Проклятый Врач. Том I (СИ)

Текст добавлен: 7 июня 2026, 12:00

Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Назад к карточке книги

Проклятый Врач. Том I

Глава 1
Инородное тело

Пик…

Первое, что я услышал, это был звук кардиомонитора. И непрекращающееся пиканье говорило о том, что кто-то мёртв. Внимание, вопрос… а кто жив⁈ Артём?

– … пульс! – послышался голос Лёхи. – Его нет!

– … две минуты сорок! Марина, две минуты сорок! – а вот тут уже был визг Лизы. – Александр Сергеевич… давайте!

«Две минуты сорок секунд? Хм… – я мог думать, и это было хорошим признаком».

Как и сами цифры, ибо я понимал, что они обозначают. Ведь три минуты – это порог для необратимых изменений мозга. Если судить по тому, что сказала Лиза, то я был в двадцати секундах от того, чтобы стать овощем. Или трупом.

Вариант «или» зависел от того, насколько быстро Лёха соображает, когда паникует.

А я знал, что быстро.

– … адреналин!

– … ничего!

– … пульс! Есть пульс! Семьдесят два!

* * *

Самый лучший совет из тех, которые мне давали за одиннадцать лет хирургической практики, звучал так: «Никогда не оперируй чиновников и их детей»! Они залезут… куда не надо…

Это сказал мне профессор на выпускном, и я, естественно, послал его куда подальше. Потому что мне было двадцать три, я только что получил диплом с отличием и считал, что мне всё по плечу. Что немаловажно – я считал это искренне.

Оказалось, по плечу мне далеко не всё.

Через восемь лет у меня появилось как минимум две причины, почему я с радостью бы уволился. Одна из них – Дима, а вторая – понедельники.

Дмитрий, мой соучредитель – это человек, из-за которого я иногда подумывал, что следовало стать стоматологом. Стоматологи не ходят по кабинету в три часа ночи, когда у них болит душа. Они просто лечат зубы и валят домой.

А я же… регулярно ночью стоял в коридоре собственной клиники, чтобы послушать очередной бред. Мол, шовный материал Vicryl 3−0 – это излишество, и можно обойтись чем-то подешевле. Примечательно, что Дима последний раз держал скальпель в руках лет шесть назад, когда мы только решили, что работать лучше на себя. С тех пор его медицинский опыт ограничивается чтением прайс-листов поставщиков.

Ну и, собственно говоря, вторая причина…

Понедельник, примерно семь утра. Я спал на дешёвом диване в своём кабинете. Причём, если учесть, что я достаточно обеспеченный человек, диванчик был неприлично потрёпанным. Я взял его на Авито за пятнадцать тысяч рублей. Когда Дима…

Ну, если быть честным, сорил деньгами направо и налево. Экономя там, где не нужно, чтобы потратить «выгоду» на какую-нибудь шляпу.

– Саша-а-а! Ты спишь? – а вот и Дима, который, как и всегда, воспользовался дубликатом ключа от моего кабинета.

Я не ответил по одной простой причине: если не отвечать, люди иногда уходят. Только вот не в этот раз.

– Сань, я знаю, что ты не спишь, – повторил он уже более настойчиво, и, если судить по щелчку замка, он закрыл дверь не с той стороны.

Открыл один глаз. Правый. Левый ещё «разбирался» с понедельником.

Дмитрий стоял в кабинете, скрестив руки на груди. Он был, как и всегда, в своём офигенно дорогом бежевом пиджаке. Цена которого… была как две зарплаты старшей медсестры. Свежая морда, как будто не провёл ночь над отчётами.

Хотя… кого я обманываю? Явно не проводил. Завидую.

– Саня, – не унимался тот. – Я вижу, что ты зыркаешь на меня, как на врага народа!

Последнее он сказал с лёгкой усмешкой. И… я и так понимал, к чему всё идёт, поэтому, от души зевнув, коротко спросил:

– У кого операция?

– Забыл? Сын Зуева.

Вот тут и левый глаз «подключился», отгоняя понедельник к чёртовой матери.

