Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Я посмотрел Дмитрию в глаза. Он отвёл взгляд. Он тоже всё понимал. Он шантажирует меня, но не получает от этого удовольствия. Это просто бизнес. Ничего личного. Только вот для меня это было более чем личным.

Моя левая рука дёрнулась в кармане. Холод скользнул по позвоночнику.

– Ты отличный хирург, Саша, – тихо повторил Дима, глядя куда-то мне за плечо. – Но ты стал непредсказуем. Или ты подписываешь это, или я передаю записи с камер в прокуратуру, где видно, как ты колешь яд пациенту.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Только гул кондиционера за стеной. Я посмотрел на заявление. Потом на Дмитрия. Потом на свои руки – одну живую, вторую мёртвую.

Выбор, значит? Ну что ж. Я всегда любил сложные случаи.

Глава 16
Хирург с яйцами

Знаете, в чём главная проблема любых ультиматумов? Они редко учитывают тот факт, что загнанный в угол человек – это уже не человек. Это животное. Причём с очень скверным характером и полным отсутствием желания подставлять вторую щёку. Или в нашем случае – подписывать заявление об увольнении по собственному желанию.

Я смотрел на этот листок. На ровные строчки, на торчащую из кармана Дмитрия ручку «Паркер», которая должна была символизировать его окончательную победу. И мне вдруг стало смешно. Нет, правда. Дикая, истеричная смесь из бешенства и усталости.

У меня осталось пятнадцать дней до того, как моё сердце превратится в кусок угля, или что там происходит при стопроцентной интеграции. Моя левая рука мёрзла так, словно я всю ночь держал её в морозилке. В реанимации сидела одержимая чумой девушка, способная выкосить полгорода чиханием. А ещё где-то бегал Марат, мечтающий вырезать из меня осколок вкупе с почками. И на фоне всего этого зоопарка Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец клиники, решил устроить мне кадровый разнос! Ну не ирония ли?

«Смешно, сосуд? – захихикал Старик, и его скрипучий голос в моей голове прозвучал с такой откровенной издёвкой, что аж зубы свело. – Стоишь, пялишься на бумажку, будто это тебе приговор! А он, пузан, тянет тебе цацку свою ручку! Ох, комедь!»

Я незаметно сжал челюсти. Да, Старик явно был в восторге. Для него весь этот кабинетный спектакль выглядел как балаган, где один хомяк пытается напугать другого хомяка листком клетчатой бумаги. Вот только хомяк под названием Ким уже успел обрасти клыками и научился плеваться ядом.

«Дай мне волю, хирург, – Старик вдруг перестал смеяться, и голос его стал бархатным, почти ласковым. Так говорят с душевнобольными перед уколом. – Пусти меня. На секундочку. Я ему башку-то отвинчу. Хрясь – и нет проблемы! И платёжки подписывать некому будет, и прокуратуре не к кому ходить!»

Я аж поперхнулся воздухом. Вот же ж… прямое предложение. Без затей, без метафор. Отвинтить голову, как крышку от бутылки лимонада. И самое паршивое – я на секунду представил, как это произойдёт. Как моё тело, управляемое кем-то другим, перемахнёт через стол, моя ледяная левая рука вцепится Дмитрию в горло, а правая…

«Заткнись, – мысленно огрызнулся я, чувствуя, как противный холодок страха прополз по позвоночнику. – Никаких голов мы отрывать не будем. Я тебе контроль не отдам. Вообще. Ни на секундочку, ни на полсекундочки. Уяснил?»

«А что так? – не унимался Старик, откровенно издеваясь. – Брезгуешь? Али жалко пузана? Он же тя гробит, сосуд! Предаёт, как собака паршивая! А ты с ним по-людски хочешь? По-человечески?»

«Именно по-человечески, – жёстко отрезал я, глядя Дмитрию прямо в его бегающие глазки. – Я врач, а не цепной пёс. И решать проблемы буду головой, а не твоими когтями. Так что сиди и не отсвечивай.»

В голове недовольно зашипели, словно из кипящего чайника выпустили пар, но голос замолчал. Старик отступил. Понял, видимо, что сейчас бесполезно тянуть лапы к моему рулю. Но я отчётливо чувствовал, он ждёт. Ждёт, когда я сломаюсь. Когда сам попрошу его «отвинтить голову» очередному врагу.

А вот хрена с два. Я не собираюсь становиться марионеткой, даже если нити управления выглядят очень заманчиво. Мы будем играть по моим правилам. По правилам хирургической точности.

