Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
Глава 21
Сделка с дьяволом в погонах
Если вам когда-нибудь казалось, что чувствовать себя идиотом – это неприятно, попробуйте посидеть на дорогущем паркетном полу элитного особняка, с торчащим из груди шприцем, окровавленным лицом и толпой омоновцев, которые целятся вам в голову. Ощущение, скажу я вам, так себе.
Концентрация адреналина в крови зашкаливала, но лёгкое, слава всем святым, потихоньку расправилось. Жить я, вроде бы, не собирался помирать. По крайней мере, не от пневмоторакса.
Морозов смотрел на меня. Его глаза – колючие, цепкие – сканировали меня, как рентген. Он явно прикидывал, застегнуть на мне наручники или просто пристрелить на месте, чтобы не мучились. А я сидел и думал, как бы мне так изящно свернуть этот акт, чтобы не получить пулю в лоб. Убеждать спецназ в том, что ты не маньяк, а жертва обстоятельств с аномальной плазмой, – задача, прямо скажем, не для слабонервных.
– Майор, – я попытался говорить ровно, хотя голос всё равно дрожал. – Убери ребят. Мы тут не режиссёрский дубль «Пилы» снимаем. Пациенту нужна помощь, а не ваши стволы.
Морозов чуть прищурился. Кивнул своим бойцам.
– Всем на выход. Оцепить периметр, никого не пускать. Даже мышь не должна проскочить. И вызовите… впрочем, никого не вызывайте. Я сам разберусь.
Спецназ, надо отдать им должное, сработал чётко. Секунда – и комната опустела. Только гулкое эхо тяжёлых берцев в коридоре и кучи «ропота» золотой молодёжи, которых вывели следом. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём. Ну, как вдвоём. Лиза стояла в дверях, бледная, как мел, и сжимала в руках пустой контейнер из-под моей «сыворотки». А на верху, на диване хрипел Глеб, который медленно, но верно превращался в экспонат музея патологической анатомии.
Морозов медленно подошёл ко мне. Присел на корточки. Его лицо было совсем рядом. От него пахло порохом, мокрым брезентом и какой-то вязкой, тяжёлой казёнщиной.
– Ты невозможен, Ким, – тихо сказал он. – Я видал всяких уродов, но чтобы хирург втыкал себе в грудь шприц на вечеринке губернаторского сынка… Это, понимаешь ли, уровень.
– Стараемся, – я криво усмехнулся, морщась от боли в рёбрах. – Профессиональная деформация. А ты, майор, что тут забыл? Неужели просто мимо проходил, услышал шум и решил заглянуть на огонёк?
Он не улыбнулся. Его взгляд скользнул по моему телу, задержался на левой руке, которую я по-прежнему прятал, словно парализованную клешню. Он видел. Он всё видел с самого начала. И эту тварь без глаз, и мою реакцию, и то, как я вытащил осколок из легкого.
– Встань, – скомандовал он, поднимаясь. – И пошли к твоему пациенту. Раз ты такой герой-одиночка, заканчивай начатое. А потом мы поговорим. Серьёзно поговорим.
Я с трудом поднялся. Шприц в груди качался, как какая-то жуткая антенна, но воздух больше не свистел. Жить можно.
Мы поднялись на второй этаж, я подошёл к Глебу. Парень был плох. Костные шипы всё ещё торчали из его предплечий, но рост, кажется, замедлился.
Глеб дышал через импровизированную трахеостому – горлышко от бутылки виски, надо же! – и смотрел на меня остановившимися, полными ужаса глазами.
– Держись, красавчик, – пробормотал я, осматривая раны. – Сейчас будет больно, но это лучше, чем стать ходячим кактусом.
Мне нужен был инструментарий. Нормальный. Но где его взять в этом храме порока? Я обернулся к Лизе.
– Лиз, поищи аптечку. В таких местах они обычно есть. Где-нибудь за баром или в подсобке. И мне нужна водка. Чистая, не эта парфюмерная дрянь из бокалов.
Лиза кивнула и метнулась к бару. Она не задавала лишних вопросов. Спасибо ей за это, ибо если бы она начала истерику, я бы её сам пристрелил. Морозов стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с каким-то странным, оценивающим интересом. Как покупатель, который присматривается к лотам на аукционе.
