Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Глава 28
Психологический некроз
Знаете, в чём главная загвоздка когнитивно-поведенческой терапии? Она требует наличия хоть какого-то адекватного пациента. Ну, то есть человека, который в состоянии отличить реальность от собственных бредовых конструкций. А когда на кушетке лежит гигантский пульсирующий мозг твоего папочки, который на самом деле не папочка, а кусок ходячего проклятия… Тут, как говорится, классическая методика дает сбой.
Мои пальцы сжимали тёплую, пульсирующую плоть. Серое вещество под скользкой оболочкой вздрагивало, посылая в мою левую руку волны чужой, тошнотворной нежности. Ремни, свисающие с обсидианового стола, ласково поглаживали моё предплечье, словно успокаивая: «Тише, сынок, всё хорошо, папа рядом». Бред. Настоящий, клинический, непробиваемый бред.
Но вот что забавно. Мой мозг – тот самый, что три года оплакивал мёртвого отца, – вдруг включил режим хирургического анализа. Холодный, циничный, въедливый. Тот самый, который позволяет мне резать людей, не падая в обморок.
Десять лет. Мы не общались десять лет. До его смерти. Я ушел из дома, когда мне было двадцать. Хлопнул дверью, пожелал ему провалиться в аду вместе с его домашним тиранством, и исчез. Три года назад мне позвонили из морга. Инсульт. Одинокая конура на окраине. Ни друзей, ни родных, кроме меня. Я организовал похороны, стоял у гроба с каменным лицом, даже не уронив слезинки. И жил с этим дальше. С лёгким, но въедливым чувством вины, которое грызло меня изнутри, как медленная, хроническая язва.
И сейчас, примечательно, что именно эту язву проклятие решило разодрать до артерий.
– Ловко, – хрипло сказал я, глядя на пульсирующую кору. Мой голос в этой кромешной тьме звучал жалко, но твёрдо. – Очень, очень ловко. Психологический некроз в чистом виде. Пока моя левая рука покрывается чёрной пакостью, моя психика должна сгнить изнутри. Отличный план. Двухконтурная атака.
Голос в голове – тёплый, родной, с той самой хрипотцой, от которой мне когда-то хотелось сбежать на край света – снова зашептал: «Саша… ты бросил меня. Я гнил заживо, а ты делал карьеру. Ты даже не пришёл на мой зов…»
– Отстань, – я крепче сжал мозг. Пальцы вязли в тканях. – Ты не он. Мой отец помер! Сдох, потому что пил, как свинья, и считал, что весь мир ему должен. А ты… ты просто дешёвая галлюцинация. Порождение моего подсознания.
Масса подо мной вздрогнула. Обсидиановый стол издал низкий, утробный гул. Моя вина – это топливо. Моё раскаяние – это кислород для этого чудовища. Чем больше я буду оправдываться, тем крепче оно меня сожрёт.
Ладно. Если я не могу разорвать эту мембрану силой, я разорву её логикой. Я врач. И сейчас я проведу сеанс психотерапии с тем, что меня убивает.
– Значит так, папочка, – я закашлялся, выплёвывая сгусток крови на чёрный камень. – Давай разберём твои когнитивные искажения. По пунктам. Для начала: вина. Ты пытаешься навесить на меня ответственность за твою жизнь. Это классическая манипуляция. Я не выбирал быть твоим костылем. Я выбрал быть хирургом.
Мозг в моей руке дёрнулся, посылая волну жара. Образы вспыхнули перед глазами: пьяная рожа отца, бьющая по лицу; мать, плачущая на кухне; я, забившийся в угол с учебником по анатомии.
– Да, было дело, – я стиснул зубы, игнорируя боль в перерезанных нервах и ногах. – Ты был мудаком. Но я не сбежал от тебя из страха, слышишь? Я ушёл, потому что хотел контролировать хаос. Ты создавал хаос, а я хотел его резать. Вычищать. Мой выбор стать врачом – это не бегство. Это контратака.