– Дим, – я поднял глаза от заявления. Голос прозвучал хрипло, но на удивление ровно. – Ты прямо сейчас серьёзно?

– Смертельно серьёзно, Саша, – он скрестил руки на груди, стараясь выглядеть непреклонно. Вышло так себе. Дёргающаяся бровь и капли пота на лбу здорово портили образ сурового бизнесмена. – Подписывай. Для тебя же лучше.

Я не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на него. Хирург привык оценивать пациента, определять степень его страха. А Дмитрий боялся. Он вонял страхом так густо, что перебивало даже дорогой табак. Только вот боялся он не меня. Он боялся потерять свои деньги, статус и уютную кормушку.

И тут меня осенило. Я ведь знал, где лежат его скелеты. Знал, потому что лично зашивал некоторые из них в шкаф.

Давайте-ка вспомним две тысячи восемнадцатый год. Дмитрий тогда влип в историю с поставками оборудования. Не самое чистое дело, откровенно говоря. Но кто-то очень вовремя подсунул ему нужные контакты, помог «отмыть» каналы и закрыть вопрос.

А потом был случай, когда наш многоуважаемый главврач внезапно решил сменить имидж и засел в закрытом VIP-палате на третьем этаже. Официально – нервное истощение. Неофициально – жуткий отходняк после смеси болиголова с какими-то тайскими таблетками, которые он глотал горстями, пытаясь справиться с паническими атаками. Кто ставил ему капельницы в три часа ночи? Кто вытащил его с того света и придумал легенду для инвесторов? Правильно. Скромный хирург Ким.

А чёрный нал? Те самые конверты, которые аккуратно ложились в сейф за фальшивой панелью в кабинете Дмитрия, ключ от которого он носил не на связке, а на шнурке на шее? Я знал про них. Знал, потому что именно я оплачивал из этих конвертов нужных людей, когда клинику хотели проверить после смерти того депутата. Не мы его убили, конечно, инфаркт, но осадочек остался.

Одним словом, я был не просто хирургом. Я был его архивариусом. Ходячим депозитарием компромата. И Дима явно об этом забыл, решив, что я – просто наёмный работник с прибабахом.

– Знаешь, что мне нравится в хирургии, Дима? – я сделал шаг к столу. Левая рука безвольно болталась, но правая сжималась в кулак. – Предсказуемость. Если ты видишь опухоль, ты её вырезаешь. Не договариваешься с ней, не просишь её уменьшиться, а просто берёшь скальпель. А вот в политике и бизнесе… там всё сложнее. Там люди часто думают, что они хитрее всех. А потом оказывается, что их собственный ассистент уже давно держит пальцы на пульсе.

Дима нахмурился. Он явно не понимал, куда я клоню, но интуиция уже начала ему подсказывать: что-то пошло не так.

– О чём ты, Саша?

– О пресуппозициях, Димочка, – я улыбнулся. Наверное, улыбка вышла той ещё, потому что он невольно отшатнулся к окну. – Это такой психологический термин. Когда ты не утверждаешь что-то прямо, а заставляешь собеседника самому додумать худшее. И он верит этому гораздо сильнее, чем прямому обвинению. Хочешь покажу?

Я подошёл к его столу. Встал совсем близко. Заглянул в его бегающие глаза.

– Я вот сейчас думаю, Дима, – тихо сказал я, медленно подбирая слова, – что произойдёт, если та флешка, которая лежит в моём банковском сейфе, вдруг попадёт в прокуратуру? Ты ведь помнишь ту флешку? С выписками по нашим счетам и расписками в получении? Я там, кстати, фигурирую как консультант. А вот ты – как бенефициар.

Его лицо побелело. Не побледнело, а именно побелело, словно кто-то слизал с него краску. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ему этой возможности. Я включил режим «бормашины».

– Или другой вариант, – продолжил я, перейдя на шёпот. – Что случится, если я позвоню на телеканал и расскажу, как в две тысячи восемнадцатом году главный врач «Медисферы» лежал в собственной VIP-палате с клинической передозировкой, а я откачивал его промыванием желудка? А потом мы вместе прятали анализы. Скандал, Дима. Инвесторы из Москвы будут в восторге. Жена твоя, кстати, тоже.

Он судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся так, словно хотел пробить кожу.

– Ты… ты блефуешь, – голос его дрожал. – У тебя ничего нет. Ты врёшь!