Лиза вернулась с белым пластиковым ящиком и бутылкой «Финляндии». Я открыл аптечку. Ну, разумеется. Йод, бинты, пластыри, активированный уголь и почему-то упаковка презервативов. Элитная медицина, чтоб её! Ни одного нормального зажима, ни иглодержателя. Зато я нашёл иголку с ниткой. Толстая, суровая нитка, которой хорошо шить паруса или подшивать валенки. Ну что ж, на безрыбье и рак рыба.
Я щедро плеснул водкой на руки, на иглу, на раны Глеба. Тот замычал, закатывая глаза.
– Лиз, держи его, – скомандовал я. – И следи за дыханием. Если задохнётся – стукни по груди.
Начался самый настоящий ад. Костные шипы пришлось обламывать. Это был отвратительный, хрустящий, мокрый процесс. Я ломал их у основания, стараясь не повредить крупные сосуды, а затем грубо зашивал раны. Суровая нитка рвала кожу, кровь текла ручьём, Глеб дёргался в конвульсиях, а Лиза сжала зубы и держала его, как жокей удерживает норовистого жеребца. Я работал быстро, злобно, на чистом адреналине и профессиональном автоматизме. Хирург из меня сейчас был как из говна пуля, но главное – остановить кровотечение и дать организму шанс.
Морозов молча наблюдал. Он не вмешивался, не комментировал. Просто стоял, как каменный истукан, и ждал. И в этом ожидании было что-то пугающее. Он не был просто копом. Он был кем-то другим. Тем, кто знал правила игры.
Через полчаса я закончил. Глеб лежал, бледный, как простыня, зашитый грубыми стежками, но живой. Дышал. Его пульс выравнивался, а кожа, хоть и была покрыта кровью и синяками, больше не серела.
Я выпрямился, хрустнув спиной. Боль в собственном ребре напоминала о себе, но я упорно её игнорировал. Подошёл к бару, налил себе стакан водки, залпом выпил. Обожгло, но хоть немного смыло привкус крови во рту.
– Ну, всё, – я поставил стакан. – Пациент стабилен. Теперь ты, майор. Какого хрена происходит?
Морозов уже вычистил аквариум. Тот самый серый камень лежал его ладони, но он был в перчатки. И осколок… не действовал на Морозова. Никакого свечения, никакой аномальной реакции. Просто булыжник.
– Как? – я не удержался. – Почему он тебя не прожигает?
– Потому что у меня нет предрасположенности, Ким, – Морозов убрал камень в небольшой свинцовый кейс, который извлёк из наплечной сумки. Щёлкнул замок. – Я не сосуд. Я – мусорщик.
Он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным и усталым.
– Ты думаешь, ты один такой умный? Думаешь, никто не замечает, как люди сходят с ума, как рождаются мутанты, как по улицам бродят тени? Мы видим это. Моя контора видит. Неофициально, само собой. Официально нас не существует. Мы – отдел по борьбе с аномальными проявлениями при МВД. Звучит как бред, да? Но мы единственные, кто стоит между вами и концом света.
Я молча слушал. В голове всё смешалось: боль, усталость, водка и странная, липкая надежда.
– Мы собираем осколки, Ким, – продолжил Морозов, присаживаясь на край дивана, подальше от окровавленных ошмётков. – Но мы не можем их поглощать. Как и ты, мы не боги. Мы просто прячем их в свинцовые ящики. Прячем на складах, в бункерах. Но знаешь, в чём проблема? Свинец их не останавливает. Он лишь приглушает. Люди, которые работают рядом с хранилищами… они чокаются. Слышат голоса, режут вены, прыгают из окон. Эта дрянь ползёт наружу.
– И ты хочешь сказать, что я – решение? – я хмыкнул. – Я – ходячий пылесос?
– Ты – утилизатор, – Морозов посмотрел мне прямо в глаза. – Твоя кровь, твоя аномалия… она не просто вмещает осколки, она их перерабатывает. Ты снижаешь их активность. Ты, Ким, можешь делать то, чего не можем мы. Ты можешь вырезать заразу из людей, не убивая их. А мы можем закрыть тебе спину.
– Как мило, – я скрестил руки на груди, морщась от боли в сломанном ребре. – И в чём подвох? Уголовные дела? Кадровые вопросы?
Морозов усмехнулся. Улыбка вышла кривой, злой.