Я говорил это себе. Не монстру. Не мозгу. Себе. Тому мальчишке, который всё ещё сидел где-то в уголке моего подсознания и боялся сделать вдох.
– Я хороший врач, – мой голос окреп. Я выпрямился, насколько позволяло тело, пригвождённое к полу. – Я сегодня спас бродягу. Вшил ему сердце, которое не должно было прижиться. Потому что я могу. Потому что моя воля сильнее ваших проклятых протоколов.
Мои мысли вдруг перескочили на клинику. На людей, которые сейчас метались в темноте. На Лёху, который сидел в коридоре, кусая локти от страха. На Свету. Бедная, нелепая Света с её вишнёвыми пирожками и розовыми очками. Если я сдохну здесь, кто скажет ей, что её пирожки были самыми вкусными в этом чёртовом городе? И кто будет терпеть приставания Анастасии? Эта сумасшедшая с её фетишем на белые халаты сейчас, наверное, мечется в своей палате, умоляя тени привязать её к кровати. Забавная мысль. Если я выживу, может, стоит выписать ей рецепт на реальный, качественный секс вместо галлюцинаций?
А Лиза… Лиза. Моя тихая, непробиваемая Лиза. Она не плачет. Она не молится. Она, скорее всего, прямо сейчас стоит у двери реанимации с скальпелем наготове, готовая вскрыть глотку любой твари, которая попытается войти. Она поверила в меня. В меня – кусок ходячего мракобесия с гниющей рукой. Не потому, что я герой. А потому, что я – её сукин сын, и она решила, что будет моим свидетелем до конца.
Чёрт возьми. Я не мог подвести её. Не сейчас.
– Ты слышишь меня⁈ – рявкнул я на мозг, и эхо разнеслось по разрушенной палате. – Я отказываюсь чувствовать вину! Я прощаю себя за то, что бросил тебя! И я прощаю себя за то, что не плакал на твоих похоронах! Ты был тем ещё дерьмом, старик, но ты дал мне жизнь. И я ей воспользуюсь так, как считаю нужным!
Конструкция подо мной взвыла. Мембрана, обволакивающая мозг, начала сжиматься, пытаясь выдавить из меня остатки сомнений.
'Ты пустой, Саша… – засмеялся голос. – Ты лопнешь от своей черноты…
– Я не пустой! – я снова вогнал пальцы глубже в мембрану, разрывая её. – Я полон! Я полон чужой крови, я полон усталости, я полон этой проклятой аномалии! Но я – это я! А ты – просто опухоль! И знаешь, что хирург делает с опухолью?
Масса задрожала. Она начала терять форму. Обсидиановые края стола потекли, словно воск от свечи. Голос в моей голове захлебнулся, превращаясь из бархатного баритона отца в истеричный, визгливый шелест. Топливо кончалось. Я забрал его. Я принял свою травму, сжал её в кулаке и сказал: «И так сойдет».
– Прощай! – заорал я и с силой рванул мембрану на себя.
Она лопнула. С тихим, влажным, почти жалким хлопком. Мозг отца – иллюзия, порождённая моей виной и проклятой энергией – рассыпался в моих руках. Он не брызнул серым веществом. Он распался на мелкую, чёрную пыль, которая тут же унеслась ввысь, всасываясь в темноту потолка.
Стол подо мной рухнул. Обсидиановая глыба буквально взорвалась изнутри, осколки разлетелись по палате, кроша плитку и остатки оборудования. Я полетел вниз, ударяясь спиной о пол. Боль прострелила позвоночник, но я даже не застонал. Я смеялся. Грязно, хрипло, захлёбываясь слезами, но смеялся.
– Получил, сука? – прохрипел я в темноту. – Кому ещё нужен сеанс терапии? Первый приём бесплатный!