– Возможно, – я пожал плечами, делая шаг назад. Внешне я излучал спокойствие, хотя внутри всё сжималось от мерзкого ощущения собственной подлости. Но отступать было некуда. Позади – пропасть. – А возможно, у меня есть копии карточек с твоими анализами. Копии договоров. Списки людей, которые получали наличные из твоего сейфа за фальшивой панелью. Я ведь тоже совладелец, Дима. Я тоже знаю, где лежат ключи от многих дверей.

Я не угрожал ему прямо. Я просто описывал сценарии. И именно это сводило его с ума. Если бы я орал: «Я тебя посажу!», он мог бы вызвать охрану или засмеяться. Но я говорил о вещах, которые он прятал так глубоко, что само их упоминание вызывало у него панику. Его мозг сам дорисовывал остальные детали. Мой бедный, перепуганный главврач уже сидел на нарах в своих фантазиях.

– Клиника – это моя территория, Дима, – я выпрямился во весь рост. Посмотрел на него сверху вниз. – Я здесь не просто главный хирург. Я – тот, кто держит эту кухню на плаву, пока ты считаешь бабки. Я не собираюсь никуда уходить. Не сейчас. И если ты попытаешься сунуть эту бумажку в прокуратуру, я утоплю тебя ещё до того, как они успеют надеть на тебя наручники. Мы вместе в этой лодке, приятель. И грести придётся обоим.

В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как гной из абсцесса. Дима стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Трусливый, сдавшийся человек, который только что осознал, что его козырь – это просто картонка.

А потом он сломался.

Его руки метнулись к заявлению. Он схватил лист, смял его и с каким-то звериным рычанием разорвал пополам. Потом ещё раз. И ещё. Обрывки бумаги посыпались на пол, словно крупные снежинки.

– Убирайся, – прошипел он, не глядя на меня. – Вон из моего кабинета!

– Рад был пообщаться, Дмитрий Борисович, – я кивнул, спрятал мёртвую левую руку в карман и развернулся к выходу.

Я победил. Выиграл эту мелкую, грязную социальную войну. Но радости не было. Во рту стоял мерзкий привкус желчи. Я только что растоптал человека, с которым работал бок о бок много лет. Шантажировал его. Пугал. И всё ради того, чтобы остаться на рабочем месте, где мне грозила смерть от каждого угла. Ирония – жестокая стерва.

Выйдя в коридор, я прислонился спиной к стене. Ноги стали ватными. Сердце билось неровно, сбивчиво, будто ему не хватало кислорода. Система в углу зрения мигнула, показав скачок давления, но я лишь устало прикрыл глаза. Сколько ещё таких битв мне предстоит? И имеет ли это всё смысл, если мой мозг уже переписывается под какую-то древнюю дрянь?

– Александр Сергеевич?

Я вздрогнул. Открываю глаза. Прямо передо мной, как чертик из табакерки, возникла Света. Она несла огромный поднос с медикаментами, но, увидев меня, тут же притормозила.

– Вы… вы в порядке? – её огромные глаза забегали по моему лицу. – Вы такой бледный. И потеете.

– Всё супер, Светик, – я попытался выдавить улыбку. – Просто жарко. Устал, забегался.

– А-а-а, ну да, – она покраснела, как всегда, и смущённо прижала поднос к груди. – Я вот… тут яблочный сок несла, свежевыжатый. Вам бы поправиться надо! Вы такой худой стали, просто ужас. Если хотите, я могу…

– Света! – резкий окрик раздался с другой стороны коридора.

Мы оба обернулись. Лиза шла в нашу сторону, стуча каблуками по линолеуму. Лицо у неё было мрачнее тучи.

– Света, ты почему не в процедурном? Больные ждут! – её голос звенел от еле сдерживаемого раздражения.

– Ой, я сейчас! – Света пискнула, сунула мне в руки стаканчик с соком, и метнулась прочь, едва не сбив с ног пациента на костылях.

Лиза подошла ко мне. Скрестила руки на груди. Посмотрела на стаканчик в моей руке, потом на меня. В её глазах читалась та самая ревность, которую она так упорно пыталась скрыть за маской профессионализма.

– Сок, значит? – ядовито произнесла она. – Как мило. Она что, вскормит тебя своими руками, если ты заболеешь?

– Лиз, не начинай, – я вздохнул, отпил сок. Холодный, кисло-сладкий. – У меня нет сил на ваши разборки. Мне и так тошно.