– Подвох в том, Ким, что ты уже труп. Твоя левая рука гниёт, а за тобой охотится всякая нечисть. Ты не выживешь один. Тебя либо сожрёт осколок, либо найдёт кто-то, либо ты просто лопнешь от собственной черноты. А я предлагаю тебе сделку. Ты лечишь важных людей. Тех, у кого проявляются аномалии. Тех, кого нельзя просто так запереть в дурдоме. Ты изымешь осколки, а я закрываю тебе все дела. И эксперименты в клинике, и труп в морге, и вот этот вот… массаж шейных позвонков сыну банкира.
Я замер. Вот оно. Предложение, от которого невозможно отказаться. Легализация. Прикрытие. Доступ к новым осколкам, которые дадут мне время. И всё это – в обмен на мою чёрную кровь и талант резать по живому.
– Дима меня сожрёт, – буркнул я. – Он уже в курсе моих художеств.
– Дмитрия Борисовича мы возьмём на себя, – Морозов махнул рукой. – У нас на него компромата больше, чем в твоём сейфе. Он будет молчать и петь хвалебные оды.
Я посмотрел на Лизу. Она стояла, прижавшись к косяку, и слушала наш диалог. Она почти ничего не понимала, но суть уловила: я продавал душу дьяволу в погонах. А она была свидетельницей.
– Лиза в деле, – сказал я твёрдо. – Она моя сообщница. Если меня закроют, её тоже. Ей нужен иммунитет.
Морозов скосил глаза на мою медсестру. Окинул её цепким, оценивающим взглядом.
– Она чиста. Аномалий нет. Будет прикрытием в клинике. Согласен.
– Согласен, – кивнул я.
И в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Не Старик, нет. Это была моя собственная, человеческая, циничная решимость. Я перестал быть просто жертвой. Я стал игроком. Грязным, замаранным в крови, но игроком.
Морозов поднялся, взял свинцовый кейс.
– Осколок я забираю. Он слишком опасен для тебя сейчас. Твоя интеграция и так скачет, как бешеная. Если ты проглотишь ещё один, точно свихнёшься. Но время на таймере я тебе добавлю. Система это оценит.
Он протянул мне руку. Я пожал её. Рукопожатие было холодным и крепким. Сделка с дьяволом состоялась.
* * *
Обратная дорога в клинику напоминала бред. Лиза вела машину, я сидел на пассажирском, привалившись к стеклу, и пытался не потерять сознание. Шприц из груди я вытащил, рану заклеил пластырем и замотал бинтом поверх рубашки. Выглядел я, наверное, как бомж, которого только что избили.
– Саша, – голос Лизы был хриплым. – Ты чего молчишь?
– Думаю, Лиз. Думаю о том, как быстро мы катимся в пропасть.
– Ты правда согласился на это? – она бросила на меня быстрый взгляд. В её глазах смешались страх и восхищение. – Работать на ментов?
– Я согласился выжить, – я закрыл глаза. – А кто нам платит – менты, мафия или инопланетяне – уже не принципиально. Главное, чтобы они закрывали глаза на мои методы.
Лиза замолчала. Машина неслась по пустым ночным улицам. Дождь снова пошёл, дворники мерно скрипели по стеклу. Я расслабился, чувствуя, как боль отступает. Система висела тихой плашкой: «Срок: 14 дней 10 часов». Осколок из аквариума я не поглотил, но Морозов обещал, что система зачтёт мне нейтрализацию. Впрочем, я ему не особо верил. Система была хитрой стервой.
– Лиз, – я приоткрыл один глаз. – Ты как?
– Нормально, – она сжала руль. – Только… Саша, я видела эту тварь. Без глаз. Она настоящая?
– Настоящее, чем мы с тобой, – я усмехнулся. – Привыкай. В нашем мире теперь много чего настоящего.
– А твоя рука… – она запнулась. – Она правда… мёртвая?
– Полумёртвая, – я приподнял левую кисть. Пальцы едва шевелились, но холод уже не был таким обжигающим. Система, похоже, адаптировалась. – Но я ей ещё порежу.
Лиза кивнула. Она не стала плакать или истерить. Она просто приняла это. Моя медсестра. Моя сообщница. Мой свидетелель. Чёрт, как же я был рад, что она рядом.
* * *
В клинику мы вернулись под утро. Город уже просыпался, первые лучи солнца пробивались сквозь тучи. На парковке было пусто, только мусорщики гремели баками. Мы зашли через служебный вход, стараясь не попадаться на глаза охране.
В ординаторской было тихо. Света, к счастью, уже ушла, оставив на столе записку: «Александр Сергеевич, я испекла пирожки с вишней! Они в холодильнике! Выздоравливайте!» И нарисован смайлик. Блин. Как можно быть такой милой в мире, где по улицам бродят жнецы без глаз? Мне аж стыдно стало. Она тут вяжет пинетки, а я антидоты из собственной черноты готовлю.