Тьма в палате отступала. Масса, лишённая ядра и подзарядки, сдувалась, как проколотый воздушный шар. Ремни истлели, превратившись в труху. Чёрные иглы, пригвождавшие мои ноги к полу, рассыпались в пепел. Я всё ещё не чувствовал пальцев на ногах, но тупая тяжесть чужого контроля исчезла. Мои ноги снова были моими. Хоть и парализованными наполовину.
Я лежал на спине, глядя в потолок. Система перед глазами, которая до этого висела мёртвой плашкой, вдруг мигнула и начала судорожно перезагружаться. Буквы прыгали, складываясь в знакомые зелёные строчки.
НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ СУЩНОСТИ: 100%
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ: НЕСТАБИЛЬНАЯ, НО УДЕРЖАНА
ПОЗДРАВЛЯЕМ, НОСИТЕЛЬ. ВЫ ЗАБРАЛИ КОНТРОЛЬ.
Я хмыкнул. Забрал контроль. Ага. Сейчас лежу на полу, весь в крови, с отрезанными нервами, не могу пошевелить ногами, и это называется «забрал контроль». Ну, спасибо, система. Очень утешительно.
И тут я увидел это.
Прямо там, где секунду назад пульсировал мозг моего отца, на куче чёрного пепла лежало нечто. Оно не рассыпалось. Оно не исчезло.
Осколок.
Он был идеальным. Ни трещин, ни зазубрин. Правильный многогранник, похожий на крупный бриллиант, вырезанный из цельного куска абсолютной, первобытной тьмы. Он не светился багровым, как тот кристалл в сердце бродяги. Он не мерцал зелёным, как слизь из-под двери. Он излучал чистое, ослепительно-белое сияние. Настолько яркое, что на него было больно смотреть.
Система снова взвыла, накладывая поверх этого света красные баннеры:
ВНИМАНИЕ!
ОБНАРУЖЕН ЧИСТЫЙ ФРАГМЕНТ АНОМАЛИИ (УРОВЕНЬ: БАЗОВЫЙ)
КЛАСС: НЕИЗВЕСТЕН
ПОГЛОЩЕНИЕ 4-ГО ОСКОЛКА ВЫЗОВЕТ НЕОБРАТИМУЮ МУТАЦИЮ НОСИТЕЛ
РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПЕРЕДАЧА ОБЪЕКТА ДРУГОМУ НОСИТЕЛЮ
ДЕЙСВТИЕ ЗАБЛОКИРОВАНО ДО ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЯ
Я замер. Четыре. У меня уже три осколка внутри. Тот, первый, что превратил мою кровь в дёготь. Тот, второй, «Слива», что съел мою руку. И тот, третий, что я ввёл в бродягу, но который, оказывается, всё равно засчитался в мою интеграцию. И теперь четвёртый. Чистый. Базовый.
Необратимая мутация. Это звучало как приговор. Я и сейчас-то выгляжу как франкенштейн на выходе из морга, а если я проглочу этот кусок… Что станет со мной? Я превращусь в того самого монстра, которого только что победил? В ходячий некроз без остатков человечности?
Передача другому носителю. Кому? Морозову? Он «мусорщик», он сказал, что не может их поглощать. Лёхе? У него нет предрасположенности, осколок его просто убьёт на месте. Лизе?
При мысли о Лизе у меня защемило в груди. Нет. Только не она. Я лучше сам взорвусь от этой дряни, чем позволю ей прикоснуться к этому мраку. Она чистая. Она должна оставаться чистой.
Я лежал, тяжело дыша, и смотрел на сияющий кристалл. Он манил. Он обещал силу. Он обещал исцеление моих ног, возвращение контроля, власть над этой проклятой реальностью. Мне нужно было лишь протянуть руку и взять.
– Ну и что мне делать? – спросил я у пустоты. У системы. У себя самого.
Система молчала, упрямо мигая красным: «Действие заблокировано».
