку двумя руками, и его пальцы были белыми от напряжения. Усмешка исчезла.
Ему было страшно. Реально страшно.
– Лёх. Я жив. Сердце работает. Мозг вроде тоже. Дай мне день-два, я пройду обследование, и всё будет окей.
– Обследование чего?
– Ну, МРТ!
– Ты её делал два месяца назад! Или ты чё-то скрыл от нас? – он сощурился.
– Значит, сделаю ещё одну. На всякий.
Он молчал, наверное, с минуту. Тупо пялился на меня без той привычной улыбки… и всё же заговорил:
– Ты что-то недоговариваешь, – сказал он тихо.
– Всегда недоговариваю. Это мой стиль.
– Нет, Сань, я о другом! Ты смотрел на меня… когда я пришёл, так, как будто через меня. Ты как себя чувствуешь⁈
Блин. Я снова туплю?
– Гипоксия, – отрезал я. – Мозг в процессе восстановления, могут быть визуальные… проблемы. В общем, это норма.
– Норма?
– Вариант нормы. Пограничный.
– Саша…
– Лёх, – я поднял руку. – Уходи. Мне нужно побыть одному.
Но разве он меня послушал? Нет. Он сидел, молча смотрел на меня и не двигался… ждал чего-то. А вот затем кое-что произошло.
– Ты выпил во время операции, – неожиданно даже для самого себя выпалил я.
Он округлил глаза, приоткрыл рот и вскоре протянул:
– Чего-чего?
А я видел кое-что…
– У тебя в крови ноль три промилле. Не опьянение, но нарушение протокола, – продолжил я. – Ты выпил, потому что я упал, и ты испугался, отнёс меня, пошёл в машину за фляжкой.
Он так и не закрывал рта, потому что не верил в услышанное. А ведь я технически видел это…
Какой-то другой частью мозга, которая сейчас генерировала мне красный интерфейс на глаза и с какого-то хрена решила добавить бонусом статистику по моему лучшему другу.
Я смотрел на Лёху и видел его пульс. Буквально. На уровне глаз, поверх его фигуры, всплыла полупрозрачная строка:
Объект: Алексей Петрович Соболев
Состояние: тревожное
Алкоголь в крови: 0.3 промилле (снижение: 0.01 промилле/мин)
Частота сердечных сокращений: 112 уд/мин
Источник запаха: коньяк, недорогой, пятизвёздочный, около 50 мл
Я моргнул, и строка исчезла. Но ощущение осталось, будто я подключился к сканеру, которого у меня никогда не было. Лёха молчал, но по его лицу я читал всё: страх, вину, смесь злости и облегчения от того, что его раскрыли, но не публично. Он поставил чашку на стол, и я заметил, как дрожит его рука. Не от похмелья, а от нервов.
– Ты… откуда знаешь про фляжку? – выдавил он наконец. – Ты был в отключке, я её в машине оставил, никто не видел.
Я не знал, что ответить. Правду? Что у меня перед глазами теперь висит медицинский интерфейс, который сканирует людей быстрее, чем любая МРТ?
Что я вижу не просто его лицо, а уровень лактата в крови и время с последнего приёма пищи?
А ведь про фляжку я просто наугад ляпнул…
Но даже если отгадал и решусь сказать правду, он скажет, что я башкой тронулся. Или, что хуже, что это последствия гипоксии, и спишет всё на повреждение мозга. А оно мне надо? Нет!
– Я просто сложил два и два, – соврал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Твой запах, красные глаза, напряжение. У тебя всегда так, когда ты глушишь стресс алкоголем. Я тебя одиннадцать лет знаю, Лёх, мне не нужен анализатор, чтобы понять.
Он выдохнул. Расслабился ровно настолько, чтобы я понял: поверил. Или сделал вид, что поверил. Мы оба были хирургами – врать и распознавать ложь было нашей второй профессией.
Но всё равно всё ещё смотрел на меня так, будто я сказал, что Земля плоская. Потом встал, подошёл к двери и остановился на пороге.
– Обследуй голову, Сань.
И, наконец, я остался один. Точнее, наедине со строкой перед глазами, которая показывала мне проценты непонятной интеграции…
Я закрыл глаза, помассировал виски и осознал: система пока что есть, и она показывает факты. Лёха только что спалился благодаря статусу, а это значит, что… есть шанс, что это не мои глюки. Тогда…
– Я реально умру?
К сожалению, никакого пояснения в этом интерфейсе не было. Никаких кнопок, меню, настроек. Только «Статус» и «Осколки».
Осколки – вот… что с ними делать⁈ Один собран, но не поглощён, и ещё четырнадцать есть где-то…
– А где он? – выпалил вслух. – Который… ну это…
Посмотрел на таймер.
«Срок: 29 дней 17 часов 12 минут»
Может, осколок, который я попытался достать, что-то сделал с моим сердцем? Та фибрилляция не случайна? Не гипоксическая, а начало? Первый симптом кардиомиопатии, которую система диагностировала в реальном времени, а обычная МРТ – нет?