– Иди в душ, – скомандовала Лиза. – Я принесу чистую одежду.
– Лиз, мне надо проверить Вику, – я покачал головой. – Я должен убедиться, что сыворотка сработала.
– Ким, – она упёрла руки в бока. – Ты выжат как лимон. У тебя сломано ребро, ты потерял кровь, и ты пахнешь как свинарник. Три минуты. Душ. Потом палата.
Спорить было бесполезно. Я поплёлся в душ. Горячая вода обжигала кожу, смывая кровь, пот и остатки ночной жути. Левая рука под струёй воды медленно розовела. Не согревалась, нет, но хотя бы перестала быть похожей на кусок льда. Я стоял, прижавшись лбом к кафелю, и думал о Морозове. О его кейсе со свинцовыми стенками. О том, что теперь я на крючке. Но, чёрт возьми, это был хотя бы свой крючок.
Одевшись в чистый халат, я почувствовал себя человеком. Ну, почти. Левая рука всё ещё висела как чужая, но я научился её прятать. Достаточно глубоко сунуть в карман – и вот ты уже просто уставший врач, а не ходячий некроз.
Я двинулся к реанимации. В коридорах было пусто. Пациенты спали, медсёстры менялись сменами. Я прошёл мимо палаты Басманова, услышал его могучий храп, и невольно улыбнулся. Старый вояка. Он даже не подозревал, какому миру принадлежит его хирург.
У двери 404 палаты стоял охранник. Не Сергей, а какой-то молодой парень, новый.
– Где Сергей? – спросил я, доставая бейдж.
– Подменили, – парень зевнул. – Его Дима… Дмитрий Борисович вызвал. Разнос устраивал.
– Понятно, – я кивнул. – Открывай.
Парень приложил карточку. Замок щёлкнул. Дверь открылась.
И я замер на пороге.
Палата была пуста.
Кровать, на которой лежала Вика, была расправлена. Простыни – чистые, белые. Аппарат ИВЛ отключён, трубки смотаны и висят на штативе, как змеиная кожа. Мониторы молчали, показывая ровную линию. Никакой Вики. Никаких проводов. Никаких чёрных узоров на стенах.
Она исчезла.
– Какого… – я шагнул вперёд, чувствуя, как сердце снова проваливается в пятки.
На кровати, прямо на белой подушке, лежал лист бумаги. Нет, не бумаги. Это была салфетка из-под обеденного стола. И на ней, крупными, корявыми буквами, написано послание. Красным. Я подошёл ближе, взял салфетку.
Это была кровь. Её кровь. Я узнал этот запах – сладковатый, с лёгкой примесью гнили и чего-то химического. Буквы были неровными, дрожащими, словно она писала их в спешке или в агонии.
«Она забрала меня. Скоро все начнется».
Я смотрел на эти слова. Кровь на салфетке уже подсохла, стала бурой. «Она». Тварь без глаз. Сущность-страж, которая растворилась в воздухе, когда ворвался спецназ. Она не просто охраняла осколок. Она забрала носителя. Она забрала Вику.
Система перед глазами взорвалась каскадом красных предупреждений:
ВНИМАНИЕ!
НОСИТЕЛЬ АНОМАЛИИ КЛАССА «ЧУМА» – ПОТЕРЯН
СЛЕДСТВИЕ НАРУШЕНО
ОШИБКА ПРОТОКОЛА
ДОСТУП К АНОМАЛИИ ЗАБЛОКИРОВАН
СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ
Потерян. Она забрала её. Вика, несчастная девчонка, которая просто попала под раздачу, теперь в лапах у той жуткой белой твари. А «Скоро все начнется»? Что начнется? Сборка? Дверь? Конец света?
Я сжал салфетку в кулаке. Бумага хрустнула, кровь осыпалась на пол. Левая рука снова заледенела, чёрная вена запульсировала на запястье, словно реагируя на мой страх.
– Эй, доктор! – окликнул меня охранник из коридора. – Вы в порядке?
Я обернулся. Лицо моё, наверное, было тем ещё зрелищем, потому что парень побледнел и отшатнулся.
– Вызывай Дмитрия Борисовича, – ровно сказал я, хотя внутри всё рвалось наружу. – И Морозова. Срочно.