– А ты думаешь, мне легко? – она шагнула ближе, понизив голос. – Ты отмахиваешься от меня, как от мухи. Прячешь руку. Врёшь. А эта дурочка бегает за тобой хвостиком и верит каждому твоему слову!

– Лиза, она просто медсестра. Добрая, наивная девочка. Оставь её в покое.

– Я оставлю её в покое, когда ты перестанешь ею пользоваться! – выпалила она и осеклась.

Мы замолчали. Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое. Она была права. Отчасти. Я действительно позволял Свете заботиться обо мне, потому что это было легко. Не требовало отдачи. А Лиза… Лиза требовала правды. А правду я дать не мог.

– Прости, – тихо сказал я. – У меня просто… очень сложный период. Я не хочу никем пользоваться. И тебе не вру. Я просто не могу сказать тебе то, что ты хочешь услышать.

Она несколько секунд смотрела мне в глаза. Потом её плечи опустились. Она провела рукой по лицу, устало вздохнула.

– Ладно, Ким. Играй в свои игры. Только не забывай, что некоторые из нас ещё живые люди. С эмоциями. И с сердцем, которое умеет болеть не только от идиопатической хрени.

Развернулась и ушла. Чёткий стук каблуков постепенно затих в глубине коридора. Я остался один со своим стаканчиком сока, мёртвой рукой и победой, которая оставляла во рту вкус пепла.

* * *

Вечер тянулся как резина. Я бродил по клинике, стараясь не пересекаться с Дмитрием, Лизой и, по возможности, со Светой. Но последняя умудрялась появляться буквально из ниоткуда. То печенье сунет, то плед на плечи накинет, когда я сидел в ординаторской. Лёха смотрел на это с явным недоумением и шептал мне: «Сань, она тебя околдовала. Точно говорю, приворот на манную кашу!».

Я отшучивался. Пил чай. Пытался не смотреть на таймер. Но система висела в глазах назойливой мухой, отсчитывая мои пятнадцать дней.

К концу «дежурства» я окончательно выдохся. Моральные силы покинули меня где-то между обходом палат и разговором с Лизой. Я чувствовал себя пустым. Выжатым. Моя хитрая хирургическая точность в разговоре с Димой отняла последнее. Я стал чудовищем. Таким же, как Марат, только вместо физической силы я использовал чужие секреты.

Выйдя из ординаторской, я направился к лифту. Хотел спуститься на первый этаж, выйти на улицу, вдохнуть холодного воздуха. Может, даже покурить, хотя я бросил лет пять назад. Просто чтобы почувствовать что-то реальное. Что-то живое.

Лифт ехал медленно. Музыка играла какая-то заезженная мелодия из восьмидесятых. Я прислонился к стенке, закрыл глаза. Левая рука ныла тупой, мерзлой болью.

Двери лифта разъехались. Холл первого этажа. Ресепшен уже пустовал, только Инна разбирала бумаги. Я кивнул ей и направился к выходу.

И тут меня ударило.

Сначала я подумал, что это инфаркт. Боль была резкой, скручивающей, она прострелила от затылка до самого копчика. Ноги мгновенно отказали. Я рухнул на колени прямо на холодную плитку холла, хватаясь за грудь.

– Александр Сергеевич! – вскрикнула Инна, вскакивая из-за стойки.

Но её голос доносился откуда-то издалека. Сквозь гул крови в ушах. Сквозь треск и шум, который вдруг заполнил мою голову.

А потом система ударила снова. Только на этот раз не болью. Информацией.

ВНИМАНИЕ!

ИНТЕГРАЦИЯ ПОНИЖЕНА: 30%

ФАЗА ИЗМЕНЕНИЯ МОЗГА НАЧАЛАСЬ

ВЫ НАЧАЛИ ВИДЕТЬ ИХ БЕЗ ВКЛЮЧЕНИЯ ИНТЕРФЕЙСА

Текст мигнул и погас. Боль отступила так же внезапно, как и началась. Я стоял на четвереньках, тяжело дыша, как собака. Пот капал с носа на пол.

«Вставай, сосуд, – голос Старика в голове прозвучал на редкость тихо. Почти сочувственно. – Глаза подними. Смотри».

Я с трудом разогнулся. Встал на колени. Поднял голову и посмотрел на огромное панорамное окно, выходящее на улицу.

Вечерний город. Фонари. Дождь. Люди спешат по тротуарам, прячась под зонтами. Обычная картина. Обычная жизнь.