А потом свет стал ярче. Кристалл начал нагреваться. Пепел вокруг него почернел ещё сильнее, превращаясь в стекло. Воздух в палате сгустился, заряжаясь статикой. Я чувствовал, как вибрируют стены.
– Нет, – прошептал я. – Только не это.
Кристалл не собирался ждать моего решения. Он активировался. Сияние рвануло наружу, пробиваясь сквозь щели в стенах палаты 404. Лучи чистого, режущего света били из-под двери, из вентиляционных шахт, сквозь дыры в потолке.
Он светился так, что в коридоре клиники, где во мраке прятались обезумевшие люди, стало светло как днём.
А затем раздался звук.
Это был не взрыв. Это был крик. Тысячеголосый, протяжный, полный такой муки, что у меня заложило уши. Кричали не люди. Кричала сама реальность, разрываемая на части этим чистым светом. И в этом хоре агонии я отчётливо расслышал знакомые голоса.
– Саша! – голос Лёхи, сорванный на фальцет.
– Доктор Ким! – Анастасия, которая, кажется, даже в предсмертной агонии умудрялась звучать томно.
– Александр Сергеевич! – Света, кричащая так, будто её режут заживо.
И сквозь весь этот ад, перекрывая даже вой реальности, я услышал Лизу. Она не кричала моё имя. Она выругалась. Грубо, по-мужски, матом, который я от неё никогда не слышал. И в этом мате было столько отчаянной, злой решимости, что я вдруг понял: она бежит сюда. Сквозь свет. Сквозь боль. Сквозь монстров.
Кристалл на полу пульсировал, отсчитывая секунды до того, как выжжет всю клинику дотла.
А у меня тупо не было выбора. Вернее, выбор был только один: умереть от мутации или сгореть вместе со всеми.
Я собрал остатки сил. Свою правую, живую, дрожащую руку. Протянул её к ослепительному свету. К четвёртому осколку. К своему приговору.
– К чёрту всё, – прошептал я. – Лучше это буду я, чем они!
И коснулся тьмы.
Глава 29
Послеоперационный период
Знаете, что самое ироничное в контакте с чистой, концентрированной аномалией? Она вовсе не ощущается как магия из детских сказок. Никакого тепла, никакой божественной благодати. На первый взгляд, это просто дикое, выжигающее напряжение. Как если бы ты решил проверить напряжение в розетке, засунув туда два гвоздя, а вместо 220 вольт тебе в физиономию плеснули высоковольтной дугой с ЛЭП.
Мои пальцы коснулись многогранника. И мир… мир просто лопнул.
Свет брызнул из глаз, из ушей, кажется, даже из пор. Я не успел даже вдохнуть, как меня швырнуло обратно. Удар о пол был таков, что оставшиеся в моих ногах иглы жалобно звякнули, а позвоночник прошило электрическим разрядом от копчика до затылка. Кристалл отлетел в сторону, вращаясь, как сумасшедшая юла, и замер на куче черного пепла, продолжая излучать этот режущий, абсолютно неестественный белый свет. А я лежал, пульсировал болью и смотрел в потолок, ожидая, когда же меня начнет выворачивать наизнанку, превращая в очередную ходячую операционную.
Секунда. Две. Три.
Ничего. Никаких рогов, костяных скальпелей или желания сожрать мозг ближнего своего. Система перед глазами висела мертвым грузом, мигая критической ошибкой. Я всё ещё был Александром Кимом. Разве что на половину веса меньше, учитывая полное отсутствие чувствительности ниже пояса.
И именно в этот момент, когда я лежал, окутанный запахом озона, жжёного сахара и собственной крови, электричество вернулось.
Это произошло буднично. Без фанфар. Сначала тонко, по-крысиному пискнула ожившая аппаратура. Потом мерзко, захлебываясь, загудел светильник на потолке, выбрасывая на стены нервные тени. И, наконец, с влажным, чавкающим лязганьем щелкнул электромагнитный замок на входной двери. Тот самый замок, который полчаса назад держал меня взаперти, как крысу в лабиринте.