– Кого? – не понял охранник.
– Обоих, идиот! – рявкнул я. – Живо!
Я вышел в коридор. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Таймер в голове тикал, отсчитывая мои четырнадцать дней. Я думал, что заключил сделку. Я думал, что взял ситуацию под контроль. Но я ошибся. Игра только началась. И ставки в ней были не просто жизнь или смерть. Это была ставка на всё человечество.
«Эх, хирург, – голос Старика в голове был непривычно серьёзным. – Кажется, мы только что наступили на грабли. И эти грабли – коса смерти».
Я не ответил. Просто стоял и смотрел в окно, за которым наступал новый день. День, который мог стать последним.
Глава 22
Переработка реальности
Кофемашина в ординаторской сдохла. И, что характерно, сделала это с тихим, презрительным бульканьем, словно выплюнула последнее, что думала о нашем коллективе. Я стоял перед ней, прижимая к боку левую руку – ту самую, которая давно превратилась в кусок мраморного мяса – и смотрел на лужу бурой жижи, медленно стекавшей по капельному лотку на пол.
– Ну конечно, – пробормотал я, тяжело опускаясь на стул. – Только так. Апокалипсис на носу, тени по улицам бродят, а главная трагедия – это то, что экспрессо больше нет.
На первый взгляд, утро должно было быть обычным. Ну, насколько обычным может быть утро хирурга, у которого в груди тикает таймер, в венах течёт дёготь, а половина тела мутирует в геометрическую аномалию. Но клиника сегодня гудела особенно нервно. Словно потревоженный улей, в который кто-то швырнул дымовую шашку. Слухи о вчерашнем массовом обмороке разрослись до размеров эпоса: от утечки нервно-паралитического газа до пришествия инопланетного паразита. И во всех этих теориях заговора фигурировал я. Доктор Ким. То ли спаситель, то ли главный разносчик чумы.
Дверь распахнулась. Влетела Света. Глаза в пол-лица, щёки румяные, а в руках – огромная кружка, от которой валил пар.
– Александр Сергеевич! – она поставила кружку прямо передо мной, едва не смахнув на пол гору историй болезней. – Я знаю, что машина сломалась! Я сходила в ларёк! Вот, растворимый, но три в одном! Там сливки и много сахара, вам надо восстанавливать силы!
Она смотрела на меня так, будто я – раненый рыцарь, вернувшийся из крестового похода. А не опухший от недосыпа и побоев тип с торчащими из-под ворота пластырями. Её забота была такой искренней, такой уютно-домашней, что мне захотелось то ли расплакаться, то ли сбежать на Северный полюс. Я ведь точно знал: если она узнает, что течёт по моим венам, она не кофе мне принесёт, а осиновый кол.
– Спасибо, Светик, – я попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. – Ты спасительница. Без этого я бы точно помер.
Она зарумянилась ещё сильнее, хотела что-то добавить, но в этот момент в дверях возникла Лиза. Моя сообщница. Моя совесть. Мой персональный надзиратель с глазами цвета грозового неба.
– Света, – голос Лизы был ровным, но в нём звенел металл, – больной Басманов просил его подмыть. Ты же не хочешь, чтобы наш VIP жаловался?
– Ой! – Света вздрогнула, как от удара током. – Конечно, я сейчас! Александр Сергеевич, вы пейте, пока горячее!
Она упорхнула, оставив за собой шлейф ванильного геля для душа и неловкости. Лиза закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и скрестила руки на груди. Посмотрела на меня. Долго. Внимательно. От этого взгляда мне захотелось вжаться в стул.
– Как ребро? – спросила она тихо.
– Держится, – я сделал глоток отвратительного растворимого кофе. Горячо, сладко, приторно. Самое то, чтобы замаскировать привкус тлена во рту. – Кости ещё не вылезли наружу, считай, победа.
– Ты бледный, как простыня, Ким. И потеешь. – Она оттолкнулась от двери, подошла ко мне. Её пальцы легли мне на лоб. Холодные, гладкие. – Температуры нет. Но ты горишь изнутри. Это… из-за того?
Она кивнула на мою левую руку. Ту, которую я привык прятать. Но сейчас, в тесной ординаторской, под её строгим взглядом, прятать было бессмысленно. Я устало вытащил конечность из кармана.
За ночь она изменилась. Нет, она не отвалилась, как я втайне надеялся. Она стала… плотнее. Серая кожа теперь казалась не просто мёртвой, а литой, словно её покрыли слоем цемента. И вены. Чёрные линии расползлись дальше, добравшись уже до локтя. Они пульсировали. Медленно, тяжело, выбивая дрожь в костях.