Но только не для меня. Не теперь.

Я смотрел на прохожих, и мой изменившийся мозг фиксировал то, что раньше было скрыто. Каждый третий. Буквально каждый третий человек, идущий по той стороне улицы, отбрасывал тень. Но эта тень… она двигалась не так.

Женщина с пакетами из «Пятёрочки» шла ровно, а её тень на асфальте вдруг замерла на секунду. Мужчина в костюме, говорящий по телефону, сделал шаг вперёд, а его тень осталась стоять на месте, словно приклеенная, и начала медленно подтягиваться к нему, как резиновая.

Парень в наушниках бежал по лужам, а его силуэт на стене дома растекался чёрной кляксой, шевеля длинными, нечеловеческими пальцами.

Они были везде. Они стояли среди живых людей, присматривая за ними. Выбирая. Ждущие тени.

– Охренеть, – только и смог выдавить я.

Мои колени снова подкосились. Я упал на пол, не в силах оторвать взгляд от окна. Мир, который я знал, рассыпался на куски. Аномалии больше не прятались в моргах и реанимациях. Они были на улицах. Они были везде. И я вдруг понял, с пугающей ясностью, что те самые «сто сорок четыре осколка» – это только начало.

Охота только началась. И я, со своей ледяной рукой и таймером в голове, был в самом центре этого цирка.

Глава 17
Вирус в коллективе

Утро началось с того, что я возненавидел будильник. Не тот, что я разбил о стену, а телефонный.

Разумеется, я его и раньше не особо жаловал, но сегодня этот мерзкий писклявый звук проникал в черепную коробку, как стоматологический бур без анестезии. Я нащупал телефон правой рукой, сбросил «звон» и несколько секунд просто лежал, пялясь в потолок. Левая рука, к слову, лежала вдоль тела совершенно отдельным от меня куском мяса. Холодным, дубовым и абсолютно чужим.

«Доброе утро, сосуд», – бодро пропищал Старик в моей голове.

И как ему не спится? Пенсионер хренов.

Я сел, кряхтя, как древний дед, потёр лицо правой ладонью и скосил глаза на таймер. Красные цифры насмехались: «14 дней 22 часа». Четырнадцать с лишним суток. Мало? Да кому как. Для смертника – целая вечность. Для хирурга с идиопатическим сердцем, за которым охотится древнее зло, так, затяжной прыжок без парашюта. Причём парашют у меня есть, вот только вместо ткани в нём дырки от осколков.

Привычный ритуал: душ, бритьё, попытка согреть левую руку под струёй горячей воды. Руку греть бесполезно. Она оставалась ледяной, кожа серой, а вены… на первый взгляд, они казались темнее, чем обычно. Чуть ли не чёрными. Я списал это на плохое освещение в ванной. Списал и постарался забыть. Самовнушение – великая вещь, между прочим. Без него мы, врачи, давно бы уже все спились или сошли с ума от того, что видим на рабочих местах.

В клинику я приехал пораньше. Город всё ещё был мокрым, серым и крайне унылым. Дождь вроде бы закончился, но асфальт источал запах сырости, а небо висело так низко, что казалось, ткни пальцем, и оно хлюпнет. На парковке перед «Медисферой» было непривычно много машин. И скорая у входа. Мигалка не работала, но сам факт присутствия кареты с цветами кишечной палочки на капоте радовать не мог.

Я влетел в холл и сразу понял: что-то не так. Тишина. Та самая, густая, давящая тишина, которая бывает в операционной, когда у пациента на столе останавливается сердце. Ресепшен работал, Инна что-то печатала, но её пальцы дрожали. Охранник Сергей, тот самый, что стоял у двери реанимации, сейчас сидел на стуле и был бледнее некуда.

– Что стряслось? – спросил я, подходя к стойке.

Инна подняла на меня глаза. В них плескался самый настоящий животный ужас.

– Александр Сергеевич… – она запнулась, комкая в руках бейдж. – Там… в ординаторской. Лёха…

Я не дослушал. Рванул по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Мёртвая левая рука билась о перила, как чужой предмет, но мне было плевать. В голове стучало только одно: Лёха. Только не он.

Дверь в ординаторскую была распахнута настежь. Внутри творился дурдом. Лёха сидел на диване, живой, но зелёный, как марсианин. Он держался за грудь и тяжело дышал. Рядом с ним на полу лежала Света. Милая, добрая Света, которая вчера носила мне чай с ромашкой. Она была без сознания, кожа серая, губы синюшные. Её пульс на шее прощупывался, но был таким слабым и нитевидным, что я едва не заорал.