Зуев Алексей Петрович. Вице-губернатор. Билборды с его лицом и лозунгом «Здоровье – наш приоритет» стояли по всему городу. На первый взгляд, Зуев – человек, который заботится о народе. На второй… редкостный кадр с очень неприятным лицом, мерзкой манерой общения и всеми барскими привычками, вытекающими из термина «чиновник».

Его сын лежал у нас с очень печальным диагнозом. С таким, который в двадцать два года не должен был слышать: острый панкреонекроз. Для непосвящённых поясню: представьте, что ваш внутренний орган решил стать каннибалом! Звучит как бред?

Только вот это не бред. Это тридцать процентов летальности, и то – только в хороших клиниках.

«Вроде, – мой мозг начал просыпаться, – у него операция должна была быть во вторник?»

Но, если судить по Диме и часам над дверью, которые говорили, мол, я бы мог ещё пару часов поспать, операцию перенесли на сегодня.

– Ладно, – я сел, мотая головой и сильно растирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна. – Лёха видел анализы?

– Ага. Сказал, что у пацанёнка липазы аж три тысячи!

Три тысячи – это очень плохо. Норма – до пятидесяти. У Артёма Зуева в шестьдесят раз выше. Поджелудочная буквально разводила внутри него химическую войну, и победа в этой войне…

В общем, будет сложно. Я анализы ещё сегодня ночью посмотрел и был уверен: за шесть часов ничего не поменялось.

– Помощник Зуева звонил, – продолжил Дима. – Отец и юрист хотят присутствовать на операции. Контролировать весь…

– Пусть принесут попкорн, – перебил его я. – И колы.

– Саша, я серьёзно…

– И я серьёзно! – я наконец поднялся и первым делом начал разминать затёкшую шею. – Никаких зрителей, ясно⁈

– Сань…

– Чего «Сань»? – я уставился на друга. – Правила для всех одинаковы. Если Зуеву это не нравится – пускай везёт сына в областную. А там, как пойдёт… либо нормальный хирург будет, либо… сам понимаешь.

Дмитрий вздохнул. Тяжело так, тоскливо.

– Я бы всё же… – только было начал он, но я обошёл его, открыл дверь и вышел.

Коридор встретил меня ярким светом ламп и запахом химии, которую используют вместо хлорки. А также меня встретили две медсестры: Наташа и Инна. Девушки синхронно подняли головы от стола, проводили меня взглядом, полным заинтересованного любопытства.

Я кивнул им коротко, проходя мимо, и, не сбавляя шага, свернул в ординаторскую, чтобы нырнуть в душевую. Щелчок выключателя – и тусклый свет лампы выхватил из темноты моё лицо в зеркале: осунувшееся, глаза красные, волосы встрёпаны.

Костюм – тёмно-синий Brioni, куплен в Москве во время конференции по бариатрической хирургии. Рубашка – стандартная белая. Галстук – бордовый, единственный цветной элемент, не считая крови пациентов, разумеется.

И да, костюм на мне действительно очень дорогой. Он был одной из тысячи причин, почему на меня так пялились в клинике представительницы противоположного пола.

– Врач в костюме за триста штук… – шептались одни медсёстры.

– Симпатичный, вежливый, не пьет… – шептались другие.

Остальные «тысячи причин» были подобного типа: мне тридцать четыре года; у меня нет жены, нет детей; хорошая квартира в центре, дорогой автомобиль.

И самое главное – моё хобби! Часы! Это, на минуточку, единственная моя слабость после коллекции односолодового виски! Причём… коллекцию виски я так ни разу и не вскрывал. Потому что алкоголь и хирургия – это как бензин и спичка. Просто стоят рядом, пока кто-то не устроит пожар.

Хотя нет, вру, есть ещё одна страсть. То самое здание, где я находился.

«Медисфера» – частная клиника в четыре «стеклянных» этажа на окраине. Я и Дима купили землю подешевле, а отстроили очень красивое здание. Причём я был против того, чтобы вбухивать деньги в здание на отшибе, но стратегия Дмитрия, надо признать, сработала на ура.

К нам ездили не только со всего города, но и из области.