Дверь распахнулась. Не плавно, а с грохотом, словно её вынесли тараном. Что, впрочем, было недалеко от истины.
В пролом ввалился Морозов. Наш непобедимый мусорщик выглядел так, будто он только что прогулялся через мясорубку. Чёрный костюм был порван на плече, галстук сбит набок, а на скуле красовалась свежая гематома, наливающаяся сочным баклажанным цветом. За его спиной маячили двое амбалов в тактической экипировке – те самые ребята из его «чистильной» команды, которых я иногда видел курящими у служебного входа. Сейчас они держали в руках короткоствольные автоматы и смотрели на окружающую реальность с выражением людей, очень сильно жалеющих о выбранной профессии.
Морозов шагнул в палату. Окинул взглядом разгром. Остановился на мне.
Примечательно, что в его взгляде не было ни капли сочувствия. Только холодный, оценивающий расчёт. Он смотрел на меня так, как я смотрю на рентгеновский снимок: ищет переломы, опухоли и метастазы. Нашёл.
– Ким, – произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом. – Ты живой или это ты уже так мутируешь?
Я попытался сесть. Естественно, из этого ничего не вышло. Нижняя часть тела осталась лежать мёртвым грузом, а верхняя только дёрнулся, заставляя воткнутые в живот иглы противно заскрежетать при падении на пол.
– Я бы сказал, что сижу, – хрипло выдавил я, сплёвывая сгусток крови на плитку. – Но это будет наглой ложью. Ноги не работают. Как и моя вера в человечество. А ты откуда взялся? Решил вовремя сдать труп в морг, чтобы премию не срезали?
Морозов не оценил шутку. Он шагнул ближе, огибая ногой обломки обсидианового стола. Его ботинок раздавил кусок кости – один из тех самых скальпелей, что торчали из спины Вики. Кость хрустнула, как сухарь.
– Электричество отрубилось, мы с командой заблокировались в серверной, – буднично пояснил он, наклоняясь надо мной. – А как свет дали, пошли тебя искать. Ты у нас, считай, ценный кадр.
Он скользнул взглядом по моим ногам. По чёрным иглам, которые всё ещё торчали из бёдер и голеней, но уже начали терять свою угольную плоть, осыпаясь безобидным пеплом. А потом его взгляд зацепился за кристалл.
Чистый фрагмент. Базовый осколок.
Он лежал в шаге от меня и светился так, что на него было больно смотреть. Морозов замер. Я заметил, как дрогнули его пальцы. Он хотел. Чёрт, я готов был поклясться, что этот ублюдок прямо сейчас испытывает самую настоящую, животную жажду. Как наркозависимый, увидевший шприц с чистым героином. Но он не двинулся с места.
– Красивый, – тихо сказал кто-то из его подчинённых за спиной.
– Не дышите на него, – огрызнулся Морозов. Он полез внутрь пиджака и вытащил тяжёлый, матово-серый контейнер. Размером с человеческую голову, весь в заклёпках и предупреждающих знаках, он выглядел как урна для праха, перекочевавшая из фильма про пришельцев.
Морозов подошёл к кристаллу. Достал из кармана длинные клещи с резиновыми рукоятками. Аккуратно, словно обезвреживал ядерную боеголовку, подцепил осколок и опустил в контейнер. Крышка захлопнулась с глухим, тяжёлым лязгом. Щелчок замка. Свет в палате сразу померк, словно кто-то выкрутил лампочку на минимум.