На стульях вокруг стола сидели ещё трое. Санитар Валера, тот самый, что рассказывал про зелёную дымку, привалился к стене, запрокинув голову. Молодой хирург Паша из травмпункта стонал, обхватив живот. И медсестра из процедурного кабинета Катерина, крупная женщина лет пятидесяти, хрипела, хватаясь за горло.

Картина маслом. Массовое отравление? Или что похуже?

– Лёх! – я подскочил к другу, схватил его за плечи. – Что случилось⁈

– Сань… – он выдавил моё имя, как воздух из проколотой камеры. – Сердце… Оно… Не бьётся. Точнее, бьётся, но… как будто кто-то выжимает из него сок.

Я присел на корточки перед Светой. Проверил зрачки расширены. Дыхание поверхностное. Давление… Я нащупал пульс на запястье. Тридцать ударов в минуту. Брадикардия. Острая сердечная недостаточность.

Но у двадцатидвухлетней девчонки без анамнеза? У здорового, как лошадь, санитара? У Лёхи, который бегает марафоны?

– Отравление? – бросил я Паше.

Тот помотал головой, скривившись от боли.

– Рвоты нет… Живот не крутит. Просто… слабость. И давит здесь.

Он ткнул себя в грудину.

Я выпрямился. Обвёл взглядом комнату. Пять человек. Пять медицинских работника. И у всех одинаковые симптомы. Вирус? Инфекция? Но температура у них не повышена, кожные покровы холодные.

И тут меня осенило. Холодный, скользкий ужас прокатился по позвоночнику.

Вика.

Палата четыреста четыре. Осколок Чумы. Марат предупреждал: токсин сожрёт её изнутри, потому что ему некуда выходить. Я запечатал её. Замуровал. Но аура… эта проклятая аномальная аура прорвала изоляцию. Она просочилась сквозь стены, сквозь вентиляцию, сквозь чёртовы провода! И теперь заражает тех, кто слабее. Тех, у кого стресс. Тех, у кого есть болячки. Она питается ими, как вампир.

Система, словно дождавшись моего озарения, всплыла перед глазами весёлой красной плашкой.

ВНИМАНИЕ!

ОБНАРУЖЕН МАССОВЫЙ ТОКСИКОЗ АНОМАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ

ИСТОЧНИК: АНОМАЛИЯ КЛАССА «ЧУМА» (ИЗОЛИРОВАНА, НО АКТИВНА)

ПОРАЖЕНИЕ: ОСТРАЯ СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ, УГНЕТЕНИЕ ДЫХАТЕЛЬНОГО ЦЕНТРА

ПРОГНОЗ: ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД В ТЕЧЕНИЕ 4 ЧАСОВ БЕЗ ВМЕШАТЕЛЬСТВА

Четыре часа. Пять трупов. И ладно бы просто трупов – это была бы катастрофа для клиники. Но если они умрут от аномального токсина, их тела станут чем? Правильно. Новыми инкубаторами. Новыми бомбами.

– Вызывали скорую? – рявкнул я, оборачиваясь к Инне, которая стояла в дверях, прижав руки ко рту.

– Д-да… – пролепетала она. – Но Дима… Дмитрий Борисович сказал, что…

– К чёрту Диму! – я вытащил телефон. Набрал номер лаборатории. – Срочно везите сюда мобильный ЭКГ! И катетеры!

Пока мы с Лёхой – тот кое-как пришёл в себя, хотя его всё ещё трясло – укладывали Свету на кушетку, в коридоре раздались голоса. Тяжёлые шаги. И запах. Запах казёнщины, дешёвого дезинфицирующего средства и бюрократии.

В ординаторскую ввалилась делегация. Первым шёл Дмитрий Борисович, красный, как варёный рак, и потный. За ним двое мужчин в синих халатах, с чемоданчиками, и женщина с колючим взглядом и планшетом. Санэпидемстанция. Ёкарный бабай. Только их мне не хватало для полного счастья.

– Ким! – рявкнул Дима, словно я лично подложил ему бомбу в унитаз. – Что здесь происходит⁈

– Массовый обморок, – отрезал я, не отрываясь от Светы. Прикладывал датчики ЭКГ к её холодной коже. Линии на экране плясали, вырисовывая жуткую картину: экстрасистолы, блокады. Сердце девчонки умирало. – Острый токсикоз неизвестной этиологии.