Из прочих плюсов клиники, помимо врачей, были: парковка на шестьдесят мест, из которых пятнадцать были заняты машинами персонала; лобби – мрамор, кожаные диваны, фонтан, который я втайне называю «риском легионеллёза»; три девушки на ресепшене с белоснежными улыбками.

Ладно, хватит всё про клинику и мои «несметные» богатство. В общем, я умылся, почистил зубы, переоделся и покинул ординаторскую. Шёл по коридору и тупо кивал. Кивок – моя универсальная коммуникация. Не «доброе утро», не «как дела», а просто кивок.

А всё почему? А потому что подобный жест экономит сорок минут в день! Не требуя лишних слов.

– Александр Сергеевич! – окрик застал меня у дверей в мой кабинет.

Обернувшись, я увидел Лёху, который бежал ко мне через весь коридор.

К слову, о Лёхе: Алексей Волков, мой заместитель, второй хирург, единственный человек, которого я называл по имени. Рыжий, высокий, с лицом, которое одновременно слишком молодое и слишком уставшее.

Мы друзья еще со времён ординатуры – он тогда путал двенадцатиперстную кишку с тонкой, а я не мог завязать хирургический узел одной рукой.

Добежав и слегка отдышавшись, он тут же начал:

– Ты видел анализы Зуева?

«Ещё ночью, ага».

– Видел.

– Амилаза тысяча двести!

– Видел.

– Липаза три тысячи!

– Лёха, – я выдохнул. – Я всё уже видел.

– Это не панкреатит, Сань! Это атомная бомба в животе.

В уме я сложил два и два, понял, почему так рано ко мне пришёл Дима и почему операция должна быть именно сегодня. И, видимо, прямо сейчас. Так что откладывать я не стал:

– Выдохни, Лёх, уже и ежу понятно, что это панкреонекроз. Зови команду и начинайте подготавливать операционную. Лапароскопический доступ, но будь готов к конверсии.

Он не задавал никаких уточняющих вопросов. В моей манере коротко кивнул и побежал. Всегда бегал, кстати, поясняя это тем, что, ходьба – лишняя трата времени. Я считал, что бег по коридорам больницы – потеря достоинства, но Лёху не переделать – но мы с этим разногласием справляемся.

Вернувшись к ресепшену, убедился, что утро пошло точно по расписанию: народ потянулся.

Лобби постепенно наполнялось: мамы с подростками, пары, пенсионеры в сопровождении детей. Люди сидели на кожаных диванах, скучливо листали медицинские красочные журналы, которые никто никогда не читал, но которые были обязательны по концепции «премиум-ухода», и пили кофе из автоматов, расположенных в углу.

Девушки на ресепшене: Наташа, Инна и третья, новая, имя которой я пока не запомнил, работали: улыбались, обращались и к пенсионерам, и к подросткам по имени-отчеству, уточняли данные.

Я стоял у стойки, просматривая утренний список на планшете, и краем глаза следил за потоком. Всё шло штатно, пока у входных дверей не появилось нечто.

«Бабушка» Зина.

Её настоящее имя – Зинаида Павловна Мерзлякова, но… кхм, если честно, она среди персонала имела неофициальный титул – баронесса. Ей было семьдесят три года, и каждый свой визит в «Медисферу» она обставляла так, будто пришла на приём к королеве.

Норковое пальто, на шее – нитка натурального жемчуга, на руках – три роскошных перстня. Волосы хоть и седые, но уложены так, будто она только что вышла из салона.

«Бабушка» Зина двигалась через лобби медленно, торжественно, она кивала знакомым медсёстрам, улыбалась другим пациентам и вообще вела себя так, будто это не клиника, а её личная гостиная, в которую временно забрели чужие люди.

Инна, стоявшая у поста, заметила моё лицо и едва заметно закатила глаза. Наташа, стоявшая рядом, сделала то же самое, но добавила ещё и скорбную гримасу. Я понимал их без слов. Они знали, зачем пришла «бабушка» Зина. Вернее, к кому.