И в этот момент система перед моими глазами ожила. Никаких красных ошибок. Никаких таймеров смерти. Сухой, машинный отчёт, который я готов был расцеловать:
ПОГЛОЩЕНИЕ ОТМЕНЕНО
ФРАГМЕНТ ИЗОЛИРОВАН
ИНТЕГРАЦИЯ: 45% (СТАБИЛЬНО)
СМЕРТЬ НОСИТЕЛЯ: ОТМЕНЕНА
Сорок пять процентов. Я застрял на середине пути. Ни туда, ни сюда. Полуфабрикат. Кусок мяса с мёртвой рукой и парализованными ногами. Но, чёрт возьми, живой! Живой, чтобы харкать кровью и бесить начальство. Я рассмеялся. Грязно, хрипло, захлёбываясь слюной и пеплом.
– Чего ржёшь? – Морозов убрал контейнер в кейс, который тут же забрал один из амбалов.
– Жизнь прекрасна, Виктор Андреевич, – выдавил я, глядя в побелёный потолок. – Девочка-мутант где?
Морозов огляделся. Внимательно посмотрел на лужу чёрной жижи у стены, на обрывки кожи и ткани, валяющиеся на полу. Вики нигде не было. Тело испарилось, растворилось в аномальной тьме, оставив после себя только запах озона и лёгкий, едва уловимый флёр формалина.
– Сбежала, – констатировал Морозов. – Или рассосалась. Считай, тебе повезло. Меньше бумажной волокиты.
Он щёлкнул пальцами. Амбалы среагировали мгновенно, убрав стволы и достав складные носилки. Классика. Холодные, жёсткие, алюминиевые перекладины. Мои любимые.
– Осторожно, – бросил Морозов, хотя в его голосе заботы было не больше, чем в инструкции по эксплуатации газонокосилки. – Иглы из ног не выдергивать. Пусть рассосутся сами, иначе кровотечение не остановим.
Амбалы подхватили меня. Мой позвоночник протестующе взвыл, а правая рука бессильно повисла. Левая, мёртвая и тяжёлая, болталась как чужая. Меня уложили на носилки, и я наконец-то смог разглядеть коридор за дверью.
Там был ад. Хотя нет, ад – это слишком красиво. Это был обычный, бытовой, медицинский мракобесий бардак. Лампы дневного света мигали, освещая разгром. Обрывки историй болезней, раскатившиеся шприцы, лужи непонятного происхождения. А ещё – люди. Они выползали из палат, как сомнамбулы. Испуганные, мятые, с дикими глазами.
И тут я увидел её.
Лиза.
Она не шла. Она летела. Расталкивая пациентов, перепрыгивая через перевёрнутую каталку, она неслась ко мне, и её лицо было таким… живым. Таким неистовым, что у меня защемило в груди сильнее, чем от перерезанных нервов. Её глаза были красными, мокрыми от слёз, которые она даже не пыталась вытирать. Она кричала, но я не слышал её из-за гула в ушах. Я видел только её губы, беззвучно выкрикивающие моё имя.
Морозов попытался преградить ей путь, выставив руку, но она просто прошила его взглядом, от которого мусорщик невольно отступил.
– Не трогай его! – голос вернулся резко, ударив по барабанным перепонкам. – Я сама!
Она вцепилась в правый край носилок. Её пальцы, такие маленькие, но удивительно крепкие, сжали мою здоровую ладонь. И я сжал в ответ. Изо всех сил, на которые только был способен.
– Ты идиот, – прошептала она, склоняясь надо мной. Слёзы капали мне на лицо, горячие, солёные. – Ты чертовски эгоистичный сукин сын, Саша Ким.
– Я знаю, – прохрипел я, пытаясь улыбнуться. Губы не слушались. – Но ты ведь всё равно прибежала.
– Прибежала. – Она всхлипнула и с силой сжала мою руку, словно боялась, что я растворюсь в воздухе, как моя пациентка. – Я думала, ты… Я видела свет…
– Это просто лампочка перегорела, Лиз. Ничего особенного.
Она не улыбнулась. Она просто смотрела на меня, и в её глазах, обычно таких спокойных и непроницаемых, сейчас бушевала буря. Обида. Страх. И что-то ещё. Что-то горячее, граничащее с отчаянием. Она держала меня так, будто я был единственным якорем в этом сошедшем с ума мире. И, что немаловажно, мне это нравилось. Чёрт, как это было приятно – чувствовать её тепло, когда моё собственное тело превратилось в кусок ходячего льда.