А ещё, Лиза теперь всё знала. Не знаю, каким Макаром она верила каждому моему слову, но знала. Может, у нее беда с башкой? Ну… услышав такую правду, я бы точно сдал человека в психушку. Но нет, Лиза оказалась… странной.
– Интеграция, – я сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. – Она ускоряется.
– Но ты же не поглощал новый осколок! Морозов забрал тот, из аквариума! – Лиза опустилась рядом на корточки. Её лицо было в сантиметре от моего. Запах её духов, терпкий и горьковатый, смешался с запахом дешёвого кофе. – Почему тогда?
– Потому что реальность перенастраивается, Лиз, – я усмехнулся, глядя в её испуганные глаза. – Я не просто батарейка. Я – приёмник. И кто-то на том конце провода крутит ручку настройки, пытаясь поймать волну. А моё тело просто пытается не лопнуть от напряжения.
Я говорил метафорами, но правда была куда мерзопакостнее. И система решила напомнить мне об этом прямо сейчас.
Прямо посреди висящего в воздухе пылинками солнечного света, интерфейс перед глазами дёрнулся. Он всегда висел там, как полупрозрачная плашка из игры, строгий и цифровой. Но сейчас он мигнул. Красные буквы таймера на секунду расплылись, превратившись в мешанину пикселей, а затем… собрались обратно. Но уже в другие символы.
«タ イ マ ー: 1 3 日 1 8 時 間»
Я моргнул.
Что за дерьмо? Иероглифы? Серьёзно? Моя внутренняя система решила прикинуться аниме-персонажем?
– Саша? – голос Лизы вернул меня в реальность. – У тебя глаз дёргается. И зрачок расширился.
– Всё нормально, – я протёр лицо правой рукой. – Просто подумал, что старею. Глаза шалят.
Враньё. И она это знала. Но промолчала. Потому что в этот момент моё тело решило устроить мне проверку на прочность.
Оно началось как лёгкий дискомфорт. Знакомая боль в сломанном ребре. Я уже привык к этой тупой, ноющей злости в левом боку. Но потом боль изменилась. Она стала острой. Резкой. Словно кто-то взял ножовку и начал с остервенением пилить мне кость изнутри.
Я охнул, согнувшись пополам. Кружка с кофе звякнула о пол, расплёскивая бурду по линолеуму.
– Саша! – Лиза вскочила, хватая меня за плечи.
Я не мог ответить. Я задыхался. Моё лёгкое… что-то происходило с моим лёгким. Я чувствовал, как там, внутри, срастается ребро. Но срастается неправильно. Не так, как написано в учебниках по травматологии, где костная мозоль аккуратно заполняет трещину. Моя кость росла. Она удлинялась, искривлялась, и её острый, зазубренный конец медленно, с хрустом, прорывался сквозь мышечную ткань, царапая плевру.
– Кость… – я выдавил это сквозь стиснутые зубы, хватаясь за левый бок. – Она режет меня изнутри.
– Ложись! – скомандовала Лиза, пытаясь уложить меня на кушетку. – Я попрошу сделать рентген!
– Никакого рентгена! – я оттолкнул её, правда, правой рукой, потому что левая уже намертво приросла к рёбрам, пытаясь сдержать внутренний пожар. – Увидят лишнее. Мне нужно… нужно подождать. Система адаптируется.
Это был чистый бред. Система не адаптировалась. Система жрала меня заживо. Интеграция без новых осколков означала, что мой организм начал самостоятельную переработку. Я становился аномалией. Моё тело пыталось мутировать, выстроить новую архитектуру, и ему было плевать, что для этого нужно распотрошить мне лёгкое.
К счастью – или к несчастью – мне не пришлось долго терпеть эту агонию. Из коридора раздался истошный вой сирены. Не учебной тревоги, а настоящей. Той самой, что означает: кто-то сейчас отдаст концы, если мы не успеем.
Боль в боку отступила, уступив место адреналину. Я разогнулся. Хрустнул позвоночник. Ребро всё ещё ныло, но острый кусок кости, кажется, застрял в мышце, перестав драть плевру. Мелочи жизни.
– Приёмник, – я кивнул Лизе. – Пошли.