Раз в три месяца старушка приезжала на плановое обследование: у неё была гипертония и что-то с желчным, и каждый раз процедура заканчивалась одинаково…

Зинаида Павловна ждала, пока Лёха пробежит мимо, и затем совершала то, что можно было квалифицировать как домогательство: она щипала его за задницу. И это был не случайный жест!

Почему он не жаловался?

Не знаю. Может, потому, что баронесса была женой покойного генерала, и её «обследование» оплачивалось по VIP-тарифу?

«Бабушка» Зина тем временем направилась к ресепшену. Девушка, та самая, чьё имя я не помнил, встретила её заученной улыбкой.

– Зинаида Павловна, доброе утро! Вы по записи?

– Конечно, милая, – баронесса сняла норковое пальто и протянула его. – Я всегда по записи!

Она оглядела лобби, проверяя, всё ли на месте, и добавила:

– А Лёшенька сегодня работает?

Аня посмотрела на меня, я посмотрел в планшет, а Инна, проходившая мимо с папкой… резко развернулась в сторону ординаторской, чтобы предупредить потенциальную жертву.

Я тут же ушёл, потому что у меня начинали сжиматься скулы: хотелось ржать. Сильно хотелось!

На лестнице по пути к палатам встретил Лизу. Старшая медсестра оперблока. Красавица, одним словом, двадцать семь лет, губы бантиком, выразительная родинка над губой. Каштановые волосы в пучке, которые я никогда не видел распущенными. Из-за чего думал, что он намертво склеен… Зелёные глаза с прищуром, как будто она постоянно оценивает качество моей работы. Причём в девяноста процентах случаев она оценивала меня как мужчину.

– Вы опять не завтракали, Александр Сергеевич?

– Лиз, я завтракаю мыслью о спасении пациентов, – ответил я, даже не сбавляя шага. – Это калорийнее овсянки.

Она фыркнула, но не отстала, а пошла рядом, цокая каблуками по плитке. Её белый халат идеально подчёркивал все прелести. Лиза была из тех женщин, которые знают, как подать себя: ни одной лишней пуговицы, ни одного небрежного жеста. Она могла бы украсить обложку медицинского журнала, и, честно говоря, я подозревал, что она это осознаёт.

– Ваш пульс выше нормы, – заметила она, бросив взгляд на мою шею, где, видимо, билась жилка. – Вы не выспались. Кофеин с утра на голодный желудок – верный способ заработать язву.

– Язва – это профессиональное заболевание хирургов, – парировал я, толкая дверь в коридор с палатами. – Наравне с цинизмом и хроническим недосыпом.

Лиза остановилась у порога, сложив руки на груди. Она смотрела на меня с тем особым выражением, которое я научился распознавать за годы работы: смесь материнской заботы и женского кокетства.

Было в этом что-то неуловимо раздражающее, но одновременно и привычное. Она подкатывала ко мне регулярно: то приносила кофе в мой кабинет без просьбы, то задерживалась после смены с вопросами «по работе», то находила повод заглянуть в ординаторскую, когда я переодевался. Однажды она даже оставила записку в кармане моего халата с адресом снятого номера гостиницы и смайликом. Я сделал вид, что не заметил.

Я категорически против шашней на работе, но есть ещё одна проблема.

Заключается он в том, что Лиза не в моём вкусе. Слишком правильная, слишком настойчивая, слишком… очевидная. Мне нравились женщины с характером, с изюминкой, которые не пытались залезть в мою жизнь через служебные двери. А Лиза действовала как хирург на плановой операции. Это отталкивало. Я предпочитал, чтобы женщина сама чувствовала, когда отступить, а не ждала, пока я укажу ей на дверь.

– После операции жду вас в ординаторской, – бросила она напоследок, и в её голосе прозвучала нотка, не терпящая возражений. – У меня для вас сюрприз.

Не нашёл, что ответить. Лиза ушла. А я стоял и думал, что эта женщина проявляет гораздо больше внимания в мой адрес, чем все мои бывшие, вместе взятые. Правда, бывших было немного, и каждая в какой-то момент говорила одну и ту же фразу:

– Ты больше любишь пациентов, чем меня!