Мы покатили по коридору. Амбалы двигались быстро, но Лиза не отставала, всё ещё сжимая мою руку. Мимо проносились искажённые лица. Инна из регистратуры сидела на полу и вытирала невидимых пауков с платья. Интерн Паша тупо смотрел на скальпель в своей руке, словно не понимал, как он тут оказался.
И тут на моём пути возникла Анастасия. Ну разумеется. Катастрофа не могла обойтись без этого ходячего катастрофического фетиша.
Она стояла, прислонившись к стене, в изорванном халате, с растрёпанными рыжими волосами. Её глаза блестели. Не от страха. О нет. От возбуждения. Она смотрела на меня – на мои раны, на мою мёртвую черную руку, на носилки – с таким выражением, с каким коллекционер смотрит на уникальную марку.
– Доктор Ким, – протянула она томно, облизывая пересохшие губы. – Вы… вы просто бог разрушения. Я знала, что в вас есть эта… тёмная сторона.
Я закатил глаза.
– Анастасия, идите в палату. И уколитесь аминазином. Вам полегчает.
Она хихикнула, словно я сделал ей комплимент, и её пальцы скользнули по моему плечу – по здоровому, к сожалению.
– Вы ещё вернётесь ко мне, доктор. Я буду ждать, – промурлыкала она, глядя мне в глаза с такой откровенной жадностью, что мне стало не по себе. Даже будучи наполовину трупом, я умудрялся притягивать всякую психопатию. Видимо, это мой дар.
– Отойдите от пациента, – сухо бросил Морозов, проходя мимо. Анастасия отдёрнула руку, но продолжала смотреть мне вслед с этой жуткой, преданной улыбкой. Брр.
Мы выехали в холл. И тут я увидел Лёху.
Мой друг стоял у стойки администрации. Он всё ещё был бледен, как простыня, его трясло, а глаза были расширены от седуксена и пережитого ужаса. Но он стоял. Он не забился в угол, не убежал. Он ждал.
Когда носилки поравнялись с ним, Лёха шагнул вперёд. Его взгляд скользнул по моему изуродованному телу, по чёрной руке, по бинтам, которые уже пропитывались кровью. Он сглотнул. Тяжело, судорожно.
– Эй, начальник, – голос его дрожал, но он упрямо смотрел мне в глаза. – Ты же понимаешь, что теперь тебе нужна медкомиссия?
– Понимаю, – прохрипел я. – Придётся покупать кресло-коляску. Будешь катать.
Лёха криво усмехнулся. Шагнул вплотную к носилкам, идя рядом, в ногу с амбалами.
– Слушай, – он понизил голос, наклоняясь ко мне. – Хрен с тобой. Уволюсь вместе с тобой, если что. Кому ты ещё нужен, калека несчастный?
В груди стало горячо. Не от аномалии. От чего-то другого. Более простого и человеческого.
– Договорились, – я попытался сжать его локоть, но сил хватило только на слабое движение пальцами. – Только кресло выбирай с моторчиком. Я ленивый.
Лёха кивнул, быстро смахнув что-то с глаз.
А потом я увидел Дмитрия Борисовича.
Наш многоуважаемый главврач сидел в углу холла, прямо на полу. Его дорогой итальянский костюм был изодран, а на коленях красовались пятна от крови и грязи. Он курил. Тяжело, жадно, заглатывая дым так, будто это был чистый кислород.
Когда меня провозили мимо, он поднял голову. И я не узнал его. За одну ночь Дмитрий Борисович поседел. Буквально. Его виски, которые ещё вчера были покрыты ровной чёрной краской (да, он красил волосы, кто бы сомневался), теперь были пепельными. Серыми, как сама реальность вокруг.