Мы выскочили в коридор. Там царил хаос, свойственный любой экстренной госпитализации, только умноженный на паранойю вчерашнего дня. Санитары катили каталку. На каталке лежал человек. Вернее, то, что от него осталось.
Бездомный. Классический клиент травмпункта районной больницы, но никак не элитной «Медисферы». Грязные лохмотья, сбитые в колтуны волосы, лицо, покрытое коркой запёкшейся крови и дорожной пыли. Запах стоял соответствующий: моча, дешёвый алкоголь, гарь и почему-то тухлая рыба.
– Сбили! – крикнул Санитар Валера, толкая каталку к реанимации. – Прямо под входом! Фура не затормозила, уехала. Мы его с асфальта соскребли!
Дежурный врач, Паша, уже натягивал перчатки, бегом двигаясь рядом с каталкой. Его лицо было серым.
– Зрачки не реагируют, – бросил он, рывком расстёгивая лохмотья на груди бродяги. – Дыхание агональное. Челюсть сломана, черепно-мозговая тяжёлая. Обширное кровоизлияние. Готовьте интубацию, но… блин, он уже труп.
Я остановился в двух шагах от каталки. Система перед глазами бешено мигала, иероглифы сменялись красными предупреждающими символами, а потом вдруг замерла. Чётко. Ясно. Как приговор. И на русском, к слову!
Внимание! Биомасса содержит частицы проклятого материала.
Аномалия: инородное ядро (класс: неизвестен)
Статус: критический
Рекомендация: изъятие невозможно без летального исхода.
Проклятый материал…. Я шагнул вперёд, оттесняя Пашу.
– Отойди, – бросил я.
Паша обернулся, глаза расширились от удивления.
– Сань, ты чего? Тут чистая нейрохирургия, ему уже ничто не поможет, мозг в кашу…
– Я сказал, отойди! – я рявкал так, что связки заломило. Мой голос звенел в внезапно затихшем коридоре. – Валера, держи ноги! Лиза, скальпель! Прямо сейчас!
– Ким, ты сдурел⁈ – Паша попытался схватить меня за плечо, но я увернулся. – Это же не операционная! Тут нет стерильности, мы даже кровь не подготовили!
– Ему не нужна кровь, – процедил я, срывая с каталки остатки рваной рубахи бродяги. – Ему нужен кардиоторакальный доступ. Немедленно.
Я не узнавал себя. Или, может, узнавал, но того себя, который существовал до того, как в моей крови появилась геометрия. Внутри меня пела струна. Холодная, чужая, стальная. Инстинкт Хищника, который почуял добычу. Или инстинкт Хирурга, который увидел единственный шанс выжить.
Лиза не стала спорить. Она была профессионалом. Если Ким говорит «скальпель» – значит, скальпель. Она сунула мне в руку рукоятку. Я сжал её. Правая рука не дрожала.
– Давление падает на ноль! – крикнула медсестра из-за монитора. – Асистолия!
Он умирал. Его сердце останавливалось. И я должен был его вскрыть. Прямо здесь, на заляпанной кровью каталке, под рёв сирен и в окружении охреневших коллег. В стиле Грегори Хауса, только вместо викодина у меня в крови была чума, а вместо остроумия – паника и тупая решимость.
Я провёл скальпелем по грудной клетке. Грубо. Быстро. Кожа разошлась, обнажая жёлтый жир и мышцы. Крови было мало. Сердце не качало. Я резал так, словно разделывал тушу на рынке, не заботясь о красоте разреза. Торакотомия. Четвёртое межреберье. Разрез. Расширитель. Хруст хрящей.
– Боже мой, Саша, что ты делаешь… – прошептала Лиза за моей спиной.
Я раздвинул края раны. Увидел лёгкое. Обмякшее, безжизненное. И сердце. Оно висело в околосердечной сумке, как сдувшийся баллон. Но что-то было не так. Что-то было абсолютно, фундаментально неправильным.
Сердце не должно так выглядеть.
Вместо тёмно-красной, гладкой мышцы, перекартированной жировыми полосками, я увидел сеть чёрных, пульсирующих каналов. Они опутали миокард, как корни дерева, вгрызаясь в ткань. А в самом центре, там, где должен быть левый желудочек, пульсировало нечто.
Чёрный кристалл.
Он был размером с грецкий орех, неправильной, многогранной формы, словно кто-то вырезал его из цельного куска обсидиана. И он сиял. Тусклым, нездешним багровым светом. С каждым пульсом этого света, сердце бродяги дёргалось. Сокращалось. Не потому, что так хотела вегетативная нервная система. А потому, что кристалл качал через него какую-то чужеродную энергию.