Что, в общем-то, было правдой. Пациенты хотя бы не спрашивали «о чём ты думаешь?»: им было всё равно. Они хотели одного: чтобы я их вылечил.

Палата Артёма была первой. VIP-палата, а рядом с ней – два охранника в чёрных костюмах. Которые смотрели на всех так, будто кто-то из проходящих по коридору собирался ограбить палату.

Я тут же представился:

– Доктор Ким, главный хирург. Мне нужно в Зуеву.

Охранник тут же передал мои слова в рацию, и спустя пару секунд послышался ответ:

– Пропустите.

VIP-палата казалась не палатой, а самым настоящим номером дорогого отеля. Телевизор с огромным экраном, кожаный диван, игровая приставка и несколько букетов св стильных вазах.

Ненавижу цветы в больницах. Они воняют, вызывают аллергию, их никто не выбрасывает, пока те не превратятся в сухой веник. Да и к тому же: зачем цветы человеку, которому через три часа будут резать живот?

Артём лежал и пялился на меня. Бледный, желтоватый, губы сухие. Кислородная канюля на носу, катетер в руке. Двадцать два года. Пацан, по сути.

– Мне страшно.

Я удивился: он был честен со мной, что являлось редкостью. Большинство пациентов говорят, как под копирку, мол: «я спокоен», «всё будет хорошо», а потом – бац! Пульс вдвое выше нормы и руки трясутся.

– Страх – это нормально, – сказал я, присаживаясь на край кровати. – Если бы ты не волновался, я бы забеспокоился. Но давай так: ты доверяешь мне?

Он быстро кивнул.

– Я проводил такие операции не один раз, и у меня ноль летальных исходов на панкреонекрозе. И если честно, я не собираюсь портить статистику из-за парня, который не позавтракал.

Артём слабо улыбнулся на мою шутку. Я положил руку ему на плечо – жест, который обычно не использую, но здесь он был уместен.

– Поверь, – продолжил я, понизив голос. – Через две недели ты будешь жаловаться на больничную еду. Всё будет хорошо. Я обещаю.

Артём нервно сглотнул и тут же кивнул. Я встал и направился к двери, но на пороге остановился.

– И да, – обернулся я, взглянув на цветы. – Пусть уберут это к чёрту. Тебе не букеты нужны, а чистый кислород. Скажешь медсёстрам: я распорядился.

Охранники молча проводили меня взглядами. В коридоре уже ждал Лёха, нервно постукивая пальцами по планшету.

– Команда готова, – сказал он. – Анестезиолог – Марина Игоревна, она сегодня на линии. Сестра… эта… твоя Лиза. Ну, ты понял.

– Понял-понял, – буркнул я, подавляя желание закатить глаза.

Лиза в операционной – это дополнительный источник напряжения. Она профессионал, спору нет, но её взгляды поверх маски могут отвлекать. Впрочем, выбирать не приходилось: остальные медсёстры оперблока были заняты на плановой холецистэктомии.

– Ладно, пошли. Нужно ещё раз взглянуть на КТ.

* * *

Панкреонекроз – это не просто диагноз. Это проблема! Да, конечно, я знал, с чего начинать. Но вот угадать, как себя поведёт орган во время операции, особенно такой, как поджелудочная… невозможно! Она любит преподносить сюрпризы, и, как показывала практика, обычно они хреновые.

Я зашёл в предоперационную, за стеклом которой подготавливался Лёха. Он проверял инструменты, лапароскопическую стойку Karl Storz, уже включил монитор 4K, осматривал инсуффлятор, электрокоагулятор, ультразвуковой диссектор.

Помнится мне, что Дима плакал, когда подписывал чек на закупку этого оборудования. Но именно благодаря этим устройствам сложные операции проходили гладко.

Коротко кивнул Лёше, посмотрел на Марину, анестезиолога. Она была единственным человеком в клинике, чьи шутки были похуже моих, и это кое-что говорило!

– Пациент молодой, двадцать два. Коморбидностей нет. Аллергия – пенициллин.

– Да мы и не планировали.