Он посмотрел на меня. В его глазах не было обычного высокомерия или злости. Был только животный, первобытный ужас. Ужас человека, который всю жизнь строил финансовые пирамиды, а потом столкнулся с тем, что наверху нет никаких инвесторов. Есть только тьма, и она хочет сожрать его деньги вместе с ним самим.
Его бизнес висел на волоске. Клиника разгромлена, пациенты в шоке, персонал в истерике. И никакие взятки не починят эти стены. Он это понимал. И это понимание ломало его прямо на глазах.
– Ким… – хрипло позвал он, когда я проезжал мимо.
Я не обернулся. Мне было плевать на его проблемы. Мои собственные проблемы были чуть ниже спины и отказывались двигаться.
Скорую помощь грузили у главного входа. Носилки вкатили в салон. Лёха попытался запрыгнуть следом, но один из людей Морозова преградил ему путь.
– Только медперсонал, – буркнул амбал.
– Я медперсонал! – рявкнул Лёха, хватаясь за поручень. – Я его личный хирург, мать вашу!
Лиза уже была внутри. Она сидела на откидном сиденье, всё ещё сжимая мою руку, и не собиралась никуда уходить. Морозов кивнул амбалу, и Лёху впустили.
Двери захлопнулись. Сирена взвыла, разрезая ночь. Машина дёрнулась и помчалась по улицам, унося меня прочь от проклятой клиники.
Я лежал, глядя в потолок салона. Гул мотора, мигание фонарей сквозь тонированные стёкла, запах антисептика и бензина. Лёха что-то тихо говорил Лизе, она кивала, не выпуская моей руки. Её пальцы были тёплыми. Живыми. Они давали мне точку опоры в этом вращающемся мире.
Я закрыл глаза. Боль отступила, сменившись тупой, тяжёлой пустотой. Система перед глазами висела тихой, зелёной плашкой:
ИНТЕГРАЦИЯ 45%. СТАБИЛЬНО
Ну вот и всё. Первая операция завершена. Пациент жив. Ходить не будет, но дышит. Для первого раза в новой реальности – это победа.
Я расслабился, проваливаясь в вязкую темноту наркоза, который сам себе мысленно назначил.
И тут система мигнула.
Нет, не зелёным. И не красным.
Текст проступил белым, резким, как надпись на чёрном экране старого компьютерного терминала. Буква за буквой, беззвучно и неотвратимо.
ПЕРВАЯ СТАДИЯ ПРОЙДЕНА.
Я замер. Мой разум, уже готовый отключиться, резко вернулся в реальность.
ВЫ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ СИЛЫ.
ВЫ ВЫБРАЛИ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ.
Откуда-то из глубины сознания поднялось странное чувство. Не страх. Скорее, отторжение. Как если бы система – этот бездушный машинный интерфейс – вдруг усмехнулась.
ПРОКЛЯТИЕ ОТМЕЧАЕТ ЭТО КАК АНОМАЛИЮ.
ВТОРАЯ СТАДИЯ НАЧНЁТСЯ, КОГДА ВЫ ВСТАНЕТЕ НА НОГИ.
А ВЫ ВСТАНЕТЕ.
ПОТОМУ ЧТО Я – ЭТО ВЫ.
Белый текст погас. Экран растворился во тьме. Система исчезла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и леденящий ужас.
Я – это она? Она – это я?
Сирена скорой помощи выла на всё побоище. Лиза сжимала мою ладонь. Лёха тяжело дышал рядом. А я лежал, парализованный, с мёртвой рукой и разорванной нервной системой, и смотрел в темноту.
А потом…
Дёргание.
Слабое, едва уловимое. Там, внизу, в той части тела, которая ещё минуту назад была абсолютно мертва.
Мой большой палец на левой ноге дёрнулся.
Всего раз. Коротко и резко. Словно кто-то нажал на выключатель.
И я понял, что это только начало.