– Неизвестной? – женщина из СЭС шагнула вперёд. Она смотрела на меня так, словно я – микроб под микроскопом. Вредный, опасный и подлежащий немедленному уничтожению. – Ким, вы ведь это? Мы получили сигнал. Пять человек с одинаковыми симптомами. Это классика вспышки. Клинику нужно закрывать.

– Клинику закрывать нельзя, – процедил я, глядя ей прямо в глаза. – Это не инфекция.

– А что это? Шутка такая? – она ткнула пальцем в лежащую Свету. – Вы что, отравили персонал больничной едой?

– Если бы я знал, что это, я бы уже лечил! – рявкнул я, теряя терпение. Нервы были натянуты, как струны. Левая рука пульсировала холодом, словно реагируя на напряжение. – Дайте мне пару часов. Я выясню причину.

– Пару часов? – хмыкнула она. – Ким, вы в своём уме? У нас предписания. При массовых отравлениях – немедленная госпитализация и карантин. Всё. Вызываем бригады, развозим людей по больницам, а вашу «Медисферу» закрываем на дезинфекцию.

Закроют. Госпитализируют. И что тогда? Вика останется здесь одна. Без контроля. Без защиты. Когда сюда ворвутся парни в костюмах химзащиты и вскроют палату четыреста четыре, осколок вырвется наружу. И чума, настоящая чума, пойдёт гулять по городу. А я? Я окажусь заперт в какой-нибудь инфекционной коробке, без доступа к лаборатории, без возможности искать осколки. И через четырнадцать дней я просто лопну, как тот бедолага в канализации.

Нет. Этого допустить нельзя.

– Никакого карантина, – я выпрямился во весь рост. Посмотрел на женщину из СЭС сверху вниз. – Вы госпитализируете этих людей, они умрут по дороге. Их сердца не выдержат транспортировки. Антидот должен быть введён здесь и сейчас.

– Какой антидот? – она изогнула бровь. – Вы даже не знаете, чем они отравлены! Анализы будут готовы через сутки!

– Я знаю, что делать, – соврал я. Лицо у меня было каменное. Ни единой эмоции. Только уверенность. Я – хирург. Я привык врать пациентам, их родственникам, а иногда и себе. – Мне нужен лабораторный блок и час времени. Если через час им не станет лучше – забирайте. Но сейчас вы их просто убьёте.

Дима за её спиной судорожно замотал головой, призывая меня заткнуться. Ему было плевать на пациентов – он боялся проверки. Но я не собирался уступать.

Женщина помолчала. Посмотрела на мечущихся врачей, на бледные лица больных. Потом на меня.

– Один час, Ким. И если хоть один из них загнётся – я лично упеку вас за решётку за халатность. И клинику закрою к чертям собачьим.

Она развернулась и вышла, бросив Диме:

– Контролируйте своего врача!

Дима метнул на меня взгляд, полный ненависти. Но промолчал. Выйдя вслед за санэпидемовцами, он прикрыл дверь. Я остался один на один с пятью умирающими и таймером, который тикал у меня в голове.

«Красиво сказано, сосуд, – хихикнул Старик. – Соврал, и глаз не дёрнул. Истинный эскулап! А теперь что? Будешь молиться? Али диагноз какой-нибудь прикинешь?»

Я подошёл к окну. Посмотрел на свои руки. Правая – живая, тёплая. Левая – мёртвая, ледяная. Вены на ней почернели ещё сильнее. Я задрал рукав рубашки. Чёрные линии, как чернила, ползли от запястья к локтю. Они пульсировали в такт моему сердцу. И я вдруг понял. Это не просто кровь. Это уже не совсем моя кровь. Она пропитана осколком. Она – антивирус. Носитель аномалии Контроля – это балансир. Мой вирус может подавлять другие.

Система, словно прочитав мои мысли, выдала очередное сообщение.

РЕКОМЕНДАЦИЯ СИСТЕМЫ:

ДЛЯ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ АНОМАЛЬНОГО ТОКСИНА КЛАССА «ЧУМА» НЕОБХОДИМО ВВЕСТИ ПОСТРАДАВШИМ АНТИТЕЛА НОСИТЕЛЯ.

ПРОЦЕДУРА: СМЕШАТЬ КРОВЬ НОСИТЕЛЯ С ФИЗРАСТВОРОМ В ПРОПОРЦИИ 1:10. ВНУТРИВЕННО, МЕДЛЕННО.