– Премедикация сорок минут назад, – продолжила отчёт Марина. – Индукция – пропофол, фентанил, мивакуриум.

– Отлично.

Артёма ввезли в операционную через пару секунд. Глаза были закатившимися, маска на лице.

– Не успел сосчитать до пяти, – тут же доложила Марина.

– Вот и славно, – кивнул я вошедшей Лизе.

Далее начался самый настоящий ритуал! Не суеверный, а рабочий.

Не стану описывать все подробности… в общем, закончил с «мойкой рук» и начал одеваться. Первым делом халат: сначала правая рука, потом левая. Вторым – перчатки, причём нельзя было касаться внешней поверхности. После – маска, которой нужно было закрыть нос, а затем перенести на подбородок.

Очки: протереть, надеть, проверить посадку. Каждый шаг из раза в раз один и тот же. Ничего не менялось. Всё строго по правилам.

Потому что в хирургии нет места спонтанности. Спонтанность – это когда ты забыл проверить свёртываемость, а пациент истекает кровью тебе на ботинки. Хреново звучит, правда?

– Лёха, обработка.

Обработкой был йодопирон. В общем, простыми словами, это коричневая жидкость с запахом, который я в своё время описывал студентам как «запах больницы, только в концентрированном виде».

К нему можно привыкнуть, как и к запаху хлорки. Сначала он тебя раздражает, первую неделю, а потом его просто не замечаешь.

Следующим шагом были простыни. Лёха накрыл пациента, оставив только открытый квадрат брюшной стенки: от мечевидного отростка до пупка.

И… началось.

Я взял в руки скальпель, десятку. Сделал первый разрез: десять миллиметров, чуть выше пупка. Добрался до подкожки, фасции… затем в ход пошёл троакар. Короткий щелчок – и игла прошла через апоневроз в брюшную полость.

Всё шло так, как надо было… но это пока.

– Лёша, – я поднял взгляд на помощника. – Давай инсуффляцию.

Ответом был, как и всегда, короткий кивок, после чего живот Артёма начал раздуваться, увеличивая тем самым рабочую площадь для следующего шага.

– Давление? – спросил я.

– Двенадцать, – ответила Лиза.

– Лёша, камеру.

Ввёл лапароскоп. На мониторе тут же появился жёлтый жирок сальника, блестящая брюшина, тёмно-бордовая печень.

– Дополнительные порты. Десять и пять.

Щелчок, а затем ещё один щелчок. Диссектор в левую руку, зажим в правую.

– Осмотр поджелудочной, – только было сказал я, как тут же понял… всё хреново!

«Твою же мать, – пронеслось в голове. – Это будет сложно…»

Поджелудочная была в ужасном состоянии! Головка и тело железы – чёрно-зелёные, с участками некроза, окружённые мутным серозным выпотом. Парапанкреатическая клетчатка пропитана экссудатом с запахом, который я чувствовал даже через лапароскопическую камеру. Гнилостный, сладковатый, тяжёлый. Желчный пузырь вздут. Стенки желудка гиперемированы.

– Саня… – голос Лёхи показался мне взволнованным. – Александр Сергеевич, это… хреново!

– Я вижу.

– Может быть, конверсию?

– Не спешим. Сейчас начну…

В общем, начал некрэктомию. Диссектором аккуратно разделял сращения, вырезая мёртвую ткань кусочек за кусочком. Работа была очень нудной… даже не знаю, с чем её сравнить…

Ах да! Как будто я заполнял налоговую декларацию! Только с более высокими ставками… И если я ошибался в декларации, то получал штраф и недовольный звонок от инспектора. В этом же случае всё было куда хуже. Не дай бог, сделаю что-то не так, начнется перитонит, сепсис – и смерть.

В таком деле нельзя было торопиться.

Я убирал ниточку за ниточкой, каждый чёрный кусок в ирригатор… и время тянулось мучительно медленно. Глаза начали уставать, ибо моё внимание было только на мониторе. Где я медленно, методично убирал мёртвую плоть.