Система перед глазами взорвалась алертами:
ОБНАРУЖЕНО ЯДРО АНОМАЛИИ: НЕЙРО-СИМБИОТ (СТАДИЯ 3)
Внимание!
ЯДРО ЯВЛЯЕТСЯ ИСКУССТВЕННЫМ СТИМУЛЯТОРОМ ЖИЗНЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ИЗЪЯТИЕ ПРИВЕДЁТ К МГНОВЕННОЙ ОСТАНОВКЕ СЕРДЦА И СМЕРТИ НОСИТЕЛЯ
НЕИЗЪЯТИЕ ПРИВЕДЁТ К МУТАЦИИ НОСИТЕЛЯ В ТЕЧЕНИЕ 12 МИНУТ (КЛАСС УГРОЗЫ: А-КРИТИЧЕСКИЙ)
Я застыл со скальпелем в руке, глядя на этот стучащий кусок тьмы в человеческой груди. Какой выбор? Вытащить – и мужик помрёт на месте. Ну, то есть совсем помртё, без вариантов реанимации. Оставить – и через двенадцать минут эта милая чёрная геометрия сожмётся, кристалл впрыснет в кровь порцию информационного яда, и бродяга встанет с каталки в виде чего-то такого, от чего чумная Вика покажется мишкой Тедди.
– Саша… – голос Лизы дрогнул. Она тоже увидела. Она стояла рядом, держа расширитель, и её глаза были полны такого ужаса, какого я не видел даже вчера в том особняке. – Что это за дрянь в его сердце?
– Это не его сердце, Лиз, – тихо сказал я. – Это чужое. Оно им управляет.
Я смотрел на кристалл. Он манил. Он пульсировал в такт моему таймеру. Моя чёрная кровь в венах завибрировала, отзываясь на зов «родственника». Левая рука снова заледенела, боль в боку отступила, сменившись зудом. Моё тело хотело этот кусок. Оно жаждало поглотить его, получить новые часы жизни, новую порцию безумия.
Но я же врач. Я давал клятву. Не навреди. Если я вытащу кристалл – я убью человека. Пусть бездомного, пусть обречённого, но человека. А я не палач. Пока ещё нет.
– Давление ноль! – снова крикнула медсестра.
Тело на каталке дёрнулось. Спина выгнулась дугой. Чёрные вены на груди бродяги вздулись, начиная расползаться по шее вверх, к лицу. Мутация уже пошла. Двенадцать минут? Чёрт возьми, система снова занизила прогноз! У нас оставались секунды.
– Адреналин! – заорал Паша, пытаясь вклиниться. – Двойная…
– Не смей! – я перехватил его руку. – Это не поможет!
– Ким, ты совсем спятил⁈ – Паша был на грани истерики. – Он почти мёртв! Что ты творишь⁈
Я не слушал. Я смотрел на кристалл. Если я его оставлю, этот парень превратится в монстра прямо посреди приёмного отделения. И начнёт крушить всё вокруг. Если вытащу – я стану убийцей.
Но что, если есть третий путь? Что, если я смогу… перешить?
Безумная идея. Абсурдная. Хирургическая ересь. Но в моём мире ересь давно стала нормой. Моя кровь – антидот. Моя кровь подавляет аномалии. Что, если я смогу ввести свою плазму прямо в кристалл? Не вырезая его, а… отравив? Выключив его управление, но оставив функцию поддержания жизни?
Я сунул руку в карман халата. Пустой шприц. Тот самый, двадцатикубовый, который я использовал для пневмоторакса. Он был пуст. Но у меня была кровь. Моя, чёрная, густая.
– Лиза, – я протянул ей скальпель. – Держи расширитель. Шире. Мне нужен доступ.
– Саша, что ты задумал? – её голос дрожал, но руки, державшие металлические крюки, были тверды.
– Я собираюсь сделать ему переливание, – я снял крышку с иглы шприца. Левой рукой. Мёртвой рукой. Она слушалась. Система будто подталкивала меня. – Самое экзотическое переливание в истории медицины.
Я прижал иглу к своей чёрной вене на левом локте. Вогнал её внутрь. Боли не было. Тяну поршень на себя. В цилиндр шприца утекает тьма. Десять кубиков. Пятнадцать. Двадцать. Моя голова закружилась, но таймер в глазах радостно мигнул, показывая компенсацию.