«Фу, это уже паранойя какая-то!»
В ту же секунду полоса загрузки сдвинулась.
«Интеграция: 4%»
И тогда появилось новое окно: красное, мигающее, с пульсирующим контуром.
Внимание! Новое задание!
Вам нужно найти и поглотить второй осколок
Срок: 29 дней 17 часов 08 минут
Награда за выполнение: продление срока
Наказание за провал: некроз миокарда
Некроз миокарда – это плохо, это очень плохо!
Но что значит «найти и поглотить»? Не, я не тупой, ни в коем случае, дословно-то понимаю, но как я это, твою за ногу, должен сделать⁈
Откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, пытаясь переварить информацию.
Красное окно всё ещё висело перед глазами. Двадцать девять дней. Почти месяц. Или конец, если я не разберусь с этим «вторым осколком».
Но где его искать?
Система не дала ни координат, ни подсказок – только сроки и угрозу. Я закрыл глаза, надеясь, что это исчезнет, но, когда открыл их снова, интерфейс остался на месте.
Чёрт, это не галлюцинация. Это реальность, и она начинает меня пугать.
Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я начал паниковать по-настоящему. Я подскочил, и красное окно моргнуло, будто одобряя резкое движение.
Так, и кто это к нам пришёл?
Лёха вернулся бы без стука, да и стук у него быстрый, тройной. Этот же был одиночным, сильным…
Сердце забилось быстрее, и интерфейс тут же отреагировал: пульс 98, давление 135 на 90, уровень кортизола повышен.
Удобно, чёрт возьми, хотя и жутковато.
– Да?
Дверь открылась, и порог переступил высокий мужчина. Я машинально отметил его дешёвый костюм, который в целом сидел на нём хорошо. А также удостоверение, которое гость держал на уровне груди.
– Старший лейтенант Морозов, уголовный розыск. Вы – Ким Александр Сергеевич?
Я встал, сделал несколько шагов в сторону гостя, внимательно посмотрел в удостоверение и… ну, ответил. Как тут такому человеку не ответить⁈
– Да, – протянул я. – А вы, простите, почему в клинике без сопровождения администрации? У нас есть правила.
– Правила, – он не улыбнулся, – всякие бывают. Но я тут по делу.
– По делу⁈
– Да. Сын вице-губернатора лежит в реанимации. У Алексея Петровича Зуева есть подозрение, что на жизнь его сына было совершено покушение.
Я замер и только было открыл рот, чтобы ответить, и тут перед глазами снова вспыхнул интерфейс.
На этот раз он сканировал Морозова.
Объект: Морозов Илья Андреевич
Возраст: 34 года
Состояние: легкое волнение
Пульс: 88 уд/мин
Адреналин: умеренный
Ложь: маловероятна
Я моргнул, прогоняя наваждение, и сосредоточился на лице полицейского.
– Покушение? – переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Мы его прооперировали, состояние стабильное. Но, прошу прощения, я не понимаю, причём здесь я?
– Во время операции вы извлекли из его тела инородный предмет.
Чего? Этого предмета не существовало! Его никто не видел, кроме меня!
– Какой предмет? – спросил я.
– Вот этого я и хочу узнать, Александр Сергеевич. Понимаете, какое дело… На видео, которое мне дали, я видел, как вы что-то взяли щипцами и уронили. Потом упали сами.
– Мне стало… – только было начал я, но тот перебил меня.
– Пациент после операции пришёл в себя, но его состояние ухудшилось. В два раза. Как будто вы вытащили из него то, что держало на плаву. Я уже опросил всех участников операции, кроме Алексея Соболева. Версии разные. Но все сходятся в одном: вы что-то накосячили и чуть не убили моего… чуть не убили Артемия.
Красный интерфейс тут же замигал перед глазами.
Вам нужно найти и поглотить второй осколок
Срок: 29 дней 17 часов 06 минут
Награда за выполнение: продление срока жизни
Наказание за провал: некроз миокарда
– Я прошу прощения, – протянул я. – Артём Зуев умирает? Почему я об этом слышу от вас? А не от своих⁈
– Понятия не имею, – недовольно протянул мент. – Короче, Александр Сергеевич, у вас большие проблемы. Хирург, который закончил зашивать Артемия, сказал, что его шансы пятьдесят на пятьдесят.
Я округлил глаза, затем нахмурился. В каком это смысле «пятьдесят на пятьдесят»? Он был в предельной норме, когда я…
– Короче, – продолжил он. – Вице-губернатор считает, что пятьдесят – мало. И хочет, чтобы я выяснил, почему его сын умирает.
– Я не…
– Так, ну давай, завязывай якать, – он обошёл меня и сел в кресло, которое не так давно занимал Лёха. – Что вы сделали с сыном Зуева?