Даже не слышал гула аппарата, отвлекаясь только на телодвижения остальных. Лиза постоянно щурилась, Марина учащенно дышала, а вот Лёха уже вовсю крутил башкой, разминая шею. Это был признак того, что он тупо устал стоять в одном положении.

И тут случилось кое-что хреновое.

– Саня, это… глянь! Хвост! – негромко выпалил Лёха. Но тоном, который обозначил, что увиденное мне не понравится.

Я остановился, перевёл камеру на хвост поджелудочной. На первый взгляд всё было в норме: мягкий, желтоватый, продольный. А вот дальше, в толще некротической ткани, находился какой-то объект.

Я остановил диссектор и начал рассматривать эту хрень, комментируя вслух:

– Вижу объект, чёрный. Форма неправильная, с острыми гранями, размером примерно восемь на пять миллиметров.

А вокруг него была мёртвая ткань. Некротическая, но уложенная не хаотично, как это должно было быть, а радиально. Лучами, расходящимися от центра объекта. Как волны от камня в воде. Только камень был не в воде, а в чужом теле, а волны были из мёртвой плоти.

«Это ненормально!»

– Чё это? – Лёха думал, что я ему сразу же отвечу.

Но ответа у меня не было!

– Может, фрагмент какой-то? – Лёха пытался найти рациональное объяснение. – Шрапнель, имплант…

– Шрапнель в хвосте поджелудочной? – его предположение было максимально глупым. – Имплант? Ты серьёзно⁈

– Ну не знаю я, Саша! Может, проглотил что-то?

Я аж хмыкнул от новой бредовой версии:

– Через проток поджелудочной?

– Я предлагаю версии! А ты – нет!

Разумеется, не предлагал, потому что не знал, что это, но понимал: это нужно достать.

– Лёха, аспирационную иглу.

– Зачем?

«За шкафом, блин».

– Подцепить.

– Саня… – только было начал Лёха. – Александр Сергеевич, мы даже не можем описать предмет! А вы…

Он редко переходил на «вы», только когда очень сильно волновался или понимал риски.

«Я щас матом ругаться начну!»

– Саша! Иглу! Сейчас!

Хоть он и был недоволен моим приказом, но все же подал требуемое. Благо, не продолжил спорить, а то это было бы потерей времени.

Вскоре я ввёл иглу рядом с объектом и попытался подцепить, но… Игла скользнула! Этого не должно было произойти!

– Ерунда какая-то, – прошипел. – Лёша, дай щипцы Бэбкока.

– Саша…

– Щипцы! – я повысил голос.

И всё же он не посмел ослушаться. Подал щипцы, которыми обычно берут желчный пузырь. Я подвёл их к объекту, открыл, аккуратно захватил.

– Это объект…

И в этот миг кое-что произошло!

Всё перед глазами покраснело! Как будто краски заменили, оставив лишь алые! Цвет был похож на перитонеальный выпот при разрыве аневризмы, или же цвет сепсиса, цвет того, что хирург видит перед тем, как пациент умирает.

Белые стены – красные. Зелёная одежда – красная. Лица – красные. Всё!

Мониторы тут же запищали, руки Лёхи расплылись, стали раздваиваться, всё вокруг поплыло…

А потом я услышал смех.

Он звучал как будто бы вокруг меня. Я пытался мотать башкой, но всё вокруг плыло, а смех становился всё громче и громче…

В груди начало колоть, сердце бешено заколотилось, в пальцах началось покалывание, а после… Моё сердце сделало ещё один удар. Да такой мощный, что я будто бы чувствовал его в горле, в голове, в пальцах ног.

Затем второй удар, но уже совсем слабый и вялый.

«Фибрилляция… твою же…»

Щипцы выпали из руки. Колени подогнулись.

Последнее, что успел подумать: кому достанется мой виски? Лёха не пьёт… Дима? Да тот вообще со стакана не слезает…

* * *

Пик…

– … пульс! – послышался голос Лёхи. – Его нет!

«Две минуты сорок секунд? Хм… – я мог думать, и это было хорошим признаком».

Вариант «или» зависел от того, насколько быстро Лёха соображает, когда паникует.

А я знал, что быстро.