ШАНС УСПЕХА: 98%

ВНИМАНИЕ: ДАННОЕ ДЕЙСТВИЕ НАРУШАЕТ ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ МЕДИЦИНСКИЕ, ЭТИЧЕСКИЕ И ЮРИДИЧЕСКИЕ НОРМЫ.

Я уставился на текст. Вот значит как. Система предлагает мне стать донором. Но не простым. А донором чумы, только в обратную сторону. Ввести мою мутировавшую, отравленную осколком кровь другим людям? Это же… это же преступление. Это вирусоносительство. Это гарантированный арест и пожизненный срок, если хоть кто-то узнает. Если хоть одна капля попадёт в чужой организм, я уже не смогу сказать: «Ой, извините, ошибся».

А если не введу? Они умрут. Все пятеро. А клинику закроют. И Вика вырвется.

– Чёрт с тобой, – прошептал я, обращаясь и к Системе, и к Старику. – Давай.

«Отличный выбор, хирург, – Старик был доволен. – Ты уже не врач. Ты – сосуд. И сосуд должен делиться своим нектаром. Иначе зачем ты нужен?»

Я вышел из ординаторской, оставив Лёху следить за пульсами и давлением, и направился в лабораторию. Путь туда лежал через весь коридор. Время было около восьми утра. Клиника уже просыпалась. Пациенты выходили из палат, медсёстры катили тележки с лекарствами.

И, разумеется, моё внимание не осталось незамеченным.

– Александр Сергеевич! – Света. Ну конечно. Она ещё вчера была бодра и весела, а сейчас… стоп. Света лежит без сознания в ординаторской. Значит, это не она.

Я обернулся. Ко мне бежала Анастасия. Две недели назад она легла к нам с воспалением лёгких. Я её оперировал. Хоть ей и было говорено не покидать палату, но разве она слушалась? Как только сняли швы – носилась по коридору, как угорелая. Халат был накинут на плечи, под ним – слишком откровенная ночная сорочка. Волосы распущены. На щеках – румянец. И взгляд… такой голодный, оценивающий взгляд, от которого мне стало не по себе.

– Анастасия Васильевна, – я попытался обойти её. – Вы почему не в палате?

– Скучно, – она прижалась к стене, блокируя мне путь. Её запах – резкие духи с нотками жасмина – ударил в нос. – Соседка храпит, телевизор не работает. А я слышала, у вас тут какой-то переполох. Может, помочь? Я в универе на медбрата отучилась два курса.

– Вы мне не помощник, – я покачал головой. – Идите в палату. Вам нельзя напрягаться.

– А вы всё такой же колючий, – она приблизилась, её пальцы скользнули по моему халату, прямо над карманом, где пряталась мёртвая рука. – Мне это нравится. Знаете, доктор, плохие парни – моя слабость. Особенно те, которые спасают жизни.

Я отступил. Моё терпение лопнуло. Проблемы с СЭС, умирающие коллеги, таймер – и вот теперь ещё и флирт.

– Анастасия Васильевна, – я посмотрел ей в глаза, и, видимо, в моём взгляде было что-то такое, что её проняло. – Если вы сейчас же не уйдёте в палату, я лично назначу вам клизму размером с пожарный шланг. Ясно?

Она моргнула. Улыбка сползла с лица. Она что-то пискнула и метнулась прочь, шлёпая тапками по линолеуму. Я выдохнул. Бесполезная трата времени.

Но на этом романтическая комедия не закончилась.

Я свернул за угол и чуть не врезался в Севу. Санитар Сева – здоровый детина лет двадцати пяти, работающий у нас на полставки. Вчера он подавал мне инструменты в операционной. А сегодня смотрел на меня с какой-то странной, робкостью.

– Доктор Ким… – он загородил мне дорогу. Руки в карманах, плечи напряжены. – Я тут… ну… в общем, хотел сказать.

– Сева, я очень спешу, – я попытался обойти его.

– Нет, подождите! – он схватил меня за правое предплечье. Сила в его руках была немаленькая. – Я просто… вы так круто того деда оперировали. Басманова. Я смотрел. Ну, в смысле, я всегда смотрю, как вы режете. У вас такие руки… уверенные. Я вот думаю, может, мне тоже хирургом стать? Вы бы могли… ну, поучить меня? Как-нибудь после смены?