– … адреналин!

– … ничего!

– … пульс! Есть пульс! Семьдесят два!

Пик…

Наконец, писк перестал быть однотипным. Стал прерывистым, что говорило о том, что кто-то жив. Я⁈

В следующий миг мне стало больно. Я открыл глаза, пытаясь закричать, но ничего не получилось. Меня… колбасило, но сделать что либо я не мог! Тупо пялился в белый потолок, на раздражающий глаза свет ламп и…

Хвала богам! Мир вернулся к нормальной цветовой гамме! Никакого красного оттенка… и не двоилось, практически…

В общем, я лежал на спине, на полу, в стерильной одежде, в стерильных перчатках, в луже… чего-то там. Надо мной на коленях сидел Лёха, что-то говорил, но я не слышал. Был какой-то звон…

Рядом с ним – Марина с дефибриллятором в руках и мокрыми глазами.

«Хм… а она вообще хоть когда-нибудь плакала?»

– Саша? Ты живой? – донёсся до меня голос помощника.

Сначала он звучал так, словно он был где-то далеко, а затем звук вернулся на своё место.

– Саша…

– Зависит, – я еле-еле разжал губы, – от определения.

– Чё?

– Писк слышишь? Ответ очевиден, – голос был хриплым, но моим.

Боже, что это было⁈

– Ты был мёртв, Саша! Две с половиной минуты.

«Значит, я всё услышал правильно».

Попытался сесть – с первого раза не получилось. С третьей попытки тело вернулось в норму. Ну… почти в норму. Я медленно сел, ибо голова охренеть как кружилась. Тому причиной ортостатическая реакция, или последствия гипоксии, или того хуже.

– Пациент? – первым делом спросил я.

– Стабилен, – ответила Марина.

– Это хорошо, – выдохнул я, упёршись ладонями в пол.

Пальцы скользили по чему-то влажному: то ли пот, то ли физиологический раствор. Я попытался подтянуть ноги под себя, чтобы встать, но колени предательски дрогнули.

«Ортостатика, чёрт бы её побрал».

Лёха подхватил меня под локоть, помогая подняться.

– Саш, может, присядешь? Я вызову кого-нибудь из реанимации, подменим тебя на пару часов…

– Нет, – отрезал я, наконец выпрямившись.

Перед глазами всё ещё плавали пятна, но я заставил себя сфокусироваться на мониторе. Артём лежал неподвижно, его показатели были в пределах нормы: давление сто десять на семьдесят, сатурация девяносто восемь. Ничего критического.

Лёха протянул стакан воды. Руки дрожали – мелко, почти незаметно, но я видел. Лёха не дрожит. Лёха тот человек, который может держать иглу в руке во время землетрясения. Если он дрожит, значит, было страшно. По-настоящему.

– Какой объект? – спросил он. – Перед тем как упасть, ты сказал «объект».

– В поджелудочной был чёрный осколок. Восемь на пять, неправильная форма. Ткань вокруг него была уложена радиально, как волны от камня. Я попытался взять щипцами.

Пауза. Лёха и Марина переглянулись.

– Саша… – Лёха говорил тихо. – Мы видели некроз. Обширный. Но никакого осколка не было. Ты потребовал иглу, потом щипцы… и всё!

«Чего-чего⁈»

– Ты серьёзно? – я прищурился. – В смысле⁈ Ты его не видел?

– Сань… На мониторе – выпот, некроз. Никаких предметов, объектов…

Я аж замер, пытаясь всё правильно обмозговать. Неужели у меня была галлюцинация? Типа в моменте началась гипоксия мозга, что и вызвало отклонения?

А красный свет – это просто нарушение кровоснабжения зрительной коры?

Смех – это слуховая галлюцинация…

Чёрт… Всё логично. Всё научно. Всё объяснимо.

– Надо обследоваться, – только прошептал я, как прямо перед моими глазами появился текст!

Не на стене, потолке или там на мониторе, а прямо в поле моего зрения, как будто он ложился прямо на мою сетчатку!

Полупрозрачный, красный, с лёгким свечением, как неоновая вывеска в тумане